Беззвучный режим

      Ван Иляна не было в школе вот уже три дня.       Вместе с ним не было и княжны Саният, и, видимо, все и каждый если не знали, то догадывались о том, с чего вдруг эти двое решили устроить себе выходные посреди рабочей декады, если даже не вместо неё.       Радовало, что лабораторию Шэнь Цинцю и Ци Пань уже восстановили, привлеча на стройку свою малышню и парочку учеников Аньдин — ныне ответственный за кадры Шан-шиди весьма любезно направил их сам, чем приятно удивил и пал под подозрение. Однако вынужденный взять на себя весь вал дел горного лорда, включая учебные занятия, ночные охоты и их результаты, поначалу нахлебавшийся воды и чуть не пошедший ко дну Шэнь Цинцю оклемался лишь к вечеру третьего дня. Нервы к тому моменту истрепались в пеньку. Смекнув, что в круглосуточном режиме без перерыва на сон и еду, а лишь с краткими ночными медитациями, которые стремительно повысили уровень его инь-ци, долго не протянуть, начавший маяться приливами слабости Шэнь Цзю припёр Ци Паня к стенке и, получив в ответ виноватое: «Перестарались», — стал решать, что делать.       Для начала растасовал учебные дисциплины для младших учеников между мастерами-наставниками. Те для вида поворчали, но ни спорить, ни нарушать приказы старшего адепта Цинцзин не стали, чем здорово упростили жизнь. Что делать со взрослыми учениками, было неясно, ведь большую часть их занятий преподавал именно Ван Илян. Ци Пань — чаще всех остальных мелькающий в кабинете Шэнь Цинцю, под который был приспособлен один из дальних залов Библиотеки, — работу за него не делал, но помогал разобраться в нужных вопросах, временно взяв на себя часть полномочий, где требовались связи, и отчего-то всю корреспонденцию.       Единственное, на что Шэнь Цзю отвлёкся: на полученные сведения о том, что ещё один из обнаруженных слуг поместья Цю ищет работу.       Большую часть подобной информации он узнавал от Юэ Цинъюаня: к вящему раздражению Шэнь Цинцю, тот нашёл повод, чтобы приходить и действовать на нервы. И, если прежде Шэнь Цзю, не стесняясь, гнал этого предателя под зад пинками, как шелудивую псину, то теперь вынуждено приглашал в чайные павильоны, чтобы, выцедив из себя вежливые и развёрнутые ответы на пустопорожние вопросы по типу «Как дела?» и «Как самочувствие?», получить в награду желаемые сведения. Откуда их получал Юэ Цинъюань, Шэнь Цзю не волновало: главное, что информаторы не знали о конечном получателе.       Когда он узнавал о местонахождении слуг, особенно некоторых, предпочитал отправлять их на круг перерождений сам. В ход шло всё, начиная от резких запахов или подмешанных в еду лекарств, вызывающих, соответственно, асфиксию или спазм сосудов у стариков и приводящих к закономерной смерти «и так едва дышал» и «сердце старое», и заканчивая подстроенным падениями с лестницы, пищевыми отравлениями или пьяными драками. Когда же дело касалось служанок… он направлял задание Мобэю. Порой демон-клятвенник избавлялся от жертв собственноручно и, как уверял, молниеносно, но чаще посылал низших демонов, чтобы те в переулке перегрызли женщине горло, — а потом сам же избавлялся от живых орудий убийства. Благо после войны на дорогах и в городах по-прежнему рыскало множество тварей.       Аналогичным образом Шэнь Цзю избавлялся от жертв У Яньцзы. Напрягало то, сколь многие к тому моменту уже кормили червей в земле: как барыги с головорезами, так и обманутые им и У Яньцзы наивные да легковерные деревенщины. Война? Или кто-то успел до него?..       Шэнь Цзю начал действовать ещё аккуратней. Нервы в дни убийств натягивались до предела. Выдыхать он позволял себе лишь на Цинцзин, а расслаблялся — только в компании Лю Цингэ да в общежитии рядом с Хэ Сином и девочками, но всё равно больше не ощущал и десятой доли того состояния полной защищённости и умиротворения, которые прежде укутывали его в поместье Акации. Путь туда для него отныне был закрыт. Дверь — заперта.       Он не думал о том, скольких людей убил за осень.       Не думал, в чём их вина. Не думал, скольких детей оставил сиротами, жён — вдовами, стариков — обречёнными на беспомощность и одиночество.       Это был холодный расчёт. Шэнь Цзю желал жить спокойно — а если для собственного спокойствия нужно, чтобы определённый круг лиц упокоился, пусть будет так. В прошлом сирота-оборванец, попрошайка и мошенник, вор, мародёр, убийца, он, не забывший прошлых ремёсел, довёл свой рационализм до крайней формы, обратив в откровенный цинизм, и не раскаивался. Не маялся угрызениями совести.       Он пожалел лишь свою маленькую Гуаньинь.       Шэнь Цзю знал, где Тан-эр осела. Знал, что она ждала второго ребёнка: всё же ей скоро должно было исполниться семнадцать лет. Знал, что она находится в затруднительном финансовом положении. Знал, что Цю Хайтан пыталась стать заклинательницей, но совершеннолетнюю девушку, не блещущую талантом, уже никто обучать не вызвался. Быть может, реши она в своё время не выходить замуж, а начать самосовершенствоваться, не стой столь остро вопрос о ныне сгоревшем наследстве… Сегодня же её время было безвозвратно упущено и нагнать его не удастся — потерявший крупную ремесленную мастерскую и ныне безработный муж, годовалый сын и новая беременность, лишение поместья, имущества и слуг, снятая комнатушка на постоялом дворе в глубинке и бессильные попытки наладить быт в послевоенное время!..       Заложенные уйгурским ростовщикам украшения и драгоценности, в числе которых Шэнь Цзю видел свои единственные серьги, которые Цю Цзяньло «подарил» ему на пятнадцатый день рождения.       Шэнь Цзю не хотел трогать Тан-эр: ни помогать ей, ни губить её — однако не выдержал и через управляющего своими шёлковыми лавками, полученными в наследство от «матушки», потребовал принимать на работу вдов и молодых матерей. Так дочь уездного чиновника седьмого ранга, не имевшего титулов знатности или наградных должностей, а ныне жена обнищавшего ремесленника, Цю Хайтан в числе ещё нескольких сотен обездоленных женщин оказалась работницей на шёлковых плантациях молодого господина Шэнь Цинцю — второго сына главной жены чиновника второго ранга и наследника горного лорда пика Цинцзин величайшей заклинательской школы Цанцюншань — и ныне вытягивала нити коконов шелкопрядов, чтобы ближе к середине зимы заняться ткачеством.       Так Шэнь Цзю продолжал, как и в течение всей осени, заметать следы своего прошлого, покидая пик с помощью заклинания Сжатия тысячи ли, чтобы уходы оставались незаметны для окружающих. В общежитии он бывать почти перестал и кроме как для того, чтобы переодеться и хоть час в день поспать, надолго остался лишь для приветствия вернувшейся Ся Фэй: пускай старейшина Ван дал ей времени до начала нового года, бессмертной красавице хватило двух месяцев отдыха, чтобы вновь радовать взор и душу искренней, а не вымученной улыбкой.       Тогда, зайдя заодно в их с Хэ Сином комнату и не оценив тот факт, что на его кровати разместился гуцинь и сброшенный впопыхах дасюшэн соседа, Шэнь Цинцю невольно заинтересовался его черновиками, разбросанными на столе. Причём он не сразу заметил, как в комнату вернулся сам Хэ Син. — Реконструкция заклинания Сжатия тысячи ли по остаточному следу? — с удивлением спросил Шэнь Цинцю, но тут же заинтересованно уточнил: — На какое расстояние оно рассчитано?       Бросившись сначала судорожно убирать свои вещи с его кровати окривевшими руками, Хэ Син неловко ответил, лишь наведя порядок: «Любое. Плюс в том, что энергии нужно раза в два меньше, чем обычно, минус в том, что точка выхода накладывается на ближайший энергетический узел, а не переносит тебя в то же место, куда и создателя первичного заклинания». — В чём цель тогда? Ты заделался гончей? — не без ехидства во взгляде уточнил Шэнь Цинцю, на что ему невнятно ответили: «Да так. Ты знаешь, мне интересна герменевтика и реконструкция заклинаний. Вот. Идея пришла в голову… Хочу представить в качестве своей выпускной квалификационной работы, Союз бессмертных должен оценить». — Расскажешь поподробней, как закончишь доработку, — потребовал Шэнь Цинцю от заклинателя, всегда предпочитавшего печати и талисманы мечу, и, заметив нежелание в чужих глазах, смешанное со страхом, успокоил: — Отбирать идею не буду, просто интересно. Много…обещающая задумка.       Больше он на той неделе в общагу и не заходил: дела шли валом. Осознание ответственности за каждое второе решение проводило по нервам наждачкой и выматывало похлеще самого необъятного объёма работы. С горем пополам к началу второй учебной декады Шэнь Цинцю полноценно влился в бурный поток забот, но к первой неделе зимы его из того потока выволокли, как рыбу из проруби, напомнив занимательный факт:       У Ван Иляна больное воображение.       Иначе почему вместо того, чтобы наконец вернуться из внезапного медового месяца, он прислал письмо с указанием, чтобы все взрослые ученики готовились к импровизированной «зимней сессии»?!       Взвыв и прогнав часть адептов на пришедшие их пику миссии, которых было просто до хрена — просто! до хрена!!! — спровадив всех подготовишек и младших учеников на занятия и собрав оставшийся народ в павильоне Четырёх сокровищ, Шэнь Цинцю огласил список экзаменов.       Так как в Библиотеке началось столпотворение и энергетический фон исказился, грозя проблемами с ци, пришлось вернуться в общагу, но и здесь покоя не было. По коридору неприкаянными тенями бродили бубнящие себе под нос зубрилки, из чьих рук не пропадали трактаты, за некоторыми приоткрытыми дверьми в полутьме виднелись только вернувшиеся с никуда не пропавших допзанятий и завалившиеся спать ребята, чьи соседи старательно и натужно пытались бесшумно рыться в шкафах и шуршать вещами или вовсе без движения сидеть на своей кровати за ширмой, чтобы не мешать светом прикроватного бумажного фонарика, иные собирались в комнатах вместе и учили какой-то один блок вопросов. Только сидящие на внешней лестнице второгодки с жизненным принципом «Дважды не умирают» не парились и резались в ецзы си — прототип маджонга — судя по блестящим глазам, выпив уже не одну штрафную чарку вина, несмотря на то, что их ждал полноценный экзамен на становление адептами. Кроме них об отдыхе никто и не помышлял.       Глядя на всю эту картину, Шэнь Цзю думал, что крылатая ленинская фраза, которая проедала насквозь мозг школьника в КНР: «Учиться, учиться и ещё раз учиться и вырабатывать из себя сознательных социал-демократов», — была, вернее сказать, будет в духе философии упирающего на важность образования Конфуция, что жил и творил за два с половиной тысячелетия до шествия коммунизма по миру. Если заменить «социал-демократов» на «благородных мужей», то получится уже не Ленин, а чистый Конфуций.       Тем более что на первом этаже вповалку лежали безвольные тела бледных, тощих, измождённых, изнурённых детей.       Несмотря на регулярные посещения их пика смурными адептами Цяньцао, никого происходящее насилие над учениками шибко не волновало, просто в личных медицинских делах каждого ребёнка значилась умилительная в своей формулировке отметка:

«Нагрузки повышенные, но являются приемлемыми

для физически и морально здоровых детей младшего обучающегося возраста».

      Примечателен был тот факт, что чем старше становились ученики, тем меньшая нагрузка на них возлагалась, — видимо, в связи с тем, что ровесники Шэнь Цзю физическим и моральным здоровьем уже не располагали.       В результате вползание младших учеников и подготовишек в общую спальню после занятий было похоже на низкобюджетный зомби-апокалипсис — их так нагружали учёбой и общественными работами, что по вечерам и в выходные на первом этаже было никого не видно и, если верить другим, не слышно, ибо все спали, уже давно прекратив ссориться из-за темноты и недостатка подушек с одеялами.       Впрочем, эта проблема ушла вместе с семью детьми, которые не выдержали нагрузки. Остальные плакали, утирали сопли уже не рукавами, а платками и держались. Многие на пике удивлялись, но для адептов старшего возраста и старейшин в том не оказалось ничего странного: идти после войны было некуда, и те, кто прежде вернулся бы в ремесленные мастерские, на поля или в торговые лавки к своим отцам и дедам, ныне пришли бы лишь на пепелища и погосты.       В целом наблюдающие за «молодой порослью» взрослые ученики не видели в их страданиях ничего особенного и регулярно отлавливали самых медленно бегающих и приставляли их ещё и убираться в личных комнатах. Кто-то из мелких упирался всеми четырьмя лапами, по итогу таки моя полы и протирая пыль у старших, а в довесок получая дополнительное дежурство на кухне за изначальное «проявление неуважения к старшим». Кто-то, посмотрев на творящуюся вокруг дедовщину, наоборот соглашался помочь и получал приятные плюшки — одни просили потренировать их с мечами, вторых интересовали конспекты старшаков, а третьи просто просили принести им из города вкусняшек, потому что младшим ученикам спуск с горы воспрещался.       Так Мин Фань сейчас как раз старательно возил тряпкой по полу, передвигая столики и ширму, прося уважаемых шисюнов и шицзе поднять ноги.       Хэ Син, который его и поймал после ужина — сытые жертвы медленней бегают, — сейчас корпел над талмудом о ритуале и, качаясь из стороны в сторону, держал слипающиеся веки пальцами. Он милостиво дозволил присмиревшему обезьянышу, как Мин Фаня прозвали старшие, протереть под своей кроватью, откуда прежде была извлечена потерявшаяся на прошлой неделе окарина и клубки пыльных волос, издалека напоминающие демона женской ненависти. Даже не шевельнувшаяся Цяо Мянь, расположившаяся за столом своего шиди, только отмахнулась от побаивающегося и одновременно благоговеющего перед ней младшего ученика, не поднимая глаз от трактата Су И «Шестнадцать видов кипятка». Параллельно она старалась те самые шестнадцать видов кипятка с переменным успехом воссоздать, то и дело требуя «домашнего раба» натаскать воды из колодца.       Рядом со старшей ученицей лежала уже впихнутая в мозг стопка книг, где красовались «Чайный канон» Лу Юя, «Чайные заметки» Фэн Шикэ, «Заметки о чае» Сун Цайсяна, «Заметки о сборе чая» Вэнь Тинъюня, «Записки о заваривании чая» Чжан Юсиня, «Заметки о дегустации чая» Сун Цзыаня, «Антология дегустации чая» Хуан Жу, «Рассуждения о любовании чаем» Чжао Цзи, «Заметки об императорском бэйюаньском чае из Сюаньхэ» Сюн Пи, «Чайный реестр» Гу Юаньцина, и напоследок «Разное о чае» Сюй Цышу.       Прежде обожавшая попить чаёк в свободное время, сегодня Цяо Мянь смотрела на него как на своего кровного врага. В результате ныне просить её налить чайку для бодрости было чревато. Выпроводив уже шатающегося от усталости Мин Фаня за дверь с грязным ведром, чтобы сменил воду и протёр пол начисто, она вернулась к своим чайничкам.       Выбравшая местом своего пребывания кровать Ся Фэй предпочла отчего-то именно кровать Шэнь Цзю. Разложив вокруг себя бесчисленные карты, более-менее оклемавшаяся бессмертная красавица готовила вопросы по демонологии, и пускай Шэнь Цзю мог ей в том помочь, легче не становилось, ведь сам он за каким-то гуем сводил дебет с кредитом: то бишь прибыли пика с ночных охот, из которых требовалось выплатить адептам зарплаты и отпускные, а также ученические стипендии, плюс общие затраты пика и процент, который должен уйти в общешкольный бюджет, не считая повышенных и регулярно меняющихся затрат на малышню.       При том что налоги на заклинательскую защиту сейчас выплачивались не пойми как, деньги приходили с каких-то левых «счетов», а уездные ланы и чиновники, с которыми он встречался лично, пытаясь во всём творящемся безумии разобраться, просто отбивали лбами поклоны, просили смилостивиться над ними и присылали ближе к ночи девчонку посимпатичней. У Шэнь Цинцю с этого откровенно подгорало, и дебаты наутро лишь усугублялись.       Сидя на циновке перед столом, на котором и так лежали писчие кисти и целая груда старинных и новых книг, не считая свитков с расчётами, и желая уронить на столешницу голову, а то и побиться о неё, массирующий виски и едва не засыпающий за столом Шэнь Цинцю баюкал подступающую тихой сапой лже-мигрень, горестно думая:       Самый верный друг, ты по-прежнему со мной, головная боль.       Цифры перед глазами двоились, он уже не помнил, где что было, и что он уже сделал, и откуда взять информацию для этой графы, и почему он вообще должен этим заниматься, а завтра ещё переговоры с уездным ланом, а потом к Юэ Цинъюаню, а потом учить детей переходить на лошади в галоп, а-а-а! Почему он не может лечь спать и послать всех?!       Первым не выдержал Хэ Син. Подорвавшись с места, он рванул к двери, чтобы выбежать вон! Дёрнул ручку!..       Ещё раз дёрнул.       И ещё раз. — Я запер двери после ухода Мин Фаня, — утомлённо уточнил потеревший лоб Шэнь Цинцю, а увидев метнувшийся к окну затравленный взгляд, зловредно добавил: — А на окна поставил барьер.       Не одному же ему мучиться: чужие страдания так греют его душу!       Запертый наедине со знаниями Хэ Син рухнул на колени и шибанулся лбом о дверь! Шэнь Цинцю смешливо изогнул бровь.       Что за решение проблем в стиле Лю Цингэ?       Ласково улыбнувшаяся Ся Фэй соскользнула с постели и, погладив милого друга по плечу, протянула книгу со словами: «Это поможет разобраться в теме».       Взглянувший на обложку Хэ Син вскочил на ноги. Пара прядей упала на ошалевшее лицо, а растягивающаяся губы Ся Фэй, чьи глаза лучисто щурились, рванула прочь! Побежала прямо по кровати, перепрыгнула с неё на соседнюю! Хэ Син за ней! Тоже! По кроватям! Давайте! Как дети!       Чтоб пол дрожал, и столы, и стены, и всё ходуном ходило! Давайте!       Навернув круга два, на третьем по ходу движения шевелящий губами Хэ Син закружился и совершил непростительную ошибку: в прыжке столкнул ногой со столика все шестнадцать выстраданных видов кипятка, обратив те в одну горячую лужу на столе. В первый миг замершая Цяо Мянь подскочила не вовремя, и в неё просто влетела Ся Фэй! С размаху, всем весом и на полной скорости, заодно сбивая и так уже фатально изменившего траекторию Хэ Сина!       Столик перед Шэнь Цинцю подскочил, тушечница следом. В древесину быстро впитывались кляксы. Блеск.       Лицо приятеля впечаталось в пол, и зад оказался выше головы, а распущенные и растрепавшиеся волосы расползлись вокруг, пока девчонки, сплётшиеся клубком на перевёрнутой мебели, пытались определить, где чьи конечности.       Шэнь Цинцю захлопнул книгу и уронил лоб в ладонь.       Как же здесь шу-у-умно! Почему так шумно?! Просто как они умудряются, ка-ак?!       Пока он с болью смотрел на округляющих губы в оханье и криво-косо поднимающихся шимэй, оскорблённый, раскрасневшийся и с трудом усевшийся на полу Хэ Син вытер выступивший на лбу пот, найдя рядом злосчастную книгу, с которой всё началось, сунул её прямо в глаза Шэнь Цинцю со словами оправдания: «Ты взгляни, что она мне дала, нет, ты взгляни, ты не смотришь, что я говорю».       Уставший от тараторящего приятеля, которого легче было и правда выпустить на улицу, чтобы там бесился, а не громил комнату, Шэнь Цинцю отодвинул книгу от носа и прочитал жизнеутверждающее:

«Карта счастливых мест для расположения могил»

      Едва сдержав смешок, он произнёс: — Будь осторожней, это репродукция древнейшей сохранившейся карты Поднебесной, она старше лорда Вана. Вряд ли в земле провинции Хэбэй закопана ещё одна.       Осознавая на этих словах, что им всем стоит передохнуть, привести себя в порядок и выпить, прости будда, чаю, Шэнь Цинцю увидел, что над дверью замигала ночная жемчужина, и снял заклинание затвора.       Мин Фань тут как тут. — Завари чай «Снег горных вершин», — отдал старший адепт приказ, лелеемый ещё с тех самых пор, как после поместья Акации впервые опробовал обожаемую старейшиной Ваном «Красную сливу», от которой шёл пар, жгло горло, а на лбу выступала испарина, но не пойми зачем вернувшийся Мин Фань, вместо того чтобы радостно и шустро умчаться выполнять поручение, забормотал, позволив разобрать лишь: «…существует»       Глянув, как Хэ Син перезаправляет свою постель, пока девчонки на пару собирают тряпкой со стола пролитый кипяток, отвлёкшийся на них старший адепт потребовал у младшего ученика: — Повтори. «Такого чая не существует».       И прежде, чем у него спросили ещё что-либо, грохнулся на колени, так что их лица теперь начали находиться на одном уровне, и зачастил: «Молодой мастер, не сочтите этого непочтительным глупцом, но мои родители владеют чайными плантациями».       Закружившаяся и позабывшая об этом Цяо Мянь неторопливо подняла голову, глаза её опасно блеснули — всё ясно, хищник вышел на охоту — в то время как сидящая к ней спиной «добыча» продолжила приятно удивлять: «Правильно ли этот ничтожный понимает, вы говорите о чае-улуне, чьи скрученные листья похожи на жемчужины тёмно-зелёного цвета с глянцевым блеском. В процессе заваривания чаинки раскрываются и меняют свой цвет на светло-зелёный с красными краешками. Напиток обладает светлым золотистым цветом с бледно-зелёным оттенком».       Шэнь Цинцю замедленно кивнул, ещё в самом начале чужого монолога сменив гнев на милость и слегка заинтересовавшись тем, что ему сейчас могли поведать. Мин Фань оправдал его ожидания: «Этот сорт чая относится к редким. Урожай чайных листьев, собранный в весенние и зимние месяцы, считается лучшим. Сбор производится только вручную, в качестве сырья используются лишь три-четыре верхних листочка с одного куста и почка. Собранные листья завяливаются под открытым небом на земле, однако если солнце палящее, то над ними устанавливают лёгкие навесы. После чай переносится в хранилище, где распределяется по бамбуковым подносам и окисляется — слабо ферментируется — после чего его вручную скручивают и высушивают».       Обмахнувшийся веером Шэнь Цинцю, который наконец осознал, почему за мешочек любимого чая отдавал слиток серебра, спокойно спросил: — Как же называется этот чай? «"Ледяной туман с горных вершин". Он произрастает на горной вершине Морозный Пик в уезде Наньтоу. Морозный Пик всегда покрыт снегами, и чайный лист получает в меру солнечного света в первой половине дня, а в послеобеденное время покрыт плотным одеялом из густого хрустального тумана. Даже в самый жаркий день над плантациями царит ледяная прохлада — отсюда и название».       Удовлетворившись спонтанной лекцией, старающийся не показывать своего состояния Шэнь Цинцю на свою голову полюбопытствовал, крутя веер в руке: — Какие у него свойства? — и получил вместо ожидаемого «он успокаивает нервы» внезапное: «Вообще, этот чай пробуждает чувственность».       Вот и напились. И с чего вдруг ему так этот чай нравился, гадость, а не чай, нужно другие сорта попробовать.       Чуть свёл брови к переносице, отчего Мин Фань втянул голову в плечи. Хэ Син и Ся Фэй переглянулись — и хотелось бы знать, с чего вдруг они попрятали улыбки за книжками. Очень весело, конечно! Давайте, смейтесь! — Ясно. Тебе есть ещё что сказать? — угрюмо спросил он, на что Мин Фань доложил: «Лю Цингэ прибыл. Просит принять».       Первым сориентировавшийся Хэ Син своим долгим загадочным взглядом как специально привлёк внимание Шэнь Цинцю и ляпнул: «Передайте, что барышня скоро выйдет».       И, вытянув губы трубочкой да скукожив морду лица, когда Шэнь Цинцю без всяческого зазрения совести саданул ему в коленную чашечку, сжал зубы, а следом растянул их и аж затрясся от смеха. Смейся-смейся…       Даже не взглянув на Мин Фаня, Шэнь Цинцю изрёк: — Передай, что я… — «скоро выйду» говорить не хотелось, особенно под весёлым взглядом одного горе-шутника, — подойду к чайному домику «Обильной росы на лепестках орхидей», — решил он.       Подумав ещё немного, добавил: — И не забудь подать туда чай.       Не осознавая, что несёт, Мин Фань, только-только втиравший там что-то про всякую чувственность, ляпнул: «Мне заварить "Ледяной туман с горных вершин"».       Выразительно глянув на этого остолопа, который с каждым мигом бурел всё сильнее, Шэнь Цинцю выдержал паузу и милостиво предложил: — А если подумать?       Перед ним запилькали глазками. — А если хорошо подумать? — проявил чудеса долготерпения Шэнь Цинцю и выразительно хлопнул веером по ладони.       Сравнявшись цветом сначала с капустой, а следом с брюквой, Мин Фань вякнул: «Я подберу более подходящий случаю сорт».       И сбежал, спасая свой хвост от того, чтоб его как следует не надрали.       Убрав рабочие документы в ларец, открыть который мог бы только он, и выйдя практически сразу следом за Мин Фанем в коридор, Шэнь Цинцю набросил себе на плечи подбитый мехом дасюшэн. Когда он достаточно отошёл от горящего светом окон общежития, убедился, что вокруг никого нет, и, связавшись по мыслесвязи с одним вышедшим сегодня за грань человеком, произнёс, не нуждаясь в ответе: — Хэ Син, я не хочу укорять тебя прилюдно, но у меня есть порог терпения. Я не против забав, но не всё должно быть сказано и сделано, поэтому помни о мере как в веселье, так и в шутках. Особенно на публике. Особенно при посторонних. В иной раз сумей вовремя остановиться.       Не считая нужным добавлять больше ни слова, он разорвал связь. Повернулся. В окне их комнаты виднелся стройный юношеский силуэт, но из-за тени на лице было не разглядеть выражения, — однако кивок в ответ был чётко виден.       Долго думать о произошедшем не пришлось: вместо Лю Цингэ в чайном домике его ждала Госпожа-основательница Сяньшу. Словно читая мысли, она поманила его ближе и вновь начала держать руки над услужливо принесённой жаровней. На женские губы падал тёплый прерывистый свет, отчего глухой с трудом разбирал слова, но даже в столь слабом освещении ему хватило остроты зрения, чтобы увидеть предложение, от которого нельзя отказаться: «Для начала не ругайся на того младшего ученика, это я попросила его соврать. Не хочу, чтобы Фэй-эр лишний раз нервничала. А теперь, чтобы не тратить твоё время, перейду к делу: проведи на Сяньшу занятие по демонологии. Буквально две-три темы, пока не вернётся Саният, а я впрягу Июна и Цингэ в кой-какую работу на Цинцзин, чтобы ты не загнулся».       Решётчатая дверь отодвинулась в сторону, и в чайный домик вошёл Мин Фань с подносом. В слабом сумеречном свете и отблесках искр из жаровни разложив на столике чайные принадлежности и разлив пышущий паром напиток, он по указанию зажёг все бумажные фонари в домике и вышел. Шэнь Цинцю церемонно склонился перед хмуро оглядывающей его лицо Госпожой-основательницей: — Для этого Шэня будет честью взять на себя компетенцию госпожи-княжны и радостью — помочь сёстрам. Я сделаю всё, что в моих силах, и оправдаю ваше довер…       Щелчок по носу стал неожиданностью. Взяв в собственные покрасневшие от холода руки пиалу, Шэнь Цинцю изогнул пальцы так, чтобы согреть их кончики, из-за чего отвлёкся от движений женских губ и упустил начало фразы: «…у расслабься, я же не выступать на Собрании Союза бессмертных требую. И ещё. Не бери в этом дурной пример с Саният, научись читать характеры людей и общаться с ними в соответствующей манере. Не все любят и ценят излишний официоз». — Да, госпожа, — оставалось ему лишь кивнуть и замереть, когда тыльная сторона тёплой девичьей руки вновь коснулась кончика его носа. Обратила явное внимание на синяки у него под глазами. Затем опустила взгляд на руки. Интересно, почему у самой бессмертной красавицы такие тёплые руки? «Ты ледяной и выглядишь ужасно. Ты обращался к целителю. Почему нет. Дай руку».       Пока Госпожа-основательница измеряла его ослабевший в последние дни пульс и тонкими импульсами собственной ци изучала состояние расшатанной духовной системы, старающийся держать лицо Шэнь Цинцю уточнил: — Какой возраст у девушек? «Объединённая группа. Слушательницы из числа знакомых тебе адепток и ученицы пятнадцати-шестнадцати лет».       А вот это было уже нехорошо: у девушек в этом возрасте, что называлось, открывались каналы чувств и их помыслами овладевали весенние ветра. Учитывая модель воспитания на Сяньшу, это грозило определёнными сложностями. Успокаивало, что будут ещё с фронта ему знакомые девочки, но успокаивало слабо: слишком хорошо они его знали.       Сказав, что у него у самого две пары на Цинцзин с утра, но потом и до обеда он свободен, а также относительно свободен вечер, Шэнь Цинцю узнал, какую тему потребуется раскрыть, и договорился прийти к бессмертным красавицам на «третью пару». Уже собираясь проводить Госпожу-основательницу, он был вынужден выслушивать нотации: «У тебя снова переизбыток инь-ци. Ты медитируешь слишком часто и не успеваешь в достаточной мере тратить энергию». — Когда лорд Ван вернётся, я попрошу для себя миссию, — уверил Шэнь Цинцю, которого и так смутно беспокоило собственное состояние. Повторения случившегося сразу после формирования золотого ядра не хотелось, но к этому всё и шло. Понимала это и Госпожа-основательница Сяньшу. «Ты же понимаешь, что пройдёт пара дней после той миссии и твоё состояние вновь обострится. Проблему ты так не решишь».       А что решит? Гормональная терапия? Не медитировать не получится, у него времени на сон и еду нет, наполнять своей ци камни духа он не умеет — не тот уровень мастерства, совершать классические медитации и переводить свою инь-ци в ян чревато летальным исходом: его разорвёт изнутри, — а вариант с…       Ну уж нет, ему не настолько плохо, чтобы подставлять свой зад. Как вариант остаётся только миссии повышенной сложности, но там можно нарваться на тяжёлую травму, и… передать свою ци другому заклинателю через средний даньтянь, как Лю Цингэ в ночь его искажения ци. Тогда свезло и он, не умея работать с чужой ци, не убился сам и не убил Лю Цингэ. Может?.. Закусив губу наискось, Госпожа-основательница Сяньшу озорно улыбнулась, словно думая о том же. Уже на пороге чайного домика она явно хотела что-то сказать, но смолчала, неожиданно посмурнела, погрустнела и спросила уже по другому поводу: «Ци Пань сейчас на пике». — Да, — подтвердил немало обрадованный сменой темы Шэнь Цинцю. — Он должен быть в своём поместье. Он будет рад вас видеть.       На миг показалось, что заторможенно кивнувшая Госпожа-основательница направится в нужную сторону, но она лишь приоткрыла губы!.. Сжала их. И, простившись, быстрым шагом направилась в сторону пика Сяньшу.       Глядя ей вслед, ничего не понявший Шэнь Цинцю задумался было над чужой странностью, но, начав зябнуть на ветру, направился в сторону Библиотеки, чтобы набросать план завтрашней лекции. Вопрос собственного состояния был отложен в долгий ящик, однако тот умудрился сломаться под тяжестью сложенного к следующему утру: после бессонной ночи, частично отданной под медитацию, Шэнь Цзю не чувствовал себя отдохнувшим.       Словно услышав речи Госпожи-основательницы Сяньшу, ложная мигрень — последствие переизбытка инь-ци — обострилась. В висках стучало, в горле стояла дурная кровь. Пересилив собственный перфекционизм, плюнув на запланированные на утро дела и отправив вместо себя на переговоры старейшину пика, Шэнь Цинцю запер двери и растёкся на диване, чтобы, укрывшись дасюшэном, тут же провалиться в усталый сон.       Подорвался он за палочку благовоний до полудня! Как ватой набитая голова хотя бы перестала так остро болеть, поэтому, удостоверившись, что за утро пик не провалился под землю и всё шло своим чередом, Шэнь Цинцю направился на пик Сяньшу. Как это часто случается в первые зимние дни, казалось, будто пришла весна; небо было ясным, точно омытым, а от проносившейся временами холодной струи воздух делался только более бодрящим.       Адепты Байчжань, стоящие на страже пика, приветственно, но удивлённо кивнули. Впервые Шэнь Цинцю миновал внутренние ворота Сяньшу и оказался в обители, куда ступали лишь единицы среди мужчин.        И да — пик бессмертных красавиц потрясал воображение. Слепили глаза бесчисленные резные окна небольших жилых домиков, веселила глаз круговерть нефритовых перил, дивно излучала свет яшмовая черепица! Меж иными зданиями помимо зарослей ныне спящих деревьев затейливо извивались галереи, позволяющие девам не выходить на мороз и под палящие лучи солнца. Ся Фэй рассказывала, что внутри зданий находится великое множество дверей и потайных дверок, которые ведут неизвестно куда, а все комнаты на самом деле соединяются коридорами и коридорчиками.       Главный учебный корпус, словно непомерных размеров коралловый браслет, со всех сторон опоясывали красные стрехи, балконы и террасы с дверьми из каждого учебного зала, выходящими на улицу. Поистине то было творением незаурядного мастера. С древних времён и до нынешних дней люди не видывали подобного чуда.        Учебный зал внутри корпуса, в котором должен был проводиться урок, как и многие места на Сяньшу, оказался зимним садом.       Вдоль стен в огромных кадках и вазонах росли персиковые и гранатовые деревья, снежками на ветвях белели магнолии, оттеняя вишнёвый цвет, гибкие ползучие растения цеплялись за ветви, смелым взлётом пересекали пространство, свешивались с потолка, точно кисти богатых драпировок, а между деревьев были со вкусом расставлены отделанные слоновой костью и черепашьими панцирями столики, вокруг лежали обтянутые парчою тюфяки, расшитые подушки, были разостланы узорные ковры и меховые шкуры зверей с посеребрёнными когтями.       Казалось, и ковры, и шкуры, и подушки представляли собой огромное ложе, ещё хранящее тепло девичьих тел и очертания прелестных форм, а сам флигель — опочивальню.       Необъятная страсть, жажда наслаждений витали под этими замкнутыми сводами.       От Ся Фэй Шэнь Цинцю знал, что девы Сяньшу получали специфическое воспитание.       Подобранные княжной Саният с улиц, выкупленные у собственных нищих родителей за еду, а то и найденные в горах, куда в голодные годы нередко отводили лишние рты, взятые из борделей или, наоборот, выпорхнувшие из оббитых шёлком гнёздышек аристократических поместий, где котировались, как ценное и статусное имущество, все бессмертные красавицы равно благоговели перед своей Наставницей, опасались мужчин и при том ведали о чувственных удовольствиях, что можно доставить плоти.       Всех их учили доставлять наслаждение. Ещё будучи девицами, они знали жизнь и падение зрелых женщин, за счёт чего цена на невест с Сяньшу била все возможные рекорды. Зачастую «женихи» охотней бы выбрали саму госпожу-княжну из всей её коллекции прелестниц, но всем было известно, что княжна Саният верна мужу и потому безупречна.       В этом и заключалась изюминка.       Сама же княжна Саният, бывшая в глазах своих девочек Царицей-Матерью, продавала их в руки тех, кто был выгоден ей, её мужу, её пику и школе Цанцюншань — именно в такой последовательности.       В результате в натурах юных бессмертных красавиц постепенно развивались и росли чувственные фантазии, зарождались нездоровое любопытство, постыдные желания. Блуждая душой среди мистических услад и чувственной дружбы маленьких подруг, они получали своеобразное воспитание, учились пороку, вкладывая в него всю непосредственность своих юных душ.       Все они рано созревали, рано становились женщинами — сама невинность их была порочна. Они росли, и ничто не удивляло их. Они всё знали и вели себя подобно человеку, возвратившемуся домой после долгого отсутствия, которому достаточно протянуть руку, чтобы найти всё на своем месте и насладиться домашним уютом.       В алькове, что им заменял учебный класс, стебли ванили взбирались по стенам, убранным мхом, от спелых стручков веяло пряным запахом, у корней деревьев бордюром прорастали орхидеи, а местами красовались пышные шапки пионов, но больше всего поражали воображение гибискусы, чьи большие алые цветы непрестанно обновляются, живя лишь несколько часов. Они пышно цвели, словно чувственные женские уста, словно красные, мягкие, влажные губы девы, чьи поцелуи убивают, постоянно возрождаясь в жадной кровавой улыбке.       Голова кружилась.       Буйный расцвет сада, нагромождение зелени, пылающей от жара страстей, вскормивших их, веяли в лицо своим пьянящим дыханием, пробуждали безотчётные грёзы и желания.       Касаясь мясистых лепестков пальцами, сам ощущающий себя диковинным соцветием Шэнь Цинцю невольно вспомнил, как Лао Гунчжу при встрече назвал его экзотическим цветком хребта Тяньгун, и поморщился.       Обернулся на пустующие «парты». И куда, спрашивается, запропастились ученицы? Кто ему скажет?       Побродив по зимнему саду, но так никого и не дождавшись, зевающий за веером Шэнь Цинцю уже хотел было покинуть учебный зал, как вдруг почувствовал на себе взгляд. Среди пышных шапок пионов на корточках, прижав ноги к животу и обвив их руками, испуганной зайкой сидела прячущаяся девочка — явно одна из учениц.       Пухленькая, какими бывают девочки-подростки, круглолицая, с ещё по-детски очаровательными щёчками, белыми, словно сахарными, и умиляюще округлыми ушками, чуть торчащими из причёски, — эта кавайная лоли казалась настолько прелестной, что в мыслях у Шэнь Цзю закрутилось одно только «ми-ми-ми!»       Крутилось ровно до того момента, пока он не встретился с затаившейся «лоли» взглядом.       Пока, вздрогнув, не узнал себя — себя, сидящего в бадье с холодной водой после первой случки с Цю Цзяньло и пытающегося стереть с тела вместе с кожей следы прикосновений. Себя, сбегающего к Тан-эр, лишь бы получить одну ночь спокойствия. Себя, даже видеть мужчин не желающего.       Для него память о поместье Цю незаметно, но покрылась пылью, рана грубо зарубцевалась, перестав кровоточить, — но что с этой крохой стряслось?..       Чувствуя себя грёбаным педофилом, Шэнь Цинцю поманил девочку к себе рукой и пожалел об этом в тот же миг, когда она покорно встала и боязливо, словно лань, но неотступно начала подходить, прижимая дрожащие пухленькие ручки к груди да то и дело бросая затравленные взгляды на двери. В глазах её скапливались слёзы, но она шла. Шла как на поводу.       Плечи окутывал плащ тяжёлых испарений, которые согревали тело, как прикосновение руки, влажной от чувственного влечения. Попятившись и дав девочке встать спиной к двери, медленно опустившись на звериную шкуру коленями и отодвинув Сюя как можно дальше, Шэнь Цинцю дождался, пока девочка не замрёт в нескольких шагах от выхода, и лишь тогда, держа руки перед собой, обратился: — Здравствуй. Я Шэнь Цинцю. Должен провести у вас урок по демонологии, а никого, кроме тебя, нет в классе, — послал он едва заметную ободряющую улыбку.       Самую малость успокоившаяся было девочка — у Шэнь Цинцю даже мысленно не мог назвать её девушкой, хотя ей явно было не меньше пятнадцати, — ответила: «Мы думали, урока не будет. Все ушли, мы не думали…» — Я понимаю, — с кивком произнёс он, но был вынужден добавить: — Однако Госпожа-основательница попросила меня провести занятие и не будет рада, если я просто уйду.       Ему с серьёзностью во взгляде кивнули. И всё. — Ты можешь позвать своих сестёр в учебный павильон? — прямо спросил он. — Или проводить меня к ним?       Так ни слова и не произнесшая девочка неясно кивнула и скользнула за дверь. Шэнь Цинцю последовал за ней, но, стоило сделать шаг за порог, тут же вздрогнул от холода: после жаркой неги промозглая погода заставляла передёргиваться, горный воздух остужал больную голову и мысли.       Пропавшие девушки нашлись не в самом ожидаемом месте: в горячем источнике под открытым небом, куда его и привела молчаливая лоли.       Одна бессмертная красавица срывала то алые, то белые водяные лилии, которые цвели в тёплой воде, вторая ныряла, вызывая зависть у подружек, третья играла с жемчужинками воды, которые перекатывались по поверхности лилейного листка. Адептки в большинстве своём стояли подле кромки воды, обмахиваясь веерами и прячась от брызг, долетавших от игривых шимэй.       Обнажённые среди вод и цветов, худенькие и пухленькие, с полными и аккуратными грудями, женственно пышными и по-детски плоскими бёдрами, с узкими талиями, покатыми плечами, изящными руками и длинными, необычайно крошечными ладонями, с густыми, бросающими отблеск локонами, у кого чёрными, словно вороново крыло, у кого с медным или синим отливом!..       «Семь государей хвастаются своими драгоценностями» — так можно было назвать сию сладострастную картину.       Взору виднелись алые уста и пар, обволакивающий влажные нагие тела, руки и груди, бёдра и ягодицы, переходящие от бело-розового оттенка кожи ребёнка к горячим тонам женского тела, томные взгляды и дразнящие прикосновения, головки, запрокинутые от беззвучного смеха и белеющие среди водной завесы.       Разве удивительно, что пик Сяньшу занимал недюжинное место любого мужчины их школы, тогда как представители сильного пола Поднебесной алкали хоть одним глазком увидеть обитель бессмертных красавиц?       Обрётший подобный посланный Небесами шанс Шэнь Цзю бессильно выдохнул и закрыл глаза — на всякий случай ладонью — думая: если хоть кто-нибудь в школе, хоть одна душа узнает, что он ступал в святая святых Сяньшу и видел эту «картину», его поднимут на вилы. Да-да!       Умыв лицо ладонями, Шэнь Цинцю заставлял себя отметать все мысли кроме одной: занятие уже давно началось, а эти бессовестные купаются!       Внимание вопрос: что ему делать? Гнать их из воды?! Ага! А потом его погонят с пика, и к обеду его репутация пробьёт дно!       К тому же на улице уже холодно, а что, если они замёрзнут? Простынут? Заболеют?       Невинное бесстыдство, пикантное сочетание ребячества и вызывающей смелости купальщиц не злили, но заставляли смущаться, беспокоиться и думать, как действовать дальше, когда внезапно спускающаяся к своим сёстрам "лоли" обернулась, а мимо Шэнь Цзю стремительной походкой пролетела сама И Чжили.       Все купальщицы, как одна, тут же устремили взгляды в их сторону, что вынудило Шэнь Цинцю повернуться спиной к ним, скрыв розовеющее от смущения и жара лицо за веером до самых глаз. Великолепно.       Уже отойдя на приличное расстояние он, ругающий себя всеми возможными выражениями, увидел, как выгнавшая девушек из горячего источника, точно заправский командующий войск, И Чжили подошла к нему, то и дело повторяя: «Вот на них Саният нет. Расслабились, страха лишились, да что страха — совести».       И, подхлёстывая спешно замотавшихся в плотные ткани-полотенца и босиком побежавших в спальню девиц лозой по голым икрам, то и дело оборачивающихся, чтобы взглянуть на полыхающего ушами Шэнь Цинцю, твердила: «Чтобы оделись быстрее, чем звёзды падают с небес, и побежали перед своим шисюном извиняться. Бесстыжие».       Лицо её было полно возмущения. Взглянув на обмахивающегося веером Шэнь Цинцю, она отбросила лозу и со вздохом произнесла: «Сейчас соберутся и придут. Прости, сама не думала, что так получится. У нас внезапно уголь закончился для жаровен, а пик Аньдин не торопится новый поставить. Девочки замёрзли и побежали сюда греться. Дурочки. Да и думали они, видите ли, что занятия не будет, раз Саният на пике нет, а я ведь предупреждала их, что сегодня будет замена».       Попросив Госпожу-основательницу не серчать, Шэнь Цинцю сказал, что может остаться подольше и провести занятие до конца. От него не убудет.       Вскоре перед ним на коленях сидели шмыгающие носами девушки всё ещё с мокрыми волосами. Среди ароматной цветочной мякоти розовела девичья плоть, во влажном воздухе зимнего сада носился непостижимый аромат цветов, сильный, возбуждающий, но в эту музыку запахов приторным до обморока дуновением врывались ноты, заглушавшие и нежное благоухание ванили, и резкий аромат орхидей: то был чувственный запах человеческого пота, женского дыхания и волос.       Не в силах ему противостоять, чувствующий всё нарастающее головокружение Шэнь Цинцю опустился за учительский столик, расположенный под ветвями раскидистой магнолии и окружённый изгородью из орхидей. Ему оставалось лишь покачать головой, когда незнакомые ученицы, за спинами которых у самой стены сидела та лоли, ему нагло заявили: «Братец, а подглядывать не хорошо. Хочешь, чтобы тебя, как раньше, сравнивали с Дэн Ту-цзы».       Мрачно глянувший на тут же умолкших учениц исподлобья Шэнь Цинцю поджал губы и, резко раскрыв веер, ответил: — Пропускать урок нехорошо, вот о чём вам сейчас нужно думать, — и, видя, как адептки пытаются угомонить своих шимэй, добавил единственное, что девушки поумнее могли понять по собственному опыту: — Я сужу о фее горы Ушань не по оде Сун Юя, а по стихам Ли Бо. И вы не судите о Дэн Ту-цзы по оде Сун Юя.       Собравшиеся бессмертные красавицы не были бы ученицами Сяньшу, если бы, переглянувшись, не уточнили: «Хочешь сказать — ночной небосвод чист».       Промолчавший Шэнь Цинцю дал им сделать собственные выводы. Тем более что девочки и сами спецификой своего пика были поголовно поставлены в положение развратниц: именно на Колдовской горе, именно на пиках Ушань была воздвигнута школа Сяньшу, поэтому бессмертным красавицам была известна ода Сун Юя о любострастных свиданиях чуского князя Сяна с феей горы Ушань, которая прилетала на свидания тучкой и проливалась дождём. Хотя на деле ода та была извращением древних и скромных версий о том, что фея Ушань — дочь Небесного владыки и указывает лодочникам путь по Янцзы, но помилуйте! Кого интересуют столь благопристойные и неброские сюжеты?       Шэнь Цинцю же напомнил девушкам, повсеместно известным "лёгкостью своих нравов", стих Ли Бо: Тучки нет, чист небосвод ночной, Даль принесла нам свежее дыханье. Девы горы Ушань в помине нет, Где чуский князь, никто сейчас не знает, Давно уж канул блуд в пучину лет, Лишь пастухи о них тут и вздыхают.       Не остановившись на достигнутом, Сун Юй в своей не менее пошлой и популярной оде «О похотливости» обвинил чиновника Дэн Ту-цзы в сластолюбии из-за того, что тот прижил со своей не блещущей красотой женой пятерых детей: в глазах людей это стало не признаком мужней любви, а символом неразборчивости, разнузданности и готовности завалить на кровать любую женщину, будь та хоть последней уродиной.       Смекнувшие, о чём речь, присмиревшие и начавшие тихонько подлизываться к нему девочки залепетали, пока одна из хорошо знакомых адепток не подсела рядышком и не обратилась к нему со словами: «Братец Шэнь, не серчай на нас. Мы знаем, что ты не тот пастух и не имеешь дурных помыслов. Никто вне Сяньшу ничего о нашей глупости не узнает».       И как прежде в благодарность за присмотр в госпитале и помощь с одним полезшим к ней уродом подарила мешочек с засушенными семенами тысячелепесткового лотоса снежной чистоты, так и сейчас ласково опустила ему на голову венок из сорванных водяных лилий. Капля воды скользнула вдоль позвоночника, ещё одна прочертила висок.       В памяти вспыхнули строки: белый лотос услаждает плоть, красный лотос пьянит разум.       Увидев, что он в ответ молча начал обмахиваться веером, просто стараясь остудить разгорячённый рассудок, бессмертная красавица уже игриво продолжила: «Братец Шэнь, мы правда не хотели тебя обидеть и знаем, что были плохими девочками. Ну, накажи нас».       Хотелось побиться головой о стену.       Как они себе это представляют? Что он им всем по мягкому месту веером надаёт?!       «Переписывай "Канон о женской добродетели", непутёвая!» — так и подмывало ответить возмущённо зыркнувшему на знакомую Шэнь Цзю, но он сдержался и лишь поправил венок. Скольких ещё из окружающих его девушек он помнил с фронта, скольких из них лечил, видел снаружи и изнутри. Сами к нему просились, зная, что в противоречие слухам "братец Шэнь" к их телам равнодушен, знают, негодницы, прекрасно знают, что плевать ему на увиденное, да и ничего он им не сделает за пропуск занятия и оскорбление. Не то что руку — даже голос поднять не сможет. Знают и пользуются, других тому же учат, а заодно время тянут. — Я не сержусь на вас, — наконец утомлённо произнёс он и не удержался от того, чтобы устало потереть переносицу. — Я волнуюсь. Придумали ведь в горячий источник зимой лезть. А если кто-то из вас заболеет? Простынет? А если воспаление лёгких или ещё что?       Впервые за всё время сорванного урока он увидел на девичьих щеках румянец стыда, а в опустившихся долу взглядах — робость. Праведное возмущение из полных сомнения в чистоте его помыслов взглядов исчезло.       Попросив одну из адепток сообразить согревающего питья и шерстяных пледов, Шэнь Цинцю решил наконец начать урок и потянулся к учебным книгам. — Начинаем. Половина занятия прошла, задержаться придётся. Да, а вы что думали? — подтвердил он опасения скуксившихся учениц.       И так, цедя имбирный чай и кутаясь в меха, улыбающиеся, переглядывающиеся и переговаривающиеся за веерами, чтобы он не видел, девушки покорно записывали лекционный материал. Порой в воздухе кружились опадающие лепестки легкокрылыми бабочками опускались на шкуры и шёлковые тюфяки. Промакивая слишком густые волосы одной из них, у которой капли воды то и дело падали на тетрадь, размывая тушь, и ожидая, пока остальные ученицы запишут рассказанное им, Шэнь Цинцю бурчал: — Сегодня же за лекарством пойдёшь. Что головой мотаешь? Нос красный, кожа горячая, сидишь кашляешь уже. Что снова головой мотаешь, я глухой, но не слепой. Кашляет она? — спросил он у остальных и, получив в ответ ярые кивки, безболезненно ткнул врунишку в затылок. — Вот видишь. Да, этот демон похож на трёх сросшихся баранов, но с шестью тигриными лапами, одним рогом и глазом, расположенным за ухом одной из трёх голов, — повторил он ещё раз для не успевших записать. — Его нельзя бить в туловище, но нужно поразить именно в глаз, потому что, если заденешь шкуру, нападёт помрачение рассудка.       И на вопрос: «Братец-наставник Шэнь, а почему так», — терпеливо ответил: — Сейчас объясню.       Проверив, достаточно ли высохли волосы подопечной, он отпустил её к остальным и, зыркнув на ещё одну сидящую неподалёку горе-купальщицу, перегнулся через столик, чтобы легонько шлёпнуть по пяткам веером. — Ноги укутай, для кого я говорю, спрашивается. И пересядь ближе к кану, он уже тёплый, — на что прежде сидящая там ученица захихикала и потеснилась, яро запротестовав при виде того, как он хочет снять съехавший на лоб венок: «Братец, не снимай, ну, не снимай. Тебе так идут цветы, очень-очень идут».       Девчонки вокруг закивали и заулыбались, кто-то спрятал довольное лицо за рукавом, а одна так и вовсе, умильно хлопая ресничками, аккуратненько положила ему на столик раскрытый мешочек со сладостями. Когда всякие вкусности оказались в руках у каждой второй девы Сяньшу, для него оставалось загадкой, ведь всё началось с принесённого во флигель обеда, ведь "они такие голо-о-одные!.." Шэнь Цинцю — у которого на столике стояли всё ещё не тронутые, но дурманяще вкусно пахнущие морские моллюски в кляре и фаршированные соевым творогом блинчики — перевернул страницу и устало прислонился к стволу цветущей магнолии. Несколько нежно-розовых лепестков уже упали ему на подол одежд, ещё один легковесно опустился на плечо.       Некоторые девочки, заметив его не скрываемую слабость, расплылись в умилённых улыбках, кто-то зарумянился, иные начали украдкой переговариваться за веерами и хихикать, глядя на него сияющими глазёнками. Оставалось лишь покачать головой: избалует он этих нахалюг. Избалует и сам избалуется.       Под конец урока начались расспросы, а всегда ли он теперь будет у них преподавать, а можно ли договориться, чтобы он вёл элективы, на что он лишь сказал, что подумает. Шэнь Цинцю отпустил девочек отдыхать, а сам, оставшись один в классе, принялся собирать оставленные черновики. На одном из них был изображён он сам, полулежащий под пышно цветущей магнолией в окружении орхидей и с книгой в неподобающе обнажённой до локтя руке, но… откуда столько порочной томности в облике? Он выглядит нежным и полным сладостной истомы, словно девица на брачном ложе, не хватает только надписи:

«Валить и трахать!»

      Тень! Шэнь Цинцю рывком поднял голову!       Кто-то только что стоял за дверью, но уже убежал. Скомкав бесстыжую мазню, он опустился на колени и, пошарив под партой, вытащил то ли оставленную, то ли позабытую книжку, на обложке которой значилось краткое:

«69»

      Хм. Открыв её и пролистнув, он остановился на какой-то странице и с праздным интересом прочитал первый столбец:       «Не мигая, глядя жарко и призывно, Шэнь Цинцю скользнул языком по литым мышцам груди тяжело дышащего Лю Цингэ, шипяще прошептав: "Покатай меня на своём мече, шиди Лю", — а затем…»             Шэнь Цинцю захлопнул книгу!       Венок съехал на нос, вытаращенные глаза пялились в пустоту, пока мозг лихорадочно сотрясался в корчах от неоформленных мыслей, нецензурные обороты в которых были единственно связными!       Э-э-это что, что это, что эт-то такое, мать вашу?!       Не шевелясь и держа книгу в руках, как гремучую змею, он опустил взгляд на обложку, чтобы вновь увидеть этот грёбаный символ инь-ян!!! Какое к гуям и хуям «69», что за позиция для?!..       Ну, девки!.. Ну, девки!!!       Перелистнув эрзац, он, лишившийся возможности мыслить без подсказок, увидел ответ. Под индийскими цифрами «69» шли традиционные цифровые иероглифы, значащие то же самое число, а затем ёмкое «ЛюЦзю». Книга оказалась захлопнута во второй раз, не глядя выброшена под парту, а Лю Цзю — тьфу ты! — Шэнь Цинцю, отбросив венок и подхватив подолы одежд, рванул прочь с пика Сяньшу с такой скоростью, словно за ним гнался табун героев-жеребцов, возглавляемый лично Лю Цингэ!