Беззвучный режим

— Рванёт. «Не рванёт» — Шибанёт. «Не шибанёт»       Весьма выразительно взглянув на предельно спокойное лицо Ци Паня, Шэнь Цинцю, под конец осени убедившийся в том, что понятия мер предосторожности и техники безопасности ему неведомы, на всякий случай установил вокруг себя охранительный купол: вновь появившийся переизбыток энергии инь давал о себе знать, и пускай кости не ломались с лёгкостью наста на лужах, но на коже под формой на стеблях царапин цвели гематомы.       Молча о них, Шэнь Цинцю злоупотреблял самолечением и ночными охотами, в ходе которых родились многочисленные задумки. Ци Пань их по достоинству оценил. Так они оказались в лаборатории, где пробовали делать заклинания против демонов универсальным, чтобы ими могли пользоваться и обычные заклинатели, и девы Сяньшу. И сам Шэнь Цинцю, разумеется, не привлекая подозрений. Всё же для разных типов энергии требовались в большинстве своём разные заклинания, и культиваторы, которые наблюдали бы за их применением, могли с лёгкостью определить, каким типом энергии обладает ночной охотник, пускай даже сами по себе могли почувствовать лишь объём энергии, — и зря он сейчас обо всём этом задумался, и отвлёкся, и!..       Чёрные сигулы, заключённые в восьмигранник на жёлтом полотне шёлка, заискрились, горло напряглось!       Лабораторию тряхнуло! Ударило в грудь!       Дым повалил клубами, ядрёный, забился в нос, было темно, зажмуренные глаза заслезились, и сгорбившийся Шэнь Цзю чисто по памяти дошёл до двери! Толкнул.       Вывалившись из лаборатории на морозный воздух, он рухнул на покрытую инеем жухлую траву, судорожно кашляя и пытаясь отдышаться. Гуй! Что не так, не было же ошибок в сигнатуре! По расчётам всё должно было быть верно!       Глядя на лабораторию, стены которой изнутри были исписаны защитной вязью и только оттого продолжали стоять, передёрнувшийся от холода Шэнь Цинцю видел, как из дверного проёма валил горчичного цвета дым, и, спешно проверив форму на целостность, потянулся к мешочку-цянькунь, чтобы достать подбитый мехом дасюшэн. Да… Так лучше.       Окна распахнулись, и почти вывалившийся из них Ци Пань затрясся в кашле перед тем, как отдышался и, глядя на небо, начал подводить итог эксперимента: «Из совокупности эмпатически зафиксированных нами факторов можно сделать вывод…»       Они облажались.       Давайте называть вещи своими именами.       Ограничившись выразительным взглядом, подметивший порчу чужой одежды, продевший руки в рукава собственного дасюшэна Шэнь Цинцю увидел взмах и движения губ: «Возвращайся».       Сигулы на чужих запястьях, которые были заметны и прежде, позволили потушившему заклинание Ци Паню не убиться — лишь остаться с обнажёнными по плечи мускулистыми руками, на которых висели лоскуты испорченной одежды. На предплечьях, прежде скрытых под рукавами и наручами, Шэнь Цзю, к своему вящему потрясению, увидел набитые рукава: переплетающиеся татуировки, идущие от запястий и теряющиеся под уцелевшими частями одежды, и реакция Шэнь Цинцю была весьма ясна: — Вау.       Глянувший сначала на него, затем проследивший за его взглядом и осознавший причину удивления Ци Пань неловко улыбнулся и, убрав с лица длинную чёлку, пояснил: «Последствия юношеской дурости, протеста и жажды привлечь внимание. Главное, Учителю о них не говори. И моим родителям».       Угу. И вообще сделай вид, что ничего не знаешь, в общем, как обычно.       Войдя обратно в лабораторию, по полу которой стелился грязно-жёлтый дым, а рабочий стол чернел от сажи прямо в том месте, где прежде лежал талисман, Шэнь Цзю увидел, как грудь оглядывающего всю эту красоту Ци Паня приподнялась в тяжёлом вздохе. Потянувшись к одному из многих собственных мешочков-цянькунь на поясе и достав оттуда запасной верх формы, старейшина переоделся. Поймав удивлённый взгляд Шэнь Цинцю, спросил: «Что-то не так». — Ты всегда носишь с собой запасную одежду? — на что Ци Пань глянул с толикой зависти и умиления, как старый солдат на молодого чинушу, не нюхавшего пороха, и ответил: «Желаю тебе никогда не узнать, как я научился всегда и везде носить с собой запасной комплект одежды, сухпаёк, воду, медикаменты, шатёр, ножик, лом, маленькую лопату…»       Знакомо звучит: у Шэнь Цзю в бродячие годы был похожий. «…и всё в двух экземплярах». — Один вопрос, — привлёк Шэнь Цзю внимание начавшего убирать обрывки ткани и осколки стекла со стола Ци Паня, а, увидев его кивок, спросил: — Часто приходилось пользоваться? «В годы учёбы настолько часто, что вода не успевала начать тухнуть».       Звучит жизнеутверждающе. Как бы им не пришлось всем этим добром воспользоваться сейчас, с учётом сотворённого: Шэнь Цзю уже и не помнил, куда собственный «экстренный чемоданчик» дел.       Намётанным на Аньдин взглядом оценивая, какие стройматериалы им потребуются, в каком объёме и сколько времени понадобится на починку, Шэнь Цинцю, осознающий, что за шичэнь, как бывало прежде, им последствия провала не убрать, а на свой бывший пик за бесплатной рабочей силой идти чревато, подвёл безрадостный итог: — Управимся за двое суток, если поторопимся. Лорд Ван вернётся к вечеру…       Ци Пань посмотрел на него как на врага народа. «Ты ведь не собираешься к нему идти и каяться. Нет, даже не думай. Хочешь, чтобы с нас кожу пластом сняли, а потом заставили на неё же кровью переписывать "Дао дэ цзин"».       Да ладно, неужели всё настолько плохо? Они же здание не с фундаментом снесли. — Не думаю, что всё столь серьёзно, — не согласился старающийся ничего вокруг не касаться Шэнь Цинцю, но Ци Пань предупредил его: «А ты вспомни, в Библиотеке Бамбуковых анналов в отделе учебных пособий много текстов на пергаменте».       Живо представив себе, что используемые детьми учебники были написаны кровью на дублёной коже их предшественников и собраны заботливой рукой Ван Иляна, Шэнь Цзю понял, что с добровольным признанием никуда не пойдёт. Однозначно.       Вопрос, куда он тогда пойдёт, разрешился быстро: «Летим сначала на Байчжань, оттуда на Сяньшу. Если успеем до возвращения дяди, считай, выжили».       С этими словами Ци Пань подхватил стоящий у стены меч и легко вынул его из ножен. Всё ещё плохо знакомый со «специями» местной кухни Шэнь Цинцю нехотя потянулся к ворчащей Сюя, пусть и не понял, чем им Саният Илэ поможет? Новую лабораторию поставит?       Спросив об этом напрямую, он получил потрясающий в своей простоте ответ повернувшегося через плечо Ци Паня: «Запомни. Если ты понимаешь, что всё хуже некуда, что дядя будет рвать и метать, никогда не идти каяться, никогда. Всегда лети на Сяньшу и проси шиму пригласить дядю на вечерний чай».       Так вот в чём!.. Судя по масштабу устроенной разрухи, там точно не чай. Или не только чай.       Качая головой, вышедший на улицу Шэнь Цзю встал на меч и аккуратно взлетел. Солнце поздней осени грело слабо. Вдали у подножия пиков Тяньгун был виден город с крошечными домиками, людей так и вовсе было не разобрать — лишь их неторопливое движение. Чернозёмные городские дороги превратились от нескончаемых ливней в озёра липкой грязи, и если в горах температура уже упала ниже нуля и землю схватили крепкие заморозки, а пруды были скованы корочкой льда, то на равнине, когда Шэнь Цзю туда спускался, из его рта вырывались лишь полупрозрачные клубки пара.       Следуя за уверенным в своих действиях старейшиной Ци, но в значительно более медленном темпе, вдыхающий морозный высокогорный воздух Шэнь Цинцю умом понимал: слова тех, кто царит в сердце, всегда весомы и порой перебарывают глас разума. Однако тревога всё равно щекотала изнутри.       Подлетая к пику Байчжань, чтобы, как выразился Ци Пань перед взлётом: «Уладить некоторые могущие возникнуть вопросы», — и выглядывая среди фигур тренирующихся воинов внизу один силуэт, Шэнь Цинцю вспоминал, как во времена правления старшего сына Лю Бана один из сановников был оклеветан.       Страшно разгневанный император отдал его на расправу и намеревался казнить, и тогда оболганный сановник, находясь в критическом положении, добился аудиенции у учёного мужа Хуна, любимца императора и, начав свою речь с заявления: «Все в Поднебесной знают, чем вы заслужили любовь правителя», — достиг того, что ночью за него замолвили слово перед — или под? — императором, и к утру тот изменил своё решение.       Поглядывая на вовсю метелящего соперников дальнего потомка героя тех дней, Шэнь Цзю подумал было: интересно, с Лю Цингэ так получится договориться? — но в тот же миг отмёл мысль как бестолковую.       Всё же не все его отпрыски… тьфу ты! Предки шли на поводу у собственных любовников.       Взять того же Дэн Туна, который явился уже младшему сыну Лю Бана во сне с распоротым сзади халатом! На зависть многим он сопровождал императора в выездах и спал с ним на одной постели. Любовь и милости, которыми жаловал его Вэнь-ди, были ни с чем не сравнимы! Однако любовь любовью, но границы должны быть: тогда действующий главный советник, человек свирепого нрава, честности и рвения, пришёл во дворец, а Дэн Тун, сидя сбоку от занимающегося делами управления императора, вёл себя очень развязно и фамильярно. Окончив свой доклад, главный советник, поглядывая на обнаглевшего государева любовника, высказался: — Когда вы, Ваше величество, испытываете расположение к приближённым, вы даёте им богатство и знатность, но нельзя не соблюдать придворный церемониал.       Однако Вэнь-ди тут же попросил: — Больше ничего не говорите, я сам с ним разберусь, по-домашнему.       Но только главный советник эту просьбу не просто проигнорировал — он поступил ей прямо наперекор. Когда дворцовый приём закончился и он вернулся в свою резиденцию, тут же направил предписание Дэн Туну, обязывая прибыть, с предупреждением, что если он не явится, то будет казнен. Дэн Тун перепугался, пришёл к Вэнь-ди и рассказал об этом, но император казался равнодушным. Горемыка был вынужден плестись в палаты главного советника, где снял головной убор и обувь и, склонив голову, попросил прощения, однако теперь уже главный советник сидел непринуждённо, намеренно не соблюдая этикета, и, ругая его, сказал: — Дворцовые покои — это покои самого императора-основателя Хань, Лю Бана. Вы, Тун, лишь мелкий чиновник, а усевшись в верхней части зала, вы проявили высшую степень непочтительности и подлежите казни. Слуги! Отрубите ему голову!       Виновный непрестанно отбивал поклоны, и с его лба уже закапала кровь, но главный советник остался непреклонен. Тем временем Вэнь-ди рассчитал, что любовник уже будет поставлен в отчаянное положение, и послал человека с высшим повелением призвать к себе Дэн Туна и с личным распоряжением главному советнику: «Этот приближённый меня забавляет, прошу освободить его!»       Когда Дэн Тун вернулся, он бросился на грудь Вэнь-ди с плачем: «Главный советник чуть было не убил меня!» — после чего император утешал и ласкал его ночь напролёт.       Кровь не водица, и, вспоминая Дом песен в Янчжоу, можно было легко догадаться, что пристрастия венценосные братья переняли от своего папаши.       Лю Цингэ чихнул!       Разорвав дистанцию с последним оставшимся на ногах противником, он только сейчас встретился глазами с успевшим десантироваться с меча и теперь стоящим в первом ряду зрителей Шэнь Цинцю.       Без слов кивнув в знак приветствия, смущённый Бог Войны получил: — Кто-то вспоминает? — ехидно предположил Шэнь Цинцю, обмахнувшись веером, в ответ на что увидел заалевшее лицо и второй кивок и начал задумчиво оглядываться по сторонам.       Ученики всех возрастов отрабатывали удары, занимались комплексом физических упражнений или спарринговались с адептами, собрав вокруг себя группу зрителей: на Байчжань существовала практика обучения путём наблюдения за чужими боями. Ни лорда Байчжань, ни Госпожи-основательницы Сяньшу видно не было. Повсюду хризантемы пленительно поблёкли, последние листья и первые снежные хлопья кружились в воздухе, не в силах противостоять внезапным порывам ветра, — право, более прелестной картины и вообразить невозможно. Глубоко вдохнув аромат, Шэнь Цинцю скрыл лицо за веером и посмотрел на поймавшего его взгляд Лю Цингэ…       За миг до того, как тот оступился. Бог Войны. Оступился и едва не получил от Цзи Цзюэ мечом в горло, но при этом у него стало такое выражение лица!..       Минус сто баллов крутости, но… ладно — плюс десять к милоте.       Следящие за ходом боя ребята — в массе своей те, с кем Шэнь Цинцю общался ещё со фронта, — вокруг заухмылялись, словно мысли его услышали, Фэн Шуан подскочил и уселся прямо на низкие ветви растущей рядом сливы, а его сосед предположил: «Это у шисюна Лю на кошачьих аллергия». — В таком случае мне лучше не приближаться, — решил вслух прислонившийся к стволу мэйхуа Шэнь Цзю, и, тем рефлекторно обезопасив спину, спрятал собственную усмешку за веером со словами: — Иначе, по вашим версиям, у него начнётся удушье.       И пока Лю Цингэ всецело предавался «аллергии», чудом больше не прерывая боя, начитавшийся самых разнообразных историй о любовных похождениях его предков Шэнь Цзю вспоминал любимца уже внука Лю Бана, с которым император не желал расставаться ни днём, ни ночью, позволял спать в своей постели, ценил в высшей степени и любил настолько, что создал Музыкальную палату, где собирали музыку и поэзию со всех концов страны и на их основе создавали новые произведения.       Сегодняшний музыкальный канон, между прочим! Весь пик Цинцзин его учит.       Впрочем, больно многие в достославном клане Лю со вполне прозрачными намерениями смотрели на юг в сторону учёных юношей и мужей — прямо фетиш какой-то!       Вновь покосившись на Лю Цингэ, припомнивший и за ним не одну пару грешков Шэнь Цинцю смерил его подозрительным взглядом, но собственные пьяные выкрутасы на Празднике хризантем по сей день заставляли покрываться пятнами стыда, хотя к пресловутому Лю Цингэ не было никаких претензий. Он был предельно корректен. Впечатления от того дня, подпитываемые частыми совместными ночными охотами, вылазками и посиделками когда в уютной тишине, а когда за неторопливыми разговорами на военные и охотничьи темы, перемежающиеся вкраплениями обсуждений приключенческих повестей и исторической литературы, в большинстве своём состоящей из описаний театров военных действий или великих личностей, вызывали совершенно неизъяснимые чувства.       Думая об этом, оглядевшийся и не увидевший старейшины Ци Шэнь Цинцю укутал кисти мёрзнущих рук в рукава расшитого серебром парчового дасюшэна, изнутри полностью подбитого теплейшим и мягчайшим мехом королевского медведя-соболя Северных Пустошей, шкуры освежёванных особей которого шиди Лю в своё время добыл и оставил прямо под дверью в комнату Шэнь Цзю в общежитии. Первым с утра увидевший это безобразие Хэ Син припомнил поездку в повозке с фронта, где Шэнь Цзю обещал окрутить самого крутого на районе альфа-самца, чтобы тот таскал демонов к порогу… В общем, пришлось затыкать приятелю болтливый рот и, игнорируя намёк на заигрыш, нести почти невесомые белоснежные шкуры в город. Утеплённый дасюшэн из самого ценного в Северных Пустошах меха был пошит как раз к первым заморозкам, так что шиди Лю с миссией справился, чем заработал в его глазах пятьдесят баллов доверия.       Однако не успел Шэнь Цинцю задуматься о том, что на самом деле анализировать не хотел из-за неготовности к выводам, как спарринг завершился.       Проигравший пусть и не всухую, Цзи Цзюэ первым подковылял к зрителям и выхватил у товарища кожаный бурдюк с водой! Пышущий жаром, потный, взмыленный, дышал паром и всё косился на внешне источающего равнодушие Шэнь Цинцю. Откупорил протянутый бурдюк. Все незаметно приготовились, Шэнь Цинцю скрыл лицо за веером, и лишь Фэн Шуан заботливо посоветовал: «Пей спокойно», — но кому он это говорил?       Вояка жадно присосался к горлышку!       И прыснул!!!       Вино, как из пульверизатора, окропило плац, спасибо, что прозрачные капли попали на близ стоящих, — а тем что? Все хохотали!       Цзи Цзюэ вытаращился, откашливаясь и с трудом соображая, что стряслось, а когда до него дошло, гавкнул Шэнь Цинцю в лицо: «Твоя идея».       Тот лишь скрыл лицо за веером. Забросив руку дураку на плечо, его шиди выхватил бурдюк со словами: «Ты чего как новобранец попался-то. В этом году на адепта норматив сдавать, а всё ещё…» — Лю-шиди ждёт следующую жертву, или у него развился страх толпы? — между тем уточнил Шэнь Цинцю.       На это вытянувший шею сосед — в своё время шесть раз побывавший на медкойке в его «приёмном отделении» в критическом состоянии, а в перерывах с высунутым языком безуспешно выискивающий «попорченных» развратником Шэнь Цзю девиц — пояснил: «Кажись, он отчихивается, чтобы ты больше такого позора не видел».       Нашёл чем опозориться… Не успел Шэнь Цинцю далеко отойти от веселящихся полудурков, как вдруг свора молоденьких борзых, видно только недавно принятых на пик, трусцой подбежала к нему и, высунув языки, попыталась было начать тявкать. То бишь качать права. Из всего их лая он разобрал лишь: «Мы сейчас будем спарринговаться с шисюном, куда ты… вы… лезете. Книжнику не место среди воинов».       Недобро сощурившийся Шэнь Цинцю уже хотел ответить колким: «Из хорошего железа не делают гвозди, из хороших людей не делают солдат», — но портить отношения с целым пиком Байчжань одной фразой ради унижения парочки зарвавшихся щенков?.. Несоизмеримо.       Однако оставшиеся позади ребята, заметившие происходящее, подошли ближе в ожидании ответа, один из них перехватил направившегося в их сторону Лю Цингэ.       Хотят хлеба и зрелищ? Или доказательства силы?       Даже глазом не моргнув, старший адепт пика Наук и Искусств раскрыл веер и холодно спросил у скалящихся щенков: — Многие младшие ученики пика Байчжань известны как большие смутьяны и сумасброды, глупцы и грубияны. Вы осознаёте причину?       Куда им.       Стоят, оборванцы, вся форма в осенней грязи, нагло и боязливо дыбят шерсть на загривке, позоря пик Ста Битв. Их бы Лю Цингэ сдать, чтобы профилактические колотушки выдал, а ещё лучше в бой бросить, чтобы по всем камням и когтям протащило, как их шисюнов, так нет. Всё самому делать приходится, всё самому…       Глядя на мэйхуа, чьи изогнутые ветви символизировали клеть с железными прутьями, что удерживала укрощённого дракона, не меняющий задумчиво-хладнокровного лица Шэнь Цинцю произнёс: — Каждый из вас знает, что благородный муж должен быть человеколюбив, правдив и прям, твёрд и мужественен. Этому учит школа воинского искусства и военной философии Ста Битв, но кто из вас слышал шесть фраз о шести пороках?       Щенки заозирались друг на друга, начали топтаться с лапы на лапу, а захлопнувший веер Шэнь Цинцю бесстрастно и хлёстко раскрыл вопрос: — Любить человеколюбие и не любить учиться — порок в том, что это ведёт к тупости. Любить правдивость и не любить учиться — порок в том, что это ведёт к нанесению ущерба самому себе. Любить прямоту и не любить учиться ведёт к грубости. Любить твёрдость и не любить учиться ведёт к сумасбродству. Любить мужество и не любить учиться ведёт к смутьянству. Любить мудрость и не любить учиться ведёт к тому, что человек разбрасывается. Вот шесть пороков, которые властвуют над вами.       В первый миг растерявшиеся оборванцы опять перемялись с лапы на лапу, потолкали друг друга в бок на предмет поиска самого смелого, который выпятил куриную грудь и заявил: «Это всё для таких читалок и игралок, как вы, вся эта учёба, это всё не нужно. Настоящий воин должен уметь сражаться, а не…»       И заткнул рот.       За спинами прижавших уши к голове и переставших скалить клычки мальчишек возникла прямая и опасная, как оголённый меч, фигура Бога Войны, который коротко изрёк: «Шэнь Цинцю прав, и вам стоит вырезать его слова на сердце, а заодно запомнить: отправить в бой людей, не получивших подготовки, — значит расстаться с ними. Никто из вас не увидит ни демона, ни мертвеца, пока не вызубрит нужную в бою теорию в учебном зале».       Хм. Разве шифу Ци не бросает учеников в бой после первой лекции? Или… Должно быть, это те самые новички, пришедшие на Байчжань в прошлой декаде. Значит, у них всё впереди. — Ну что ты, шиди Лю, — привлёк внимание к себе Шэнь Цинцю и, позволив себе добавить яд в ледяную улыбку, от которой сбледнувшие сопляки поёжились, едко произнёс: — Не стоит долго держать воинов за учебным столом. Бездумно читать книги и не уметь применять их сослужит плохую службу, ведь тогда они уподобятся Чжао Ко, что только на бумаге сражаться и умел, а в реальном бою против Бай Ци довёл собственную армию до полного разгрома.       Однако Лю Цингэ был несгибаем: «Пусть так, но ты не слышишь их хвастливых выкриков о собственной готовности "пасть в бою". Молчи».       Последнее явно адресовывалось что-то вякнувшему малолетке, которого один взгляд Бога Войны прижал к полу не хуже громоздкой лапы. Казалось, имей Шэнь Цзю слух, он бы услышал скулёж. Его ведь издают собаки под взглядом вожака? «Готов идти на фронт, значит. Прекрати говорить о войне столь легкомысленно и запомни слова Чжао Шэ: "Война — это смерть"».       От прошедших ту войну адептов и учеников, что следили за их разговором, пошли волны сумрачного согласия. Всё. Сопляки сегодня же отправятся в бойню, а завтра либо добровольно домой, либо в библиотеку.       Один из мальчишек посмекалистей неловко потянулся было, чтобы дёрнуть застывшего ледяной статуей Шэнь Цинцю за рукав, но его вовремя удержали стоящие рядом ребята постарше словами: «Без пальцев останешься».       И верно — Сюя уже показала тонкую полоску лезвия.       Лишь после того, как один из адептов указал мальчишке на это, он шустро убрал руки за спину и уже так спросил: «Кто такие Чжао Ко, Чжао Шэ и Бай Ци». — Чжао Ко — это генерал, который руководил войсками царства Чжао в битве при Чанпине, — спокойно ответил Шэнь Цинцю. — Его отец, Чжао Шэ, был опытным стратегом, но погиб, и именно из-за взявшего на себя командование Чжао Ко царство проиграло, из-за чего его запомнили как худшего стратега в истории Поднебесной, а Бай Ци, который одержал победу, как «мясника по человечине».       И, глянув на кивающих болванчиками мальчишек, не удержался: — О подробностях тех славных дней можешь спросить лордов Цинцзин и Цяньцао, — с ноткой мстительности добавил он, на что покачивающий деревянным протезом Фэн Шуан уточнил: «Так мстить слишком жестоко. Ты ведь их сейчас завуалированно на казнь отправил».       Шэнь Цинцю едва сдержал усмешку-оскал, но бровь всё же изогнул. Фэн Шуан поднял руки вверх и добавил: «Я в философии так себе, плаваю откровенно, но помню, что, согласно концепции позднего легизма, тяжесть наказания определяется шкалой преступлений. Если хотя бы однажды, применяя закон, тяжело наказать за лёгкие проступки, откуда тогда народ будет знать, как поступать. Так что». — Что? — издевательски переспросил Шэнь Цинцю. «Может, не будем посылать дурака к шибо Вану, это ж хуже варки живьём или прогрызания нутра крысами». — Отнюдь, — расщедрился он на холодную улыбку. — Их скорее направят переписывать «Искусство войны» собственной сцеженной кровью на коже, снятой с их же спин, — и, глянув на посеревших детишек, добродушно пояснил: — На Цинцзин много трактатов на пергаменте.       Пока пришибленные малолетки вокруг впитывали в себя информацию, уже явно представив вместо пика Цинцзин филиал Бездны, а лорда Цинцзин не благонравным учёным мужем, а чудищем, пожирающим детей живьём без соли и перца, довольный произведённым эффектом Шэнь Цинцю увидел вышедшего из Дома дикой сливы Ци Паня и обнажил Сюя. Однако прежде, чем тот дошёл до него, а начавшие расходиться байчжановцы потащили струхнувших щенков за шкирки тренироваться, по правую руку возник не желавший говорить при свидетелях Лю Цингэ с вопросом: «У тебя проблемы». — Иначе бы я здесь не был, — скривился Шэнь Цинцю, крутя веер в руке, и под помрачневшим взглядом отмахнулся: — Мелочи. Не стоят внимания.       В подробности вдаваться не хотелось, а косящиеся на них и ушедшие недостаточно далеко байчжановцы явно думали что-то не то. Лю Цингэ не помогал им вернуться в нужное русло мыслей, продолжив: «А помимо этой мелочи есть дела».       Задумавшись, потому что дел было немало, Шэнь Цинцю в итоге отшутился: — Издевательство над детской психикой считается? «Нет. Переплюнуть Ван-шибо у тебя всё равно не выйдет».       Припомнив парочку случаев, Шэнь Цинцю был вынужден признаться: — Тут согласен.       И, не удержавшись, смахнул с волос снежные хлопья, перед тем как подначил: — Но попытаться-то стоит. Вдруг получится, и по вечерам я буду купаться в бадье, наполненной детскими слезами? Как тебе картина?       Судя по выражению лица, Лю Цингэ не поленился и во всех красках представил себе эту мечту садиста. Однако густой румянец, начавший заливать его до корней волос, оказался внезапен. Потом чудной красоты лицо вдруг побледнело, а следом вновь зарделось. Вид у Лю Цингэ стал довольно жалкий — минус ещё сто баллов крутости и плюс десять милоты.       Такими темпами их РПГ-шутер скоро превратится в отомэ.       Хлопнувший Бога Войны по плечу и перебросивший через то руку адепт, нарывавшийся на спарринг, нашёлся с комментарием: «Всё-таки аллергия». «Да иди ты…»       Невнятный бубнёж сквозь едва разлепляемые губы показался слишком грубым, — наверное, Шэнь Цзю ошибся в прочтении, Лю Цингэ не мог так сказать. Лю Цингэ вообще никогда не ругался — вот что значит аристократ по крови. «Ты смотри, шисюн, мы ж завидуем».       Лицо Лю Цингэ сплошь залилось густой краской; казалось, его незыблемое самообладание окончательно дало трещину — в смятённом взгляде отразилась настоящая буря чувств, чем не преминул воспользоваться товарищ: «Ты, если что, не подумай, что мы что-то не то думаем. И всё ж, как говорит шицзе: "Три случайные встречи, пять свиданий, и вот вы уже близкие люди, хотя и не супруги!"»       Миг — брызнули искры! Обнажившиеся мечи скрестились, и двое адептов, как в омут, нырнули в бой. Не имея больше возможности наблюдать за боем и бестолковыми подколками парней, махнувший на них рукой Шэнь Цинцю вновь вскочил на меч, увидев отмашку Ци Паня. Не до планов на выходные сейчас — с текущими бы проблемами разобраться.       Долетели до Сяньшу они быстро и легко — второй круг веселья начался позже.       Заметив старейшину Ци издалека, только-только отпустившая тренирующихся с мечами учениц княжна Саният захотела было затеряться в их облачке, но, осознав, что её уже заметили, как-то несколько обречённо прервала попытку бегства.       Первым спустившийся на землю Шэнь Цинцю приветствовал мазнувшую по нему взглядом и в знак приветствия опустившую ресницы Саният Илэ и встал так, чтобы максимально полно следить за диалогом, который начался с того, что княжна мягко и настороженно поприветствовала подскочившего к ней Ци Паня, который попросту схватил жену своего наставника-воспитателя за руки!       Схватил!       Эту неприкасаемую женщину! За руки, за обнажённые запястья! И с мольбой во взгляде обратился: «Лэ-эр, спасай».       Лэ-эр?       Спасай?! На «ты», стоп, что он не знает?       Словно ничего не заметившая госпожа-княжна Сяньшу мягко высвободила руки и, оглянувшись по сторонам, точно боящаяся быть пойманной на тайном свидании, так, нет, стоп! Шэнь Цинцю встряхнул головой.       Он уже и сам начинает думать как окружающие — тяга к придумыванию несуществующих романов явно передаётся среди заклинателей воздушно-капельным путём.       Стоило начать иначе: явно зная, зачем они пришли, госпожа-княжна Сяньшу с обречённостью во взгляде, что резко контрастировала с надеждой в глазах старейшины Ци, вопросила — нет, не получается у него при взгляде на происходящее удерживать серьёзный тон и с трудом удаётся даже удерживать лицо: «Скажи сразу, все живы».       Старейшина Ци оскорбился. «Безусловно. Все живы. Не всё цело, вот в чём беда».       Кивнув, госпожа-княжна продолжила аккуратно уточнять детали: «Крыша на месте. Стены стоят». «Даже не задеты, подкрасить слегка, и как новые будут».       Судя по тому, как женские плечи слегка расслабились, выдавая облегчение, бывало и похуже. «Оборудование лабораторное пострадало». «Оно моё, так что неважно». «Фундамент цел».       А вот здесь старейшина Ци уклончиво ответил: «Я не возьмусь с уверенностью утверждать…»       Рано расслабившаяся госпожа-княжна напомнила: «Твой дядя собственноручно нанёс на стены лаборатории сигулы на шести языках, на шести, Пань-эр».       Кого бы это остановило! Ци Пань, кажется, запел соловьём и засверкал фанатично сияющими глазами: «Понимаешь, там такое дело, Шэнь Цинцю предложил потрясающую задумку, серьёзно, просто огонь…» «Точно, вас же теперь двое…»       Обречённый взгляд нашёл пока что притворяющегося ветошью Шэнь Цинцю. Так и подмывало ковырнуть землю носком белого сапога. Выглядело так, словно их усилия не складывались, а возводились в степень.       Выслушав печальную исповедь, Саният Илэ задумалась. «Боюсь, если господин увидит подобное, его гнев сокрушит Небеса. Скажите, вы успеете прибрать беспорядок до утра».       Старейшина Ци истово закивал раньше, чем кто бы то ни было понял суть вопроса. — Да как мы успеем? — призвал Шэнь Цинцю окружающих к здравому смыслу, но на него цыкнули: «Успеем. У нас выбора нет. Поверь».       Саният Илэ всерьёз кивнула.       Во что он вляпался… «Ждите своего Учителя поутру уже на плато для утренних медитаций и не забудьте приготовить чай "Красная слива на берегу реки Девяти изгибов"».

***

      В царстве Людей время уже должен был румяниться закат, но в землях Западных лесов, где некогда правил Мэнмо-цзюнь, а ныне царило запустение, ещё даже не начало темнеть. Сам воздух казался иссушающим.       Пробыв здесь уже не одну стражу, Ван Илян продолжал ощущать головокружение, словно от резкого перепада высоты. Это чувство возросло, когда он попытался было подняться с ковров, усыпанных ароматными цветами, и услышал сбоку голос, полный томления: — Уже уходишь, Лянь-Лянь? К чему такая спешка, ведь дома тебя ждёт лишь холодное одеяло и подушка. — В Бамбуковой хижине нет спальни, — только и произнёс он, взглянув на подходящую ближе демоницу-соблазнительницу.       Походка её, как дымка, как дымка, легка, идёт от бедра, всё тело — сплошь манящий нежный свет, и, кажется, ни косточки в нём нет — что удивляться тому, сколько мужчин погибло в её объятиях?       Мэйинь — верховная демоница-соблазнительница, знакомая Ван Иляну уже не первый век, была верным источником информации, но в то же время он никогда не мог быть уверен, что сказанное им в её пещерах не уходит в чужие руки. Их связывало немало, но не так уж и много: стабильная взаимопомощь, некогда скрашенная долгой любовной связью.       И брак Ван Иляна его брошенная любовница не оценила.       Сегодня Мэйинь и сама могла похвастать бессчётным количеством мужей и любовников, хотя, когда они с Ван Иляном были близки, мужчин, кроме него, у неё практически не было. Не требовались. Может, поэтому даже в деловом разговоре её поза выгодно подчёркивала крутые изгибы талии и бедра, подобные горному пейзажу в дымке утреннего тумана. Вот и сейчас, изогнувшись ивовой лозой на ветру, она опустилась подле и обняла его за шею, прижавшись со спины пышной грудью, и, потираясь щекой о плечо, томно зашептала: — Не желаешь изменять ей? — острые ноготки зашагали по шее и линии челюсти. — Ну что же ты… Разве может изменить какой-то отросток на теле? Изменить может лишь душа, а душа у тебя верная… Мне же будет достаточно и отростка.       Зная, что демоны плохо распознают намёки и те нужно делать насколько возможно прозрачными, накрывший чужие пальцы и отнявший их от своего лица Ван Илян равнодушно ответил: — Мэйинь, я не хочу портить наши с тобой отношения твоей несвоевременной смертью. — Хочешь к ней? — хлестнул голос раздражением и ревностью.       Тело, что прижималось к его спине, начало меняться. Становиться хрупче, миниатюрней… — Не смей! — рыкнул он! — Я чую твой голод, мой господин, — прямо над ухом раздался шелест степных ковылей.       Нежная рука скользнула по его вздымающейся от злости груди, спускаясь вниз по животу и разводя полы одежд. — Ты хочешь женщину, бессмертный мастер Ван, — довольно пел на ухо желанный голос обманки, совершенно не попадая в интонации и тем стремительно раздражая. — После битвы у Хуанхэ прошло уже полгода, но ты всё ещё не восстановил свои запасы ци и не сильнее своих учеников, но разве Она помогла тебе?       Мягкий голос, подобный окатанному жемчугу, росою падал на цветы и на ковры, не достигая его слуха. Рука достигла чресл.       Пошарила. — Ты не хочешь меня! — обиженно вскрикнула Мэйинь уже своим голосом и приняла подлинный облик.       Ярко вспыхнувшие потайные источники света в каменных стенах пещеры озарили оскорблённую демоницу, позволяя вволю полюбоваться нежной белой кожей. Вид Мэйинь был донельзя обиженный, отчего задумавшийся было над тем, где искать иного информатора взамен чуть было не нарвавшейся демоницы, Ван Илян оправил одежды и с лёгкой шутливостью, полной предупреждения не ходить больше по грани, спросил: — Ты только сейчас это поняла? Тебе стоило сделать этот вывод больше века назад, — но Мэйинь безрассудно и ревниво шагнула к самому краю, бросив фыркнувшему Ван Иляну в лицо ворох цветов с ковра: — Лянь-Лянь, ты предатель! Как ты мог выбрать её, как мог?! Твоя жена бы не замёрзла и в Северных Пустошах! Как ты не дрожишь от холода, погружаясь в неё?! — Уймись, — жёстко потребовал он, отряхивая с плеч лепестки.       Демоница-соблазнительница, добившаяся власти в царстве Демонов и верховенства над своим видом в том числе благодаря поглощению его энергии в прошлом, сейчас бесилась — тем более что сяо Лэ здорово прижала ей хвост в последние годы. — Не заставляй меня пожалеть о том, что не прикончил двести лет назад и сегодня покрываю норы твоих подопечных в царстве Людей, — напомнил Ван Илян условия их сделки и, всё ещё видя, как кривятся женские губы, добавил: — И замечу, сяо Лэ никогда не охотилась на твоих девочек или тебя саму. В худшем случае она может вас согнать с насиженного места.       С этими словами Ван Илян уже хотел было подняться на ноги, но, видя обиду в глазах бывшей любовницы, всё же протянул к ней руку. Приподнял точёное лицо за подбородок. И, приблизившись приоткрытыми губами к губам почти вплотную, но не касаясь, позволил тонкому шлейфу ян-ци просочиться в рот замурчавшей Мэйинь. Глаза глотающей его духовную энергию демоницы прикрылись от удовольствия, на лбу слабо засветилась метка, воздух наполнило клокотание. — Будь хорошей девочкой и не шали, — сказал он на прощание и, услышав в ответ лишь обиженное сопение, двинулся в сторону темнеющего выхода из пещер.       Всё же демоническую эстетику испокон веков отличало выраженное пристрастие к темноте, из-за которого их обиталища располагались под землей и местная архитектура сводилась к варьированию разнообразных типов пещер, чьи обитатели годами не видели ни солнечного, ни лунного света. Особенно это касалось Южных степей, которые населяли неразумные и свирепые низшие демоны-полузвери, которые и являлись добычей на подавляющей части ночных охот. В те же земли изгонялись гибриды-оборотни — плачевные результаты кровосмешения между людьми и демонами или даже между высшими и низшими демонами.       Учитывая то, что Ван Илян сегодня узнал, это заставляло задуматься: старый глава рода Мобэя совсем ослаб и вскоре передаст Семь ступеней мастерства своему наследнику, старшему сыну. Демон этот был необычен.       Будущий повелитель гегемона Северных Пустошей был улыбчив, великодушен и не по-демонически человечен.       Ван Иляну не так давно доводилось мельком встречаться с этим чудны́м полукровкой: у него были тёплые карие глаза с мягким прищуром, которые не встречались среди северных демонов, но напоминали взгляд жителей Срединной равнины, часто заложенный от простуды нос и хриплый от постоянного кашля голос. В отличие от чистокровного отца, рассекающего Северные Пустоши в одном ханьфу, и собственного сына, нуждающегося лишь в подбитых мехом плащах и сапогах, полукровка ощущал мертвенный холод своей родины, постыдно для северного демона облачаясь в шубы, унты и рукавицы, при том регулярно болея. Его младший брат, Линьгуан-цзюнь, оказался таким же — не удивительно, что он предпочёл захватить власть на Восточных островах, имея матримониальные планы на Ша Хуалин, чтобы окончательно закрепить своё положение и верховенство перед бывшими подчинёнными Цзючжун-цзюня.       Удивляло как раз то, что будущий повелитель Северных Пустошей вырос относительно «нормальным» — даже относительно собственного младшего брата.       Ван Илян знал, дети от смешанных союзов обычно являлись оборотнями и редко рождались жизнеспособными и умственно полноценными: генерал Чжучжи-лан тому лучшее доказательство и живой пример. Знать бы ещё, где этот змей сегодня скрывается…       Где бы ни, требовалось подогреть внутренние противостояния царства Демонов, чтобы они, грызясь между собой за клочки земли, ресурсы и женщин, не лезли в Поднебесную. Чем слабее будет каждый демонический цзюнь и лан, тем лучше. Оставалось лишь решить, как поступить с северным гегемоном: с одной стороны их будущий правитель зарекомендовал себя исключительно бесконфликтным, с другой — а брату-то младшему он место Владыки Северных Пустошей уступать не собирается, значит, определённый интерес к власти имеет.       С этими мыслями Ван Илян покинул царство Демонов, встретившись по пути с возвращающимся с ночной охоты Ци-шиди. Дорога сквозь снежную завесу, скрашенная беседой, прошла незаметно.       Уже по пути на Цинцзин их нагнала птица-посланница. Развернув хрустящее от мороза письмо, тонко пахнущее дурман-травами, он с замиранием сердца вчитался во вьющиеся паутинкой строфы: Дом опустел, я томлюсь у окна, Вы меня бросили, не шлёте вестей. Кожа ещё ароматом полна, Но покрывается пылью постель. — Иля-я-ян? — настойчиво позвал его шиди Ци, на что тот шикнул и, стряхнув с бумаги снежные хлопья, спешно дочитал, стараясь растянуть удовольствие: Зеркальце в руки давно не беру, Локоны словно ковыль на ветру. Нет вас — все проглядела глаза, Ложе пустое — в напрасных слезах.       Зеркальце-зеркальце, м-м-м…       Ложе пустое, покрывается пылью, пурум-пум-пум.       Нехорошо это. — Разворачиваемся к Байчжань, — насколько только возможно нейтральным тоном произнёс Ван Илян и, увидев понимающую улыбку друга, сжёг приглашение сяо Лэ навестить её сегодняшней ночью. — А ученики? — А что ученики? — с мнимым непониманием переспросил Ван Илян, бегло взглянув в сторону Цинцзин. — Все уже взрослые дети, сами спать лягут, сами с утра встанут. — Пропустишь ведь утреннюю медитацию, — в шутку продолжил его отговаривать Июн, сам торопящийся к жене, так что Ван Илян, уже устремив думы в сторону пика Сяньшу, без зазрения совести развёл руками и философски процитировал: — Ласкает глаз лиловая аллея, Пьянящи звуки в красном терему. Пусть будет жизнь значительно длиннее — Без радостей простых она нам ни к чему!       Распрощавшись с понимающе подмигнувшим другом, долетевший до Сяньшу Ван Илян в лёгком предвкушении, которое накатывало на него каждый раз, когда сяо Лэ звала его, вступил в её обитель.       В красных отблесках жаровен она казалась обнажённой — шелка и кожа розовели, тело, залитое огнём, просвечивало сквозь тончайшую ткань. Лишь роскошные украшения из хотанского золота и нефрита, созданные им, служили его жене подлинным облачением, скрывая под собой кожу шеи, груди и запястий.       Бережно помогая снять драгоценности со своей погружённой в раздумья госпожи, знающий, что она так просто не расскажет, что её гложет, глубоко и замедленно дышащий Ван Илян вкрадчиво спросил: — Что в этот раз натворили дети, раз ты позволила мне навестить себя и разделить подушку?       Стоя за спиной сяо Лэ и не видя её лица, он мог лишь гадать о его выражении. Прежде нанизанная на прядь нефритовая бусина легко соскользнула на ладонь, по жёлобу между пальцев и была убрана в ларчик. Волнящаяся прядь легла вдоль узкой бескрылой спины, на которой под тончайшим шёлком угадывались хрупкие лопатки. Даже ненароком касаясь их, он совсем не чувствовал шёлковой рубашки, хранящей тепло и цвет её прелестной кожи.       Аккуратно коснувшись мочки уха, он неторопливо снял тихо позвякивающую серьгу и переиначил вопрос: — Неужели они сожгли Бамбуковую хижину?       Лёгкое движение головы послужило ответом. По лоснящимся локонам скользнул блик. — Мой господин, не тревожьте своё сердце и разум, отпустите все помыслы. Когда вы вернётесь на Цинцзин, вы и не поймёте, что случилось.       Перекинув волнящиеся пряди на одно плечо жены, он склонился к изгибу шеи, мягко коснувшись губами и слыша осторожный вдох. Сегодня ему было позволено намного больше обычного.       От тихо льющихся речей, подобных ручью в туманной дымке, у Ван Иляна заныло сердце и померк разум: — Нефрит ты мой твёрдый. Я — нежная яшма. Под пологом ражим причуд торжество, — чтобы на следующих речах дыхание замерло: — В руках второсортных забыл ласки наши, кудрей моих крону — под скудной листвой.       На последних словах её, как и прежде, негромкий голос наполнился такой силой, что, казалось, закружилась пыль, эхо раздалось в каменистых ущельях, трели вознеслись к самым небесам!       Изменив наконец угол наклона зеркала, сяо Лэ позволила увидеть в отражении её глаза — две сияющие звезды, в которых можно заметить вспышки молний. Мановением руки она высвободила свои локоны из его ослабевших от избытка чувств рук, скрывая обнажённую кожу на шее, не дозволяя больше и пальцем себя коснуться. Лишь слуха касались слова: — Забыл, что я краше, забыл, что я — яшма, ты обезображен — булыжником стал! Растаять мне страшно в солёных потоках… Тебя — как глоток бы сожжённым устам.       Голос дрогнул. Воля — нет.       Его госпожа поднялась, повернулась к тяжело дышащему Ван Иляну лицом и сделала лишь один маленький шаг навстречу, всего лишь цунь! А почудилось, что она взмыла вверх, будто лёгкое облако повисло над горным хребтом!       Сердце билось в ушах.       Хотелось преклонить колени. — Моя госпожа… — собственный голос хриплый, с раскатистой, практически рычащей дрожью. — Откуда подобные помыслы? — в ответ на что сяо Лэ подошла ближе. Вплотную!       Почти… почти вплотную.       Ван Илян до тупой боли в руках, до стучания в висках и помрачения в глазах жаждал обнять жену, впервые после той истории с Су Сиянь, впервые за прошедшие три года стремился сжать в железном кольце рук и не выпускать до рассвета, однако сяо Лэ, так и не коснувшись его и не позволив прикоснуться к себе, лишь опалила жаром мимолётного взгляда — бросила искру на его тлеющее от желания тело, заставив огонь всё стремительней разгораться.       Всё ещё держа себя в руках, он практически не своим голосом на грани терпения сделал единственную попытку ограничить их встречу единственной ночью: — Припомню всё я — и голова кружится, Лечу к тебе на радостях, как птица, Счастлив божественной судьбою — Навеки неразлучным быть с тобою. — Раз так, почему ваш ночной покой хранят полные луны грудей другой женщины? — не дала себе и шанса вздёрнувшая подбородок сяо Лэ.       Вспыхнул артефакт. Воздух опалил жар пустыни, но в тот же миг Ван Илян переместил их из зала перехода вглубь дворцового сада.       Теперь вокруг цвёл и плодоносил одновременно сад Вёсен и осеней.       Сяо Лэ любила вкус вишен и слив, но ничуть не меньше она любила время, когда кроны их деревьев покрыты сугробами соцветий. И Ван Иляну было не важно, сколько сил он потратит на то, чтобы создать ради неё место, где она бы могла наслаждаться этим одновременно. Ведь лишь рядом с ней он мог не разрушать, а созидать.       И лишь ради неё он созидать был готов.       Оглянувшись вокруг, словно бы очнувшаяся от помутнения рассудка сяо Лэ поставила одну ногу на цыпочки и вся сжалась, будто боясь чужих взглядов на себе, хотя вход в сад был закрыт для всех посторонних.       Приняв его зимний плащ, она, пряча полунагое тело в шелку и отводя взгляд, прошептала: — Ваша служанка… Она совершила грех, вы вольны выгнать её на улицу прочь. Ревность недопустима. Позвольте мне загладить свою вину и умиротворить ваши помыслы.       Словно не осознавая, что ему требуется умиротворять не помыслы, а плоть, ловко ускользнувшая от него пташкой сяо Лэ скользнула по дорожке в сторону дворца, оставив Ван Иляна ходить туда-сюда и делать воздушную гимнастику, но вскоре вернулась. Бесшумно ступая по полу босыми ступнями, словно по цветам лотоса, она подплыла к не отрывающему от неё взгляда Ван Иляну и, скользнув мимо, увела его в сторону, где, плавно опустившись, расставила чайный сервиз на низком резном столике, начав разливать душистый чай.       Пустынный ветер то и дело по самые плечи оголял на сливах и вишнях подол. Жидкой позолотой закат обрызгал пряные травы, и в волнящихся прядях играло догорающее солнце, вплетая в них драгоценные нити.       Чайничек тихо стукнулся о столешницу. Подав Ван Иляну наполненную пиалу, сама сяо Лэ с почтением потянулась к гуциню и положила его на столик перед собой. Холёные пальцы обеих рук привычно коснулись струн. Не знай Ван Илян, что гуцинь она берёт нечасто, он бы поклялся, что в искусстве игры на нём придерживается классических догматов: «Три дня не поиграешь — пальцы теряют гибкость».       Вдыхая аромат слив и вишен и наслаждаясь мелодией «Скорбь за глухими вратами», по одноимённому стихотворению Ли Бо, что передавало нескончаемую тоску опальной жены, лишённой милости своего мужа и господина, замедленно дышащий Ван Илян мучительно вспоминал, как же пелось?.. Точно:       Цветку подобна новая жена, хотя бы и достойная любви.       Я — старая — на яшму похожу́ и не скрываю помыслы свои.       Цветок непостоянен. Непрочна его любви блистающая нить,       Но яшмовое сердце никогда не сможет разлюбить иль изменить.       Продолжение никак не шло на ум: сяо Лэ потянулась к первым ладам, отчего прежде скрывающая её накидка с тихим шорохом соскользнула с плеч и Ван Илян прикипел мутящимся от внешнего и внутреннего жара взглядом к золотящейся в лучах румянящегося заката плечам. До слуха с трудом доносилось почтительное: — Мой господин, умиротворите свои думы и насладитесь мелодией, вы ведь не тот «бык»? Вам ли не знать, что на цине испокон веков играют, чтобы успокоить дух, воспитать характер и побороть низменные инстинкты?       О-о-о, Ван Иляну следовало бы отругать себя за бесстыжие мысли!       От аромата вишни, от аромата дурман-трав кружилась голова, сердце заполошно колотилось: надеяться на то, что этого не заметят, было нелепо. Подле своей госпожи он оборачивался мальчишкой — и всё же лучше мальчишкой, нежели зверем.       Коснувшись гуциня, лорд пика Наук и Искусств попросил: — Тогда отложи его в сторону.       И судорожно дополнил, неотрывно глядя в медовые глаза: — Разве я легендарный Вэнь-ван, чтобы отринуть мирское? Моя госпожа, рядом с тобой даже небожитель потеряет рассудок. — Вы самосовершенствующийся, — разумно и строго ответила сяо Лэ, мягким поглаживанием убирая с корпуса его пальцы и тем пуская вверх по руке разряды молний. — Вэнь-ван, не прибегая к различного рода практикам одним своим духовным совершенством стяжал милость неба. Разве лорд пика Цинцзин не должен стремиться к тому же?       С потоком опаляюще жаркого ветра на террасу прилетели лепестки цветущей сливы. Несколько из них упали в пиалу, закачавшись подобно ладьям на море. Ван Илян, следя за движениями пальцев, ответил: — Твоя игра заставляет моё сердце биться чаще, устраивает в моём рассудке бурю из грёз и желаний. Никакие мелодии не способны столь же сильно свести меня с ума.       Словно смеясь над ним, сяо Лэ почтительно отвечала: — Вы льстите этой служанке, разве она Ши Куан? Моя игра не вызовет ни гром и ветер, ни драконов и фениксов.       Над их головами простирались снежно-цветущие кроны деревьев, что окутывали своими ароматами. Буйное цветение и низко клонящиеся к земле ветви с налитыми соком плодами олицетворяли буйный расцвет чувств, нагромождение цветов пылало добела раскалённым огнём от жара пустынных недр, вскормивших их! Лицо горело, а лоб и затылок покрывались испариной. В конце концов, он выбрал преемника и может позволить себе задержаться на неделю. Или две.       В такт этим мыслям Ван Илян с тихим стуком отставил чай.       Взглянул на свою жену, и пальцы той впервые за вечер дрогнули. Замерли. Сяо Лэ сглотнула, и стройная мелодия разбилась, рассыпавшись по саду сверкающими осколками.       Сил хватило на одну-единственную фразу — самую важную, всё прочее не имело значения: — Моя госпожа, — шёпот вплетался в шелест цветов, и не было в мире ни человека, ни духа искренней него: — Ты моя единственная подлинная радость в жизни, ты — средоточие моей жизни. Даже когда я завершу это перерождение, когда мои кости истлеют, моё чувство к тебе не ослабнет, и душа, несясь по ветру и бродя по росе, будет вечно верна тебе. В этой и следующих жизнях моя любовь к тебе неизменна.       Для того, что происходило дальше, слов не было, да и быть не могло, во всяком случае ни в одном из известных Ван Иляну языков.       И дело даже не в том, что западная речь немеет либо сбивается на похабство, когда нужно говорить о слиянии двух тел, а восточная излишне образна, но в мире, куда его утянули нежные руки и благоуханные уста, никаких слов не существовало и существовать не могло — они только помешали бы, разрушив колдовство ночи, когда звёзды вспыхнули ярче, перед тем как пасть на землю, разлетаясь искристой пылью.       Осталась лишь весенняя прохлада её тела и дорогих шелков. Дурманящий флёр благовоний, лепестки слив и вишен, опадающие на обнажённую кожу, оставленная далеко позади грань дозволенного и смущённая луна, что задёрнула занавеси облаков, оставляя их наедине.