Беззвучный режим

      Прошёл ещё день, два, минула неделя — но как бы Шэнь Цзю ни загружал себя работой, каждый новый приход на Сяньшу воскрешал в памяти строки, вычитанные из весеннего альбома.       О нём! Весенние рассказы с порывами южного ветра о нём, да как так-то?! Ладно Лю Цингэ, над ним разве что радужный флаг не реет, но сам Шэнь Цзю-то тут при чём? Что за авторка намалюкала тот ужас, за что она его так ненавидит, чем он провинился? Неужели на Сяньшу мало красоток, которых можно было бы пихнуть под бок Богу Войны хотя бы ради доброй репутации последнего?!       Шэнь Цинцю знал немало бессмертных красавиц, и все среди них обладали индивидуальностью, будучи способными удовлетворить любые мужские вкусы!       Несомненно, не каждая из них могла сравниться с Фэй-мэй, что была подобна коллекционной фарфоровой куколке, которую, казалось, вот-вот продадут на аукционе с молотка за совершенно фантастическую многомиллионную цену, или с диковатой Ци Цинци, коя являлась подлинной нимфеткой, — с только начавшей оформляться фигуркой она уже была желанна для мужчин определённого свойства, сама принадлежа числу скороспелых натур, в которых рано пробуждается чувственность, всё осознавала и всеми пользовалась.       В высшей лиге эксцентричная Госпожа-основательница казалась созданной для роскоши, веселья и неги — живое воплощение сладострастия, веющее тёплым благоуханием наслаждения; безупречная же княжна Саният виделась небесной девой, сошедшей с листов канонов, — однако её экзотичное лицо варварки добавляло яркую перчинку.       Их разительный контраст был столь потрясающ, что давно стал символом разнообразия женской красоты, поскольку состоял в классической формуле: если существует жгучая красотка, естественно, нужен противовес в виде прекрасной, но холодной умницы. Каждый нормальный мужчина спит и видит, как бы оказаться между этих «двух огней», когда раскованность проказницы пьянит, а целомудрие мечущейся между любовью и воздержанием хорни-праведницы возбуждает — да простит его старейшина Ван за последние слова.       Убогие писаки, следуя примеру Сун Юя, в соответствии с концепцией «пусть расцветают сто цветов» по сей день беспрерывно строчили порно-книжонки про жеребцов, превосходными образцами которых являлись такие произведения, как «Властная дева Сяньшу влюбилась в меня», «Дни и ночи в объятиях бессмертных красавиц» и созданная исключительно для самых-самых продвинутых культиваторов «Над горой Ушань каждую ночь идут дожди». Хоть большинство этих греховодов едва умели составлять слова в предложения, а их эротические сцены попросту пробивали дно, книжонки в ничем не притягательных обложках с опознавательным пурпурным корешком пользовались настолько бешеной популярностью, что даже до!..       Даже до него! Да! Даже до него они дошли!!!       И пусть будет проклят Флейтист, смотрящий в небо!       Шэнь Цзю хотел найти этого убогого писаку хотя бы просто для того, чтобы вправить руки и мозги! Он даже не мог дать себе отчёт, почему до пропажи лорда Вана тратил своё личное время, которого и тогда было преступно мало, чтобы с ленцой и приятно дразнящим нервы раздражением почитать понесуху этого графомана, с трудом вычленяя из неё что-то достойное внимания, при этом не пропуская ни главы и ни строчки. Это был какой-то совершенно новый уровень мазохизма!       Однако сей графоман начал набирать популярность только в этом году, тогда как мейнстрим на порно-фанфики зародился в Поднебесной полторы тысячи лет назад — пресловутый Сун Юй с его страдающей бешенством матки феей Ушань тому зачинатель!       Так что весенние рассказы о заклинателях бродили в массах уже давно, пускай не все их авторы умирали в своей постели на склоне лет.       Что заставило Шэнь Цинцю уверовать в возможность жизни без мозга, так это творение с нескромным названием «Не ссорьтесь из-за меня, девочки», где некий "самый обычный мужчина, ну в самом расцвете сил" — да-да, на его месте могли быть и вы, уважаемый читатель! Просто подставьте своё имя и наслаждайтесь! — оказывается на ложе одновременно с обеими госпожами Сяньшу.       И как-то совершенно случайно эта книга попала на стол Ван Иляна…       Если сократить дальнейшую судьбу незадачливого автора до сути, в тот год впервые за многие века в царстве Людей вновь открылся разлом в Бесконечную Бездну.       С тех пор обе госпожи перестали появляться на страницах сомнительных литературных произведений, что, однако, ничуть не уменьшило моду на весенние сборники с «эротико-бытописанием» известных заклинателей во всех красках и со всеми возможными кинками и фетишами.       Был среди них жгучий и ставший "фаноном" дуэт Ван Иляна и И Чжили, тайные и рискованные отношения сбегающей от властного мужа княжны Саният и влюблённого в неё Ци Паня, слезовыжимательные истории о платоническом стекле про Му Цинфана и Бай Ижэня, недавно увидевший свет сказ о друзьях детства в обличии боевого и дерзкого Лю Цингэ и нежного Хэ Сина по типу "повзрослел за лето", сладкая сестринская любовь-соперничество Ся Фэй и Ци Цинци!..       Но самым жёстким творением по набору предупреждений, в перечне которых некрофилия и каннибализм были цветочками, стала работа «Похорони меня в Чанпине». Рейтинг на ней стоял «100+» — и, говорят, заслуженно. Книгу даже не сумели опубликовать, и по сей день разрозненные фрагменты рукописей о "более тесной" связи Ван Иляна и Бай Ижэня продавались из-под полы за бешеные деньги.       Даже вспоминать не желая всю эту дичь, часть которой удалось полистать, чтобы тотчас бросить в топку, Шэнь Цзю мог лишь горько оплакивать потерю своей литературной невинности — ибо «69» было достаточно пухлой книжицей, а жанр — достаточно явным, чтобы надеяться, что цветок с его заднего сада ещё не сорвали. Боже… Было бы что там рвать — уже давным-давно последние сорняки оттуда выкорчевали.       Так, мимоходом страдая по поводу внезапного окрашивания своей репутации бабника синькой, но в большей мере страдая от работы — потому что прошло уже четыре недели, а Ван Илян и не думал возвращаться! — Шэнь Цинцю с горем пополам исполнял обязанности горного лорда Цинцзин. Не считая необходимым погибать смертью храбрых, он воспользовался предложенной акцией и собственноручно притараканил в дом Дикой сливы часть бумаг с рабочими вопросами. Шишу Ци, недовольно зыркнув на попивающую чаёк жену, с чьей лёгкой руки его и нагрузили, с той же самой лёгкостью отдал практически все вопросы на откуп ошалевшего от такого поворота событий Лю Цингэ, а сам ушёл в кабинет — разбираться с некоторыми вопросами, где реально требовался горный лорд, а не его И.О.       На скромный вопрос, а не считают ли многоуважаемые главы пиков Цинцзин и Сяньшу должным вернуться к своим обязанностям, самоустранившаяся от лишней работы Госпожа-основательница лишь махнула свободной от пиалы рукой. «Не ворчи на них. Илян впервые за последние годы дорвался, а Саният забыла дорогу на пик, заплутав в объятьях своего мужа».       Едва не выпучив глаза на словах о том, что личная жизнь этой супружеской пары настолько редко перетекает в… горизонтальную плоскость, приводя к разладу деятельности двух пиков, сидящий за обеденным столом в доме Дикой сливы Шэнь Цинцю отодвинул в сторону пустую тарелку от любезно предложенного чересчур сытного ужина, не предполагавшего отказа, и уточнил: — Госпожа Ци, я осознаю, что данный вопрос не должен мною даже анализироваться, но… Их взаимо-отн… — язык заплетается, позор, позор и благо, что не прилюдный! — взаимоотношения…       Как мысль-то сформулировать?! Почему люди, прожив столько лет в браке, продолжают вести себя словно у них всё ещё конфетно-букетный период, или как? «Почему у Иляна и Саният такой странный брак и почему они не живут вместе, как нормальные муж и жена», — догадалась о сути его вопроса Госпожа-основательница и сняла с кончика языка шелушку.       Впервые Шэнь Цзю поймал себя на мысли: странно сидеть напротив пухленькой беззаботной девушки, с виду младше тебя, при этом отдавая себе отчёт в реальном возрасте собеседницы. Интересно, Лю Цингэ и Ци Паня это смущает?       Прикрыв лицо веером, Шэнь Цинцю ровно кивнул и предположил: — Возможно, это из-за верховенства на разных пиках? — на что мотнувшая головой собеседница облокотилась о столешницу и подпёрла щёчки руками. Глянула в сторону кабинета, где сидел выглядящий на приличные "практически тридцать" муж. «Не во власти дело. Саният считает, что общий быт превращает отношения в рутину и уничтожает брак. Привычное быстро надоедает, а Илян…»       Что? «Он очень увлекающийся человек. С ним бывает сложно, уж поверь мне, я знаю. Он не терпит однообразие и, чем дольше живёт, тем пуще ненавидит скуку, всегда ищет новых впечатлений и стремится познать доселе неизвестное. Он без труда отбрасывает то, что ему надоело или перестало интересовать». — Он не выбросит княжну, — с абсолютной уверенностью отмёл столь дикую мысль аж откинувшийся на спинку стула Шэнь Цинцю, однако на него посмотрели с немалой долей сарказма. «Не выбросит. Вот только Саният это докажи. Она мнительная. Болезненно мнительная, и её эти шпионские штучки лишь подливают масла в огонь её паранойи. Саният всегда держит поводья натянутыми, потому что уверена, якобы не удержится в седле, что конь понесёт её и она свернёт себе шею. Образно. Она боится, что чувства Иляна охладеют, если они слишком сильно сблизятся, и он просто уйдёт. Она же без него не смыслит своей жизни». — Прекраснейшая… — запнулся Шэнь Цинцю и, глядя на вообще-то не менее прекрасную женщину, поправился: — Одна из самых красивых, умных, образованных, духовно одарённых и богатых женщин Срединного царства не смыслит своей жизни без мужчины?       Относительно госпожи пика Сяньшу это и вовсе походило на оскорбление, однако заметно уставшая за день и оттого словно сонная Госпожа-основательница качнула головой. Подняла глаза к потолку и провела ноготком по столешнице, словно раздумывая, нужно ли продолжать разговор. «Шэнь-шичжи, как бы ни казалось со стороны, их брак — это не красивая история любви, где могущественный тиран преклоняет колени пред нежной красавицей, стоило ей в свои юные шестнадцать бросить на него неосторожный взгляд. Это история о приручении и бесконечной череде уступок, писанных шрамами по всему телу Саният».       Без всякого стеснения прижав к груди согнутую в колене ногу и оправляя длинный подол жуцюня, она устремила взгляд в стол. Нахмурилась. «Саният кажется, что с прошедшими десятилетиями всё изменилось, и это меня тревожит. Сегодня она старается отдалиться от мужа и не дать ему перейти границы из страха остаться без центра своего мира, но создавала она их, чтобы не утонуть в его чувствах. Саният мнительна, но молода и замкнута, на деле она плохо разбирается в людях, плохо понимает их. Сосредотачиваясь на рациональном, она отбрасывает эмоциональное, а Ван Илян не желает её пугать. Меньше всего ему нужен её страх. Ему легче поддерживать в её разуме мысль, что он "успокоился"».       С ленивым любопытством следя за речами о том, что для всех в мире оставалось загадкой, Шэнь Цинцю неторопливо, по глоточку пил незнакомый и довольно безынтересный чай, позволив себе облечь мысли в движения губ: — Лорд Ван относится с госпоже-княжне с величайшим благоговением. Вы же говорите так, словно он — дикий зверь, охотящийся за невинной ланью. Я не слишком много знаю, но их границы в отношениях представляются символом взаимоуважения. «Их границы могут представляться как угодно, но я знаю, что без тех границ Илян сорвётся, как было до поступления Саният на Сяньшу в качестве ученицы, а таким образом срываться он не желает, потому что помнит, как его сяо Лэ держала нож у собственных глаз и клялась либо видеть его, когда сама пожелает, либо не видеть никогда. Тогда они вышли на компромисс». — Компромисс?.. — бессмысленно повторил Шэнь Цинцю и получил в ответ кивок от пожавшей плечами как ни в чём не бывало Госпожи-основательницы Сяньшу. «Да. Это был первый в их отношениях компромисс, потому что Илян согласился не попадаться Саният на глаза без её на то воли и запер в доме старшего адепта Цинцзин, запретив любое общение с посторонними, а сам направился решать вопрос с каганом Идигянем и императором. Тогда Саният дотла спалила свою темницу, рассчитывая отвлечь внимание, но при попытке бегства с Цинцзин сломала ногу. Когда я узнала об этом и забрала её на Сяньшу, Иляна остановили вовсе не мои слова, а "третий компромисс": то, что при виде него Саният моментально вспорола себе бедро до кости, заодно резанув по артерии, и заявила, либо она получает право учиться на Сяньшу и там они посмотрят, что делать дальше, либо она истечёт кровью прежде, чем он принудит её вернуться на Цинцзин. В итоге я в роли судьи выставила условие на сто лет».       И пока ошалевший Шэнь Цзю пытался осознать, что ему привиделось в ночной час, глубоко вздохнувшая и отставившая опустевшую пиалу Госпожа-основательница Сяньшу подвела импровизированный итог: «Поэтому, несмотря на разницу во взглядах на жизнь, мы с Саният солидарны в одном: наши мужья совершенно не умеют ухаживать». — Вы поэтому так обеспокоены сейчас? — аккуратно уточнил он и пояснил: — Что лорда Вана и госпожи-княжны нет уже четвёртую неделю, — однако Госпожа-основательница Сяньшу махнула рукой. «Честно, сегодня я была бы рада, побудь они в Хотане подольше. Саният бы перестала мучиться надуманными проблемами и позволила самой себе сблизиться с мужем, а Илян перестал бы пугать меня голодным взглядом в её сторону. Пусть даже держать себя в руках он научился, да и то, что ян-ци в его организме на низком уровне, дарит ясность ума». — Звучит так, словно заклинатели ближе к зверям, нежели к людям, — не смог промолчать Шэнь Цзю и, заметив характерное движение, наполнил пиалу разболтавшейся Госпожи-основательницы чаем. «Не "не знал", а "не задумывался". Что же касается зверей… Ты прав. Заклинатели — звери. Говорят, что самосовершенствующиеся выше телесного, им неведом голод и усталость, но на деле они ближе к животным, чем простые люди, потому что ближе к природе. Культивация энергии ян вызывает жар души и тела, постоянное состояние нервного возбуждения, а подчас и плотского, тягу к насилию и неконтролируемую агрессию, поэтому классические заклинатели — такие хорошие охотники. Выследить добычу, загнать её и задрать». — И что же? Чем сильнее заклинатель, чем больше в нём ян-ци, тем осторожней рядом с ним нужно быть? — не удержался Шэнь Цзю от ироничной улыбки. — В таком случае бессмертные красавицы просто невинные лани.       Ему, конечно, не раз доводилось видеть стычки между перемедитировавшими и разгорячёнными парнями, но дальше драк никуда не заходило — однако бессмертная госпожа была иного мнения: «Опасность, идущая от классических заклинателей в жизни, стала одной из многих причин, почему я искала альтернативу каноническому пути совершенствования тела и духа. Заклинатели — охотники, повторю. Все. Цель нашей жизни — уничтожать опаснейших в мире существ, не диких зверей, но демонов и напоенных злобой мертвецов. У большинства из них нет разума, ими движет неутолимое желание убивать — и для того, чтобы бороться с ними, чтобы побеждать их, мы становимся высшими хищниками и годами взращиваем в своих учениках рефлексы убийц. Твоё счастье, что ты учишься в хорошей школе, не улыбайся так, я полностью серьёзна. Впавший в раж заклинатель-ян страшнее самого закоренелого душегуба, смертоносней дикого зверя, он неуправляем, и это я всё ещё не говорю об искажении ци. Твоё счастье, что никто из горных лордов не позволит ни себе, ни своим адептам и ученикам утратить самоконтроль».       Глядя в сторону дверного проёма за спиной Шэнь Цинцю, она задумчиво произнесла: «Есть такие дети… Они крутятся на каруселях, пока не подурнеет, но не слезают, а продолжают кружиться и выходят измученные, вот только всё равно счастливые, словно пьяные. Они сами расшатывают своё состояние, будучи не в состоянии остановиться; они получают удовольствие от ярких впечатлений и острых ощущений, и не важно, что выступает источником накала чувств, хорошее или плохое, радость или горе — для них важна сама интенсивность чувств. Они наслаждаются, пока находятся на пике своего крайнего эмоционального возбуждения, и постоянно в поиске того, что доведёт их до эйфории, даже если источником послужит чудовищная боль».       Шэнь Цинцю изогнул бровь. Речь сейчас о всяких адреналинщиках и экстремалах? Секс, наркотики, рок-н-ролл? «Будь с такими детьми аккуратней. Не допускай их до обучения, а если проглядел и взялся, следи за ними в восемь глаз. Под влиянием культивации энергии ян они становятся совершенно неконтролируемыми и приносят больше проблем, нежели пользы. За жизнь я столкнулась лишь с одним человеком, сумевшим обуздать себя». — С трудом верится, — качнул головой Шэнь Цзю, никогда не сталкивавшийся ни с чем подобным, тогда как улыбнувшаяся Госпожа-основательница пояснила: «Ты видишься с ним постоянно. Это Лю Цингэ».       О. Это про те случаи?.. Что-то такое было. «Уверена, ты слышал… в смысле знаешь о том, сколько с его именем связано скандалов, в скольких погромах он виновен, сколько людей было избито им до критического состояния. Были и смертельные случаи. Не просто регулярно, а ежедневно, это сумасшествие какое-то было — весь пик Байчжань за голову хватался. Принцип Цингэ «дерись-или-умри» до сих пор доводит что меня, что Июна до икоты. Сколько раз Июн… твой шишу Ци думал, а нужен ли ему такой ученик на пике, клялся, что поседел бы, не будь уже седым, сколько до войны дерьма за Цингэ, уж прости, разгребал. Вокруг него такие скандалы были, что спасали только имя клана Лю, репутация твоего шишу Ци и выплаченные компенсации».       И это было тем, что Шэнь Цзю никогда особо не понимал. Искренне.       Да, Лю Цингэ был резок в обращении. Да, он говорил, что думает, говорил мало, рубленными фразами и, что удивительно, практически всегда общался с глазу на глаз без свидетелей. Он был хмурым, неразговорчивым и бесцеремонным, но притом крайне сдержанным молодым мужчиной. Несмотря на то, что являлся человеком действия, Лю Цингэ редко позволял себе лишние слова или жесты, не говоря уж о чём-то большем.       Шэнь Цзю никогда не замечал в нём излишней экспрессии или буйства эмоций, за что по-своему ценил. Бесстрастное выражение лица Лю Цингэ держал едва ли не лучше Шэнь Цзю, и самыми частыми эмоциями у него были раздражение, угрюмость и злость — вот они — да, присутствовали, но вспыхивали и гасли столь стремительно, что даже не всегда приводили к последствиям.       Все, кого доводилось спрашивать, утверждали, что у Лю Цингэ всегда очень холодный тон в разговоре.       Пересказав свои наблюдения Госпоже-основательнице, Шэнь Цзю не без внутреннего удивления заметил явное удовольствие на её лице, впрочем омрачённое сожалением. «Хмурым Цингэ был всегда — даже в детстве, когда только пришёл. Я не помню, чтобы он весело смеялся над чем-то, представляешь. Вообще. Не помню, чтобы он улыбался, разве что мельком и бессознательно. Вот что я точно помню — это беспардонного и не знающего удержу дебошира. Из всех задир Байчжань он был самым несносным — но он вырос над собой, как ни один из собратьев по пику, и его именем в быту могло стать Цзычжи как «самообладание» или Цзилюй как «дисциплина». Лю Цингэ стремится держать себя в руках, учится обуздывать порывы своего бешеного темперамента, который вовсе не выдумка и который мешает ему спокойно жить, а Июн тренирует в нём стальную выдержку. Однако, сколько бы он ни старался, без приложенных усилий самого Цингэ ничего бы не вышло».       С этими словами Госпожа-основательница Сяньшу затянула завязки на своём мешочке с тыквенными семечками, отодвинула пустые пиалы, чайничек и тарелку Шэнь Цзю в сторону и решила сворачивать тему: «Так, ладно, я позвала тебя не для того, чтобы посплетничать, хотя для этого тоже, и не для того, чтобы рассказать, как правильно выбирать мужа. Поговорим о другом».       После той беседы минула ещё неделя.       Ничего не предвещало беды.       Просто в пятый день третьей декады осознания бренности бытия и своей беспомощности пред жестоким мирозданием пришло письмо, что примечательно, не от старейшины Вана, а от княжны Саният с распоряжением отправиться вместе с Лю Цингэ — да почему с ним?! — на задание к некоей демонице-соблазнительнице Мэйинь.       Дело состояло в том, что подчинённые этой самой демоницы излишне активно привлекают к себе молодых господ из соседних городов и селений, что после войны крайне губительно для их престарелых родителей, жён и детей.       Понимая, что отказаться от задания невозможно, Шэнь Цинцю, скрепя сердце, направил Лю Цингэ письмо с бумажной птицей-посланницей. Думы о том, мол, как хорошо, что все на Цинцзин заняты подготовкой к экзаменам, улетучились сразу, как только появившийся на пике Лю Цингэ попал под перекрёстный обстрел глаз. Взгляд на него, взгляд на Шэнь Цзю, на него, на Шэнь Цзю — и улыбки. Ох уж эти улыбки! В мозг пущенной стрелой вонзилась мысль: все всё знают.       Читали. Читали, извращенцы, он по глазам видит! Даже на собственном пике нет покоя! — Я полечу на своём мече, — сообщил вышедший на улицу Шэнь Цинцю сразу же, как только к нему привычным стремительным шагом подошёл Лю Цингэ, но внезапно встретился с сопротивлением: «Чем и с каких пор тебя не устраивает мой меч». — Тем не устраивает, что у меня свой есть, — не без истерики напомнил Шэнь Цинцю, вцепившись в недовольную такой заявкой Сюя.       Отвыкла она, видите ли, что на неё в грязных сапогах встают, нашлась прынцесса, ничего! Привыкнешь, значит, да! И только удумай изобразить из себя!.. Какие бахилы?! Ах ты кобыла норовистая!       Пока Шэнь Цинцю мысленно собачился с собственным мечом, демонстрирующим свой дрянной нрав во всей его красе, жизнь доказала, что Госпожа-основательница перехвалила своего протеже: Лю Цингэ молча обнажил Чэнлуань, вскочил на него и, рванув с места в карьер, впилился прямо в живот Шэнь Цзю! И взмыл в небо!       Ветер в ушах! Холодрыга! Земля всё дальше и дальше! В первый миг рефлекторно вцепившись в чужие руки-плечи, Шэнь Цзю тотчас же отпрыгнул!       И ощутил, что застыл в текстурах.       Свободное падение, настигнувшее его в следующий миг, заставило сердце совершить кульбит!       Стремительно несущийся вниз Шэнь Цзю сучил ногами в воздухе и в ужасе наблюдал за приближением земли! Хоть бы приземлиться четырьмя лапами! Хоть бы, хоть бы у него в предках затесались коты!!!       И главное! Главное — он собственными вытаращенными глазищами видел, как на поляны Цинцзин сбегаются ученики и адепты, показывая пальцами в небо! Лицо вспыхнуло! Позор! Позорище!       Ик!       Кха!       Ды-ы-и!.. шать…       Поймавший его прямо на собственное железобетонное плечо Лю Цингэ не подумал об одном: при приземлении, — приплечении! не суть важно! — у Шэнь Цзю из лёгких выбило весь воздух, а внутренности расфасовало выше и ниже чужой плечевой кости. Картинка смазалась, он безрезультатно глотал воздух, колотил мечом-пятками-локтями-коленками по чужой спине и груди, по голове, по лицу, пытался отплеваться от упавших прямо на лицо распущенных волос!       Позо-о-орище! Это видел весь Цинцзин! Его позор видел весь пик Цинцзин!!! Да к их возвращению узнает вся школа! Да пусти же его наконец!       Шэнь Цзю изгибался дугой, руки-ноги молотили, куда попадут! Волосы забились в рот, прилипли к разгорячённому лицу!       В какой момент они десантировались с меча и Лю Цингэ бросил-сгрузил его на землю, задыхающийся Шэнь Цзю так и не осознал. Он хрипел, сипел, мёрзнущие в снегу руки дрожали, ткань на стоящих в сугробе коленях намокала, собственные трюки без страховки с трудом осознавались, а вернувшийся на место желудок скручивало такой судорогой, что перед глазами плясали мушки.       Пытающийся рядышком отдышаться Лю Цингэ едва дождался рассеянного и дикого взгляда на своей особе, чтобы явно повторить: «Ты возомнил себя лещём».       Каким лещём?! Сейчас сам леща получишь! «Извивался, как рыбина в руках…» — Так, может, не надо было меня хватать? — только и ответил он и, поднявшись с карачек, с видимым бесстрастием отряхнул налипший к одежде снег. Горло першило, связки тянуло, руки кололо от холода.       Банально не имея сил и голоса противиться дальнейшему пути «на чужом мече», Шэнь Цинцю согласился встать за спину Лю Цингэ и, держась за его плечи, подавлял настигавшее его ощущение укачивания, хотя на деле стоял на месте. Голова кружилась сильнее обычного, и периодически настигавшее ощущение падения вынуждало вцепляться в чужие плечи сквозь раздражение и стыд, пускай это и близко не стояло с тем, как сяо Цзю путался в своих ногах в детстве и не испытывал чувства равновесия, даже когда сидел. Когда он стоял, а казалось, что шёл. Шёл и начинал шататься, ощущая падение.       Именно поэтому он в душе ненавидел летать в одиночку. Именно поэтому, сжимая зубы, держался за ткань чужой одежды. Шэнь Цинцю пришёл в себя морально и физически лишь у входа в пещеру, проём в которую был скрыт заснеженными лианами.

***

      У Лю Цингэ дёргалось веко. К счастью, всё время стоящий за его спиной Шэнь Цзю ничего не видел, но, когда они спустились на место, пришлось окончательно приводить нервы в норму и перестать мысленно возмущаться чужим выкрутасам. О том, сколько синяков и царапин ему поставили, Лю Цингэ и вовсе молчал.       Хотелось по-быстрому решить вопрос с демоницами, если не уничтожить их, то хоть согнать с места и освободить из их плена околдованных мужчин, но одно только воспоминание о «демонице-соблазнительнице» из Янчжоу, что невольно и неприемлемо, но настойчиво продолжала сниться практически каждую ночь после встреч с Шэнь Цзю, и Лю Цингэ уже мог предугадать, что завтра с утра, несмотря на все прилагаемые усилия и медитации, ему придётся втихаря застирывать простыни.       Первопричина, но не виновник происходящего с ним — поскольку единственным виноватым здесь Лю Цингэ мог считать себя самого — стоял чуть в отдалении от входа в пещеру и дышал паром на порозовевшие до бледно-красного цвета руки.       Постыдные ночные желания Лю Цингэ, подавляемые светом дня, честью и приличиями, постоянно встречались с неожиданностями, и он испытывал странное ощущение неловкости, подчас даже стыда, как за произошедшее сейчас. Что стоило послушать чужую просьбу и не хватать, а договориться по-человечески и лететь раздельно, предложить подстраховать, например… Или не предлагать, подумать о чужой болезненной гордости, но на самом деле следить за чужим полётом на протяжении всего пути.       Он ведь специально спрашивал у Му Цинфана, в чём проблема просто встать на меч и просто полететь, и целитель с трудом, но разъяснил, что чувство равновесия как-то связано с ушами, именно поэтому глухой порой даже на земле испытывает чувство неустойчивости и шаткости, головокружения, а на мече всё становилось лишь хуже. Почему здравая мысль следить за чужим желаемым полётом пришла в голову лишь сейчас, когда ошибка уже совершена?       Сколько уже было таких ошибок?       Но каждый раз Лю Цингэ терялся, забывал, что хотел и о чём думал, вновь и вновь с сомнением и несвойственной себе робостью созерцал чужую нежную кожу, изящную шею, невольно задумывался над чужой кажущейся беспомощностью, обмороками.       О последних: он и прежде знал, что у Шэнь Цзю есть проблемы с приёмами пищи, — довелось краем уха слышать, но он не ожидал, что однажды к нему прибежит Ся Фэй со слезами в голосе: — Шиди Лю, помоги!       Пришлось уводить всю изнервничавшуюся девушку в сторону от тренировочного плаца, спрашивать, в чём дело, чтобы услышать: — С тех пор, как учитель Ван и Наставница покинули школу, Шэнь-сюн работает без перерывов. Он не спит и не ест, говорит, что времени нет, но он вообще ничего не ест! Вообще! Он только пьёт несколько пиал чая в день! — Разве он не сформировал золотое ядро? — непонимающе спросил Лю Цингэ и, завидев посторонний интерес к их беседе, увёл Ся Фэй в один из арсеналов, где девушка едва слышно зашептала: — Шэнь-сюну нельзя полностью переходить на инедию, его золотое ядро этого не позволяет. Ты же знаешь, что… — снизила она голос и замотала головой, опасаясь свидетелей. — Что у него такая же энергия, как и у бессмертных красавиц? — тихо-тихо уточнил Лю Цингэ и, добившись мелких кивков, спросил: — Разве бессмертные красавицы не теряют накопленную энергию? — но осёкся.       Шэнь Цзю ведь не девушка. Уж простите. — Бессмертные красавицы порой накапливают энергию месяцами, — тут же вспомнил он немаловажное и, скрестив руки на груди, уточнил: — Как они это делают? Не подходи так близко к стене, оружие не тренировочное, а боевое, — предупредил он девушку, шагнувшую слишком близко к стене, где висели наточенные мечи и алебарды с оголёнными лезвиями. Сделав шаг к нему, Ся Фэй пояснила: — У тех из нас, кто посильнее, у старейшин, у Госпожи-основательницы и Наставницы есть мужья или постоянные любовники, — без капли смущения пояснила Ся Фэй и, глянув на чуть порозовевшего Лю Цингэ, негромко уточнила: — Происходит постоянный обмен энергий инь-ян и их взаимное накопление у партнёров. Ты разве не знал, что Госпожа-основательница и шишу Ци каждую ночь?.. — Знал.       Ещё бы он не знал!       Не то чтобы в доме Дикой сливы была плохая звукоизоляция, но её наличие и отменное качество не мешали знанию о чужой личной жизни, протекающей за соседней стенкой, однако: — Княжна Саният и Ван-шибо ведь не так часто кхм… встречаются. — Раз в пару месяцев, а то и лет, — подтвердила Ся Фэй, но тут же уточнила: — Однако вспомни, если они оба одновременно исчезли из школы, раньше, чем через неделю, никогда не возвращались. Сейчас их нет уже много дольше, и поверь, если они и отвлекаются на чай…       То отвлекаются ненадолго. Ясно, понятно, дальше он эту тему развивать не будет, тем более что следующие слова Ся Фэй выбили у Лю Цингэ почву из-под ног: — Проблема не только в постоянном накоплении ци. Если бы в этом было всё дело, хватило бы нескольких миссий посложней или изготовления энергозатратных талисманов, как Шэнь-сюн и думает, но это не поможет… Только не говори никому, что я это знаю, — на грани слышимости прошептала Ся Фэй: — В медицинских бумагах Шэнь-сюна написано… Написано, что он нежизнеспособен.       Что?.. — Его золотое ядро сформировалось быстро, но неправильно, — практически одними губами зачастила Ся Фэй, то и дело глядя ему за плечо и оглядываясь на дверь. — Шэнь-сюн обрёл бессмертие, да, но само ядро практически не накапливает ци. Золотое ядро — это ведь зародыш бессмертия, а у Шэнь-сюна его «зародыш» недоношенный, я не знаю, как это ещё объяснить! — всплеснула она руками. — Это как ребёнок, рождённый раньше срока! Золотое ядро ведь должно определённый срок формироваться, чем старше человек, тем дольше, а у Шэнь-сюна золотое ядро сформировалось за считанные месяцы, в результате вся ци, во всём её нечеловеческом объёме, находится в меридианах. А они не выдерживают!       Вспомнилась битва у Хуанхэ. То заклинание, требовавшее объёма энергии уровня бессмертного мастера высочайшего уровня. Откуда? — Откуда? — так и спросил Лю Цингэ у заметно нервничающей от его холодного и строго тона Ся Фэй. — Откуда у него столько энергии? Ты знакома с его медделом, ты знаешь причину?       Отвратительная ситуация с чужой осведомлённостью лишь набирала обороты: — У него от рождения мутация духовной системы. И это усугубляет всю ситуацию, ведь, если Шэнь-сюн будет накапливать энергию инь и дальше — в один момент умрёт либо от не способной исцелиться раны, хватит любой крупной царапины, я уж не говорю о чём-то серьёзном, либо от разрыва меридианов и истечения ци внутрь тела, — с тихим ужасом качала Ся Фэй головой, заставляя мечущееся сознание генерировать идеи: — А если ян-ци? — Ещё хуже. Если Шэнь-сюн возьмётся за накопление ян-ци, то его меридианы разорвёт ещё раньше — ян-ци более подвижна, — давая себе отчёт в том, насколько закрытые сведения сейчас озвучивала, бессмертная красавица зачастила: — И не спрашивай, откуда я это знаю!.. — Не спрошу, — сквозь сжатые зубы согласился Лю Цингэ, давая себе клятву разобраться с этим вопросом позже. — Спрошу, что ты ещё знаешь? Что за мутация? — У него двойной резерв ци, — затарабанила сиплым шёпотом Ся Фэй, — а в голове вокруг верхнего даньтяня двойная система меридианов, и они расположены не пойми как, в бумагах написано «словно сшитые», я не понимаю, что это значит.       Это бред. Бред!!!       Или намеренный шпионаж за старшим адептом Цинцзин. — Откуда у тебя, ученицы пика, доступ к личному делу старшего адепта? — уже не мог не спросить мрачный Лю Цингэ, на что съёжившаяся Ся Фэй залепетала: — Мне… это не я. Со мной просто советовались. — Кто? — жёстко потребовал старший адепт Байчжань, на что бывшая ученица пика шпионажа грубо и неуклюже попыталась уйти в сторону от ответа: — Шиди, пока мы тратим время, Шэнь-сюну может стать ещё хуже, прошу тебя!.. — Ты издеваешься?! — рявкнул Лю Цингэ, отчего Ся Фэй вздрогнула и попятилась к оголённым лезвиям на стене, пока он наступал. Плюнув на всё и потратив всю ци разом на заклинание Тишины, он, больше не сдерживаясь, закричал: — Ты хоть понимаешь, что говоришь мне?! Какой информацией владеешь! Ты и не пойми кто ещё!!! — его уже вело от нарастающей злости, руки дрожали, в висках стучало, голос срывался на рык, в горле стояла дурная кровь. — Неизвестно кто владеет закрытыми сведениями о будущем лорде Цинцзин, о том, что у него проблемы с культивацией, о том, как его можно убить! — Тише! — с мольбой в голосе закричала в ответ Ся Фэй, отчего он натурально закашлялся кровью. — Цингэ, успокойся, это информация не уйдёт с пика Цинцзин, я клянусь тебе, я клянусь тебе!!!       Значит, кто-то с Цинцзин хочет знать много больше о своём будущем лорде. — Ты для Шэнь Цинцю одна из самых близких людей, он доверяет тебе, ты ему дорога, — с ужасом осознавал никак не способный прекратить кашлять кровью Лю Цингэ последствия того, если о чужой осведомлённости станет известно объекту шпионажа. — Ты хоть осознаёшь, что он испытает, если узнает о твоём предательстве? — Я не предавала его! — ярый крик Ся Фэй рвался из сердца. Сжав руки в кулаки, она вздёрнула подбородок и, схватив со стены меч, упёрла себе в горло. Бескровные губы её дрожали. — Я не предавала Шэнь Цинцю. И не предам. Я обязана ему жизнью и не смогу вернуть свой долг никогда, именно поэтому я пошла к тебе. Потому что ты тоже никогда не предашь его. Не веришь — убей. Убей! Я не предам!!! — Положи меч, где взяла, — потребовал Лю Цингэ и стёр кровь с губ рукавом. Плевать уже.       Собираясь было вернуться к причине прихода облегчённо выдохнувшей Ся Фэй, он поймал себя на мысли, продравшей холодом вдоль позвоночника. — Последний вопрос. — Д-да? — Шэнь Цинцю сам осознаёт, в каком положении находится?       Уже сто раз пожалевшая о том, что заговорила, Ся Фэй смотрела на него больными глазами. — Он ведь читал своё личное дело. — Это… это информация не из официального дела, — тихо и хрипло. — Это, Цингэ, пожалуйста, не смотри на меня так, не смотри! Иначе я ничего не скажу, — пришлось отводить взгляд и глубоко вдыхать, чтобы успокоиться. — Это из копий с бумаг Му Цинфана, но Учитель Ван точно знает!..       Они выкрали бумаги у Му Цинфана? Это издевательство?! — Мы вернёмся к этому разговору, и тебе лучше быть готовой дать все ответы, — уверил Лю Цингэ и размашистым шагом вышел из арсенала. Его всего трясло! Трясло!!!       Чэнлуань покинул ножны! Взмыл в небо! Ся Фэй нагнала его лишь на пике Цинцзин, но к тому моменту у Лю Цингэ уже появились мысли по поводу того, кто именно мог заполучить подобного рода знания. В конце концов, он имеет дело с заклинателями пика Цинцзин. Знает он, кто мог провернуть подобное…       Разобраться, обязательно, непременно, но позже.       Шэнь Цинцю в одиночестве сидел в беседке на берегу горного озера, подпирая висок несколькими тонкими и бледными пальцами. Казалось, он спал. Утомлённое лицо было чуть тронуто морозным румянцем, но, несмотря на это, цвет его кожи, не тронутой палящим летним солнцем, было сравнить решительно не с чем. Казалось, чистый снег не имел подобной белизны, ибо он лишён того мягкого и нежного блеска, даже луна лишена подобного сияния.       Уже зная, что для пробуждения глухого достаточно лишь слегка коснуться плеча или качнуть кресло, Лю Цингэ, неясно отчего волнуясь, со сладко бьющимся сердцем так и сделал. Мягко положил руку на плечо практически у самой кромки одежды, чуть-чуть коснувшись оголённой шеи!..       Тело дрогнуло. И безвольно заскользило вниз. — Шэнь-сюн!       Зацепив стол и грохнувшись о него, Шэнь Цзю ничком рухнул на пол! По заваленной бумагами столешнице стекал разлитый чай из перевернутой пиалы, капал на плиточный пол.       Лю Цингэ, у которого руки затряслись и в голове всё спуталось, сам не помнил, как приводил в чувство впавшего в глубокий обморок Шэнь Цинцю, но его лживые слова: «Благодарю шиди за помощь. Дальше я сам о себе позабочусь», — травили душу до сих пор.       Потому что не позаботился. Потому что в итоге пришлось просить шиму, чтобы она пригласила Шэнь Цзю в дом Дикой сливы и хоть там он поел, да что толку? То были единичные случаи за неделю, и Шэнь Цинцю сейчас был подобен статуэтке изо льда. Едва ли не прозрачный, тающий на глазах, но обжигающе холодный.       Бросил взгляд мельком и направился в сторону лиан, скрывающих вход в пещеру, чтобы негромко произнести: — Прошу госпожу не бояться. Эти заклинатели прибыли не с дурными намерениями.       Женские руки развели лианы, снег с тихим шорохом западал наземь, оставляя на нетронутых следами сугробах провалы. Склонив голову в мягком поклоне, показавшаяся на глаза демоница с явным сомнением и опаской окинула заклинателя-инь вдумчивым взглядом, но произнесла лишь трепетным голосом: — С почтением встречаю молодых господ в своей скромной обители. Вас послал Лянь-Лянь?       Довольно быстро догадавшись, кто скрывается под игривым «Лянь-Лянем», Лю Цингэ без изысков отрубил: — Приказ госпожи-княжны пика Сяньшу, — и, шагнув к демонице, просто подвинул её, охнувшую-вскрикнувшую, в сторону, а сам вошёл в пещеру.       Огляделся. Так, где здесь могут скрывать деревенских? — Хамство! — звучал за спиной возмущённый голос демоницы, утихший после негромкого: — Не гневитесь на моего спутника, госпожа Мэйинь. Он равно груб ко всем, однако он не солгал. Мы и правда прибыли по указанию Саният Илэ. — Вот ревнивая баба… — звучало озлобленное. — Сама не даёт и другим не позволяет!       Вернувшись в облюбованую пещеру и глядя на рыскающего вдоль стен Лю Цингэ, демоница, ведомая под локоток излишне галантным Шэнь Цинцю, опустилась на парчовый ковёр напротив столика, утянув за собой спутника, и, приняв пошлую позу, небрежно бросила: — Лянь-Лянь никогда не изменял своим вкусам. Сколько помню всех его любовниц, сколько слышала его мимолётные воспоминания о бывших наложницах, сколько знаю его жену, могу сказать одно: он всегда любил умных и расчётливых, утончённых и хладнокровных стерв. В разных пропорциях этих качеств, но он всегда сближался именно с такими и такие всегда были в его кровати. Дело вкуса, но однообразие быстро наскучивает.       Лю Цингэ уже повернулся, чтобы приструнить зарвавшуюся тварь, но поднявший руку Шэнь Цинцю одним жестом велел умолкнуть и начал последовательно и без угроз объяснять цель их прибытия, завершив негромкий сказ словами: — Мы надеемся на ваше понимание, госпожа. Вы должны были получить от мужчин и юношей достаточно энергии, теперь они для вас бесполезны и скоро начнут лишь отягощать затратами.       Играя с кисточкой на подушке, полулежащая демоница пожала плечами, но неожиданно согласилась: — Вы правы, молодой мастер Шэнь, и ваши доводы, не испорченные угрозами, приятно слушать, — мягко улыбнувшись, она поправила прядь своих волос за ухо и, сменив позу, отчего её грудь чуть не вывалилась на пол, как шмат мяса на прилавок, отодвинула столик в сторону и положила ладонь на грудь пьющему разлюбезно предложенный чай Шэнь Цинцю, так что вытаращившийся Лю Цингэ мигом прекратил осмотр и направился к ним. Кого это она лапает, нечего руки распускать! — Однако отчего пришли именно вы? Саният знает, что ко мне лучше не соваться, Лянь-Лянь ей не позволяет меня обижать. Почему он сам не пришёл? — надула она губки. — Занят?       Сапогом сбросив женскую грабалку с Шэнь Цинцю, Лю Цингэ уже в ультимативной форме потребовал, ткнув пальцем в сторону ставшего недовольным спутника: — Кончай!       Шэнь Цзю подавился чайком.       Натурально выпялившись на пышущего праведным гневом Лю Цингэ, он вспыхнул алым до самых корней волос — злится, видите ли! — и вякнул: — Не буду. — Тогда это сделаю я, — уверил он в твёрдости своих намерений и развернулся под громкий вскрик: — Э-эй! — добившись его внимания, Шэнь Цинцю сел нормально, перестав вести себя, как на весеннем ложе, и ни с чего предложил: — Уймись, ведёшь себя как варвар. Неймётся, уйди куда-нибудь.       И под не пойми с чего рассыпавшийся колокольчиками смех демоницы обратился к той: — Посетить вас не в силах лорда Вана, — деликатничал старший адепт Цинцзин и с сожалением улыбнулся развратной тварюге в ответ, больше не обращая внимания на Лю Цингэ. — Ван Илян и Саният Илэ покинули горы Тяньгун три с половиной декады назад по семейным обстоятельствам. — Три с половиной декады… — сипло повторила за ним обмершая демоница и аж села. — Он же даже спать не любит, чтобы не отвлекаться, а она оторвала его от работы, от всех дел на тридцать пять дней… Как так?!       Казалось, взвившаяся на ноги и пошатнувшаяся демоница-соблазнительница сейчас впадёт в истерику и с визгом застучит ногами!       Что ж. Княжна Саният достаточно доходчиво объяснила, чей Ван Илян мужчина.       Надо у неё поучиться — о чём он сейчас вообще подумал?!       Задыхаясь, растерявшая всё своё самодовольство демоница подскочила к так никуда и не ушедшему Лю Цингэ с криком: — Она ничего не сказала передать мне?! Не может быть, эта!..       Припомнив в письме строчку, где отдельно было выведено, что более ни в чём нет необходимости, Лю Цингэ наконец осознал её смысл и с мрачным довольством озвучил: — Нет. Не сочла необходимым.       Демоница позеленела. — Пришлая варварка, сучка, да как она смеет, она смеётся надо мной?! — пнутая подушка полетела в стену и с грохотом оставила заметную вмятину в камне. — Три декады, три!!!       Отчего-то у Лю Цингэ перед глазами живо встала картинка, как утомлённо лежащая на кровати в объятиях мужа княжна Саният самодовольно смотрит в сторону, насмехаясь над его покинутой любовницей. Не думать! Нет! Не помышлять даже!       И всё же, беспощадней женской ревности лишь женская месть. — Госпожа, — вновь взял слово Шэнь Цинцю. — Мы осознаём, насколько для вас это болезненно. Однако давайте вернёмся к нашей проблеме, и мы оставим вас.       Не способная прийти в себя демоница кивала как болванчик и повторяла лишь: — Хорошо, да, я скажу их привести, скажу…       В пустом ожидании молодых господ наконец прекративший безбожно флиртовать Шэнь Цинцю вёл с постепенно приходящей в себя демоницей неспешный разговор, в ходе которого они плавно перешли к гаданиям. У Лю Цингэ не было оснований не верить известной в их мире Мэйинь, ведь её дар провидицы был столь же неоспорим, сколь и умение северных лордов-демонов управлять льдом и снегом или небесных демонов — собственной кровью. От гадания на любовь Шэнь Цинцю отмахнулся с такой равнодушной небрежностью, что Лю Цингэ подавился вдохом, уже готовый дунуть на цветок с предплечья демоницы.       Дёрнув рукав и закрыв цветок, демоница вскинула подбородок. И неожиданно улыбнулась. — Раз молодые господа не желают знать о том, к кому ведёт конец красной нити, она может поведать о том, что написано у вас на лице. — Лица меняются и меняются люди, — хмуро произнёс Лю Цингэ, в ответ на что мигом севшая на конька демоница начала: — Вот именно. Что такое внешнее выражение? Если есть внутренний дух и нет внешнего выражения, то оно им будет порождено. Если же имеется только внешнее выражение и отсутствует внутренний дух, то и оно уйдёт вслед за ним. — О чём тогда вам говорит лицо сего молодого господина, госпожа Мэйинь? — спросил Шэнь Цинцю, указывая на нахмурившегося Лю Цингэ, предпочитая заболтать демоницу, нежели причинять ей вред.       Поймав взгляд того, госпожа Мэйинь попросила: — Извольте обратить прямо на меня ваш взор.       Лю Цингэ нахмурился ещё сильнее, но взгляд не отвёл. — У вас одноразмерные три части тела и лица, господин, — начала демоница и чуть наклонила голову вбок. — Вам не приходилось терпеть долгих и тяжких лишений. Полным-полны все шесть кладовых, которые внутри вас разместились, вас редко беспокоят недуги. Ваш голос чист и звучен, вы прямы и строги, и в вас я вижу благородного мужа из почтенной семьи. У вас могучее сложение и незаурядная спина, а потому вы, без сомненья, стоите в ряду славных героев. Правда, у вас несколько вздёрнутый нос, что значит, вы нарушили волю предков и едва не потеряли всё имущество.       От того, чтобы разнести стол, за которым они сидели, одним махом, Лю Цингэ уберёг лишь Шэнь Цинцю — а вернее его рука, опустившаяся на колено.       Пыл тут же утих, словно свечу задули.       С неясным намёком развязно заулыбавшаяся демоница прикрыла губы изумрудным рукавом и, махнув точёной ручкой, попросила: — Извольте, господин, сделать несколько шагов.       Выпнутый с нагретого места Лю Цингэ нехотя прошёлся, слыша за спиной: — Горячий нрав, пунцовые уста, Походка лёгкая и стройное сложенье. Достанется ему всей жизни полнота И множества людей вокруг благоволенье.       Стоило лишь Лю Цингэ вернуться за стол к бросившему на него выразительный взгляд Шэнь Цинцю, как демоница со вздохом заявила: — Хватает радостных предзнаменований, ведь вы были рождены в день пика энергии ян, а сегодня вас ярко озаряет «лунногневное» Девятое светило.       Лю Цингэ, смутно припомнивший ритуальное изображение Девятого светила, которого изображали когда юношей, а когда и девой, но всегда с обнажёнными плечами и ногами да распущенными волосами, что выглядело бы непристойно, если бы в одной руке божество не держало меч, а в другой не сжимало свежеотрубленную голову, из которой вытекала кровь.       Свою голову.       Заметив его заинтересованность, демоница решила продолжить дурить их, прикинувшись смущённой: — Я поведала вам добрые предвестья, а о дурных эта бедная служанка говорить не решается, ведь утаенное может оказать на вас дурное воздействие, а то и привести к гибели. — Говорите, не бойтесь, — попросил за него Шэнь Цинцю, пока что явно не услышавший, вернее не увидевший, ничего особенно выдающегося.       Так и сам Лю Цингэ нагадать мог. И потому он был согласен послушать, о чём же демоница молчит.       Пожав точёными плечами, та продолжила свои речи, но теперь они были мрачными: — Нет у вас на душе никакой печали, но насуплены брови. В палате слёз у вас, в кругу под глазом, чернеет родинка — значит, вам предстоят страшные испытания. Ждут вас неизбывные рыдания.       Словно стремясь подсластить горечь пилюли, демоница подмигнула и, коснувшись острым коготком шеи, добавила под конец: — Другая родинка на шее справа — знак поздней, но неизменной супружеской любви. Паре своей вы поможете обрести покой души и сами будете вкушать счастье отмеренный вам срок. — Отмеренный срок? — не понравилась Лю Цингэ формулировка. — Он чем-то ограничен? Чем?       Демоница сощурилась и мурлыкнула: — Сроком жизни, князь.       Рядом раздался хмык. — Шиди Лю — любимчик Небес, раз успех сопутствует ему что в делах, что в любви, — раздался бесстрастный голос. — Уверен, ему суждено прожить многие века. — А разве я ему сказала, что речь идёт о вашем сроке жизни? — прозвучали слова демоницы, намеренно повернувшейся так, чтобы её лицо было видно лишь Лю Цингэ, замершему от пробравшего душу холода. — Я не сказала, кто из вас умрёт раньше.       Заметив, что теперь уже к нему целенаправленно обернулись, Шэнь Цинцю с вежливой улыбкой попросил: — Не могли бы вы предсказать судьбу и этому Шэню? — У вас нежная и ароматная кожа, что выказывает господина из богатого дома, хотя вы из низины вознеслись на вершины, — лишь бросив острый взгляд на него, начала демоница, вызвав удивление Лю Цингэ и разом похолодевшее лицо Шэнь Цинцю. — У вас есть отклонение в одном из органов чувств, многими муками были полны ваше детство и юность, но ваше чело — небесный двор — бело, словно молодая луна сверкнула за тучами ночью, и вздымается высоко, значит, вам боле никогда не придётся страдать от скудости одежды, пищи и средств.       Проведя кончиком острого ногтя по чужим темнеющим от усталости синякам, она дополнила: — Гляжу и вижу, у вас спящие шелкопряды, сиречь складки под глазами, сияют и пурпуром отливают, стало быть, в делах вы проницательны и хитроумны, держитесь с достоинством. Это всё добрые приметы, а о дурных говорить, право, неловко. — Продолжайте, раз начали, — с притворной вежливостью попросил словно бы задетый за живое Шэнь Цинцю, а демоница, кажется, была только рада.       Взяв дёрнувшегося было Шэнь Цинцю за подбородок и приподняв его утомлённое лицо ближе к свету, она продолжила: — Вы не плачете, но у вас в глазах блестят слёзы — сами того не желая и не ведая, вы часто становитесь жертвой чужих пагубных желаний и необузданных страстей.       Скользнув взглядом по шее и дёрнувшемуся кадыку, а пальцами — по краю челюсти, чтобы подцепить одну распущенную глянцевитую прядь, она, окидывая его многозначительным взглядом, продолжила: — У вас белое тело и нежная ароматная кожа, зажатые плечи, густые волосы и тяжёлые локоны, бросающие отблеск; вы смотрите снизу вверх, но горделиво и надменно, дерзко и с вызовом, но порою затравленно. Ваша необузданная харизма пьянит, а неприступность вкупе со слабостью и распаляющим взглядом возбуждают — потому вы пользуетесь неизменным вожделением мужчин, в особенности самых разнузданных.       Никогда не обращавший на это внимания Лю Цингэ исподволь всмотрелся во вспыхнувшие от злости глаза Шэнь Цзю, чьи плечи и правда казались излишне зажатыми, а взгляд, несмотря на высокий рост и статус, если припомнить, часто был направлен снизу вверх.       Откуда подобные повадки?       Пока Лю Цингэ пытался понять, отчего молодой господин богатой семьи смотрит на окружающих, словно на тех, кто по положению выше него, но при этом пытается не потерять человеческое достоинство, демоница продолжила порхать пальцами вокруг его лица: — Около бровей у вас едва заметные чёрные пятнышки, а это означает излишек ночных вожделений в прошлом. Нередко вы страдаете от недугов, ибо ваш корень жизни — начало ян — окутан дурманом. Вы нетерпеливы и порой сумасбродны, своевольны и свободолюбивы, и, хотя живительные ложбинки на лице длинные, на проблемы вас так и тянет.       Указав собеседнику за спину, она добавила: — Прошу вас сделать несколько шагов, — а когда разозлённый, словно сам демон, Шэнь Цинцю направился в сторону противоположной стены, дала вердикт: — Узок нос, да лоб высок, Ходит — как змея виляет. С юности унёс поток Ветра и в пыли валяет. Пусть и не торгует телом, Знается с постельным делом.       Лю Цингэ молча и малость шокировано радовался, что Шэнь Цинцю всё ещё находится спиной к ним. Неужели дело в публичных домах, которые он посещает?       Стоило лишь предмету его дум вернуться и с деланной ленцой опуститься на прежнее место, как не ставшая повторять своих прежних слов демоница перешла к следующему: — К счастью, нос — звезда роскоши — вам сулит перемену судьбы, что уже произошла, а три морщинки на подножии горы, переносице, говорят о том, что вы будете в избытке наслаждаться богатством как своим, так и того, к кому ведёт второй конец вашей красной нити, — но помните, вам вредят четыре нарушения, от которых обрушится на вас тяжкое испытание. А четыре нарушения таковы, — начала она загибать пальцы: — Губы у вас без граней, уши без завитков, голос без выразительности, а пальцы без мозолей. В отчаянной попытке спасти вы навеки лишитесь самого для себя дорогого. И никто впредь не взглянет на вас так, как прежде.       Пользуясь случаем, наклонившийся вперёд Лю Цингэ отчеканил: — Я спасу его. То, что ему дорого, я не позволю ему лишиться!..       Демоница посмотрела на него с неожиданным сожалением. И столь же внезапно выплюнула: — Не спасёте. Сами его погибелью станете.       Грохот! Стол развалился на куски! Чашки — вдребезги! Ковёр пропитался разлитым чаем, все подскочили!       В ушах стучала кровь. Вспыхнула бойня, уродливая и недостойная, Лю Цингэ пнул тварь сапогом в грудь под восклицание Шэнь Цинцю! Всё замелькало, вдавленная в каменный пол демоница безумно расхохоталась и, вперившись в задыхающегося Лю Цингэ взглядом, яростно просипела, пуча налившиеся кровью глаза: — Судьбу знать хочешь?! Ну так знай! Свершится то, о чём ты не забудешь всю свою жизнь, не простишь сам себе, и он тебе не простит! — скосила она взгляд на перенёсшегося к ним через печать Сжатия тысячи ли Шэнь Цзю. — То, в чём будешь винить себя и в дни горестей, и радостей, и в бою, и на ложе. Словно крышка гроба, будет совершённое довлеть над тобой, давить на плечи, гнуть спину, клонить голову… — Закрой пасть! — рявкнул Лю Цингэ, у которого от всего происходящего в ушах шум стоял и перед глазами всё красным окрасилось.       А демоница, не дрогнув, продолжая цепляться ему за руки в попытке вырваться, царапала пальцы скрюченными когтями. Руки Лю Цингэ уже не душили тварь — они ломали ей шею, да что с того, коли она продолжала каркающе хрипеть: — Никуда ты от своей судьбы не сбежишь, не денешься, под Небесами рождённый, Небесам подчиняешься! Во сне и наяву на своих руках кровь видеть будешь! Слезами умоешься, от рыданий охрипнешь, и на смертном одре вымаливать прощения будешь!!! — закричала она, завизжала в ярости, а следом тихо проклекотала: — А тебя не простят… Нет. Жизнь свою с твоей свяжут, уверять будут, что всё в прошлом, а не простят. Никогда.       Хрипло засмеялась демоница. — И не испить будет горе твоё, князь, не уменьшить… — свистящим шёпотом завершила она, взглянув прямо ему в глаза.       Больше Лю Цингэ ничего не помнил. Всё смазалось, слилось в одну картину уродливого боя, который с трудом прекратил растащивший их Шэнь Цинцю, сумевший с горем пополам завершить миссию в одиночку, но впервые в жизни битва подарила выгнанному прочь из пещеры Лю Цингэ лишь вяжущую горечь, мелко дрожащие руки и сковавший сердце страх.