Беззвучный режим

      Пик Цинцзин возликовал и исподволь всплакнул — лорд Ван соизволил вернуться в родные стены!       Его встречали с метафоричными шариками и транспарантами, от ворот до Бамбуковой хижины по снегу тянулась невидимая красная дорожка, а выстроившиеся вдоль неё фанаты словно ждали чего-то, о чём Шэнь Цинцю и не подозревал.       Лично он для себя не ждал ничего хорошего.       Причина сбора для приветствия оказалась столь проста, но неожиданна, что Шэнь Цинцю протёр глаза, однако перед теми всё ещё стояли движения чужих губ: «Сегодня у всех выходной. Отдыхайте».       Реально? Реально?!       Находясь в шаге от того, чтобы начать придерживать падающую челюсть, Шэнь Цинцю в полнейшем шоке смотрел на вернувшегося лорда пика, который походил на обожравшегося сметаной кота, и думал: то есть Ван Илян почему вредный был? Потому что у него секса давно не было, — а теперь он сразу добреть начнёт?!       Как оказалось, нет — ибо стоило тому дойти до своего старшего адепта, как было заявлено: «Выходной у всех, кроме тебя. Ты идёшь за мной и рассказываешь, что произошло, пока меня не было».       И пока народ за их спинами ликовал и мчался кто в город, кто в кровать, кто к друзьям-приятелям, в очередной раз уверившийся в несправедливости мироздания Шэнь Цзю нехотя поплёлся в сторону Бамбуковой хижины за едва ли не пританцовывающим Ван Иляном.       Весь вечер был угроблен на рассказы о произошедшем за неполный месяц, которые то и дело прерывались тем, что все и каждый норовили именно сегодня подсунуть расслабленно возлежащему на диване Ван Иляну нереально важную бумагу на подписание. Как там говорится? Краем уха слушая Шэнь Цинцю, Ван Илян лениво пробегался глазами по представляемым со стороны документам и ставил одобрительные печати практически на каждом из них, чего прежде за ним не замечалось. И Шэнь Цинцю не нужно было обладать особым уровнем интеллекта, чтобы вскоре догадаться: народ пытался решить свои дела, пока Ван Илян «добрый».       Как там Ци Пань объяснял: если нужно договориться с лордом Цинцзин, лучше первоначально заглянуть к госпоже Сяньшу? Вот, видимо, у этого правила имелось примечание: если лорд Цинцзин только вернулся из незапланированного отпуска с любимой женой, это идеальный момент для взятия у него одобрения на любые свои приблуды.       Ближе к полуночи Шэнь Цинцю молча указали на дверь и всучили кипу документов, которые требовалось отнести на Цюндин, а на его место прошмыгнула Цяо Мянь. При виде кивка своего учителя она, последние дни ходившая как в воду опущенная, расцвела подобно первоцвету.       Ругаясь и плюясь ядом про себя, Шэнь Цинцю был вынужден отправиться в кромешной зимней темени на Цюндин. Зима выдалась особо сырой и промозглой, внизу, в скальных расщелинах, колыхалось море тьмы. Черные ветви высокогорных деревьев качались от внезапно налетавшего ветра, и их широкие колебания напоминали прилив и отлив. Только изредка эту пучину мрака прорезали жёлтые вспышки летящих на мечах заклинателей, подобных кометам и падающим звёздам.       Под ним проседал наст, в очередной раз замёрзший после того, как растаял днём, пальцы на ногах онемели от холода, жёлтые полосы редких фонарей вдоль Радужного моста не разгоняли мрак, лишь сгущая его и с трудом позволяя найти дорогу к Лотосовому флигелю, в чьих окнах издалека горели огни.       У Юэ Цинъюаня был нездоровый режим сна и бодрствования, чего сяо Цзю за Ци-гэ не замечал. Старший адепт Цанцюн предпочитал работать с захода солнца и всю ночь напролёт, утром медитировал и до полудня решал срочные вопросы, встречался с людьми, в середине дня порой мог себе позволить недолго поспать, занавешивая окна так, чтобы ни лучика солнца не проникло в спальню, и вновь возвращался к делам ближе к вечеру. Неким образом в этот график впихивались приёмы пищи, больше походящие на перекусы «на бегу».       Можно было подумать, что Юэ Ци — скрывающийся бессмертный красавец, ведь только на Сяньшу вели схожий образ жизни. К слову о Сяньшу…       Помыслы шагающего по криво замёрзшей снежной каше Шэнь Цинцю, до сегодняшнего дня преподававшего на Сяньшу, назойливыми осами крутились вокруг А-Нянь, той самой сахарной девочки, которая испугалась его при первой встрече на Сяньшу и испугала его, — вот только оказалась она не ученицей, а адепткой, уже сформировавшей золотое ядро и, как ему сообщили в подброшенной неделю назад записке, этой осенью освободившейся из плена охотника за яшмой и нежным ароматом. В письме фигурировала странная формула: «27/3», — которая была выведена дрогнувшей рукой.       Причём было указано, что А-Нянь не спасли. Её нашли.       Каждый раз глядя на неё, забивающуюся в самый тёмный угол за спины боевых сестёр, не подходящую ближе, чем на расстояние вытянутой руки, а при взгляде на него!..       Сяо Цзю словно в зеркало смотрел. Отражение своё видел. Из прошлого — не дай Небеса из будущего.       За прошедшие годы Шэнь Цзю начал спокойней относиться к мужчинам, знакомых без проблем подпускал к себе и пускай не любил ни касаться мужчин сам, ни когда они касались его, испытывал лишь напряжённую неприязнь, которую можно было перетерпеть. Хэ Сина и Лю Цингэ он вовсе за угрозу не воспринимал. Му Цинфана… ему он ещё полгода назад сам под руки во время болезней подставлялся.       Со всеми этими мыслями Шэнь Цинцю пару дней назад направился к Ци Цинци. Та, совершенно неэстетично шмыгающая красным носом и кутающаяся в шаль, не ожидала того, что их внезапный разговор будет посвящён случившемуся с А-Нянь. «Что ты предлагаешь», — с раздражённой усталостью спросили у него на первой же фразе, в ответ на что свернувший речь до сути Шэнь Цинцю предложил: — Отомстить. Если знать кому.       Сцепив пальцы в замок, совершенно не верящая во что-то хорошее Ци Цинци изогнула бровь, скучающе показывая, что слушает, но ей совершенно неинтересно. «Можешь не искать виновного, шисюн Шэнь, произнесу одними губами, А-Нянь находилась в плену старейшины Чжу из Цветочного дворца. Он один из приближённых Лао Гунчжу, на него нет управы. А-Нянь далеко не первая его жертва».       Так вот кто… Значит, те реплики о заклинателях-инь в военном лагере, смысл которых он не понимал, все те слова о поленницах на ножках, похабные улыбочки мельком и… — Значит, станет последней, — твёрдо произнёс Шэнь Цинцю и впервые за всё время уловил во взгляде собеседницы намёк на любопытство и уважение. Вытянув руки перед собой и потянувшись, Ци Цинци расслабилась и, сев боком, поинтересовалась: «Твоё предложение». — А-Нянь ведь стала охранницей, — верно предположил он, зная, что бессмертные красавицы, спасённые слишком поздно, больше не могли ступать по пути самосовершенствования, но часто охраняли сестёр на охотах. — Пусть просочатся слухи о том, что она в порядке. Надень на себя её личину, тогда «А-Нянь» сходит на некоторые ночные охоты как полноценная бессмертная красавица и демонстративно применит несколько простеньких заклинаний, — видя, как Ци Цинци потянулась вперёд, ловя слова, Шэнь Цинцю перешёл к ключевом моменту: — Я могу подстроить случайную встречу старейшины Чжу с «А-Нянь», и тебе нужно сказать от её лица…       Однако Ци Цинци качнула головой. «Я не смогу сыграть А-Нянь. Не мой типаж, к тому же на близком расстоянии этот старый паук почувствует мой объём ци, но… Ся Фэй сможет сыграть. Идеально сможет, даже бессмертный не заметит разницы, даже… да».       Видя, как глаза Ци Цинци задумчиво сощуриваются, Шэнь Цзю озвучил нужную реплику, отчего бессмертная красавица запрокинула голову и, раззявив рот, расхохоталась, чтобы тут же закрыть его ладонями. Предчувствующий скорую месть Шэнь Цзю произнёс: — Нужно лишь задеть старейшину Чжу за живое. Остальное предоставь мне.       И вот, заморозивший себе ноги Шэнь Цинцю явился в Лотосовый флигель, где впервые Юэ Ци не встретил его как шавка — вернувшегося хозяина: не ждал у двери и не перепачкал одежду грязными лапами и слюнями.       Вместо этого заложивший руки за спину Юэ Цинъюань нашёлся перед политической картой Поднебесной, где были очерчены как пределы всех сегодняшних провинций, так и охраняющих их школ. Достаточно обширные территории, располагающиеся в благословенной долине Хуанхэ и Янцзы, были окрашены ничейным цветом. Перекатываясь с пяток на носки, Наследник школы Цанцюншань задумчиво и оценивающе смотрел на пустующие земли. Лакомый кусочек — никто не спорит. Срединная равнина — самое плодородное место Поднебесной, там располагались богатейшие города за исключением Кантона и Янчжоу, но второй и так находился под их охраной. Значит… — Хочешь расширить подконтрольные земли? — предположил прошедший вдоль лотосового пруда Шэнь Цинцю и попал в точку.       Повернувшийся к нему вполоборота Юэ Цинъюань приподнял брови, словно ослышался, и с неловкостью признался: «Как ты можешь говорить подобное, сяо… Цинцю-шиди. Меня лишь беспокоит то, что на Срединной равнине было уничтожено множество школ и земли остались на растерзание демонов. Главы соседних школ бездействуют, в то время как страдают безвинные мирные жители».       М-м. Официально это звучит так.       Сгрузив проклятые отчёты на стол, Шэнь Цинцю подошёл к растянутой на бамбуковой раме шёлковой карте, встав в двух шагах от перекатывающегося с пяток на носки Юэ Цинъюаня. — С них всё равно нечего взимать в ближайшие годы, школа может не потянуть охрану необлагаемых налогами земель, — напомнил Шэнь Цинцю, на что ему спокойно пояснили: «Ресурсы школы и правда истаивают, но их хватит на ближайшие годы, в которые с подконтрольных земель будет нечего взимать. Все разорены, посевов нет, и народ голодает, а ведь зима только началась, война с демонами перерастает в гражданскую, генерал-губернаторы один за другим планируют выход из-под контроля империи». — Не будет ли лучше в таком случае помимо защиты пообещать гуманитарную помощь? — предположил Шэнь Цзю, но Юэ Цинъюань качнул головой. В груди противно царапнуло.       Знаний Шэнь Юаня, который более-менее учился только на первом курсе, позорно хватало лишь на экономическую теорию, а Шэнь Цзю в экономике разбирался весьма слабо, но на пике Цюндин преподавали что углублённую политику и юриспруденцию, что экономику регионов и эконометрику, что международную и внутреннюю торговлю.       Юэ Цинъюань, как оказалось, штаны в своё время в классе не просиживал и в нужной теме разбирался, знал многое о налогообложении, таможенном регулировании и денежных потоках, о политике и внутригосударственной ситуации — да чего он на самом деле только не знал, — поэтому терпеливо пояснил своему неразумному шиди: «Цанцюншань далека от Хуанхэ, Хуайхэ и Великого канала, Янцзы тоже не близко. Из провинции в провинцию доставлять можно лишь зерно — мясо и овощи испортятся моментально. Мы не сможем доставлять зерно по воде, а сухопутными дорогами его можно провести не дальше, чем на расстояние двухсот тысяч ли — потом бык съест весь груз телеги. Дороги разрушены, и путь сократится вдвое». — А талисманы? — предположил сложивший руки на груди Шэнь Цинцю, на что Юэ Ци улыбнулся самым краешком губ. «Если бы талисманы решали все бытовые проблемы, нам не требовался бы пик Аньдин».       Логично. «Нам надо будет выделить для сопровождения повозок минимум десятерых адептов с запасом ци выше среднего, чтобы поддерживать постоянное действие талисманов, а школа не располагает такими людскими ресурсами. Лучшее, что мы можем предложить, — избавление от налогового бремени на ближайшие два года. Это и так весьма щедро, поскольку нашим ученикам тоже нужно чем-то питаться и на чём-то писать. Казна, как ты верно отметил, и так стремительно пустеет».       Казна пустеет, а власти хочется. Хотя смысл отказываться от того, что под носом лежит?       Шэнь Цзю уже задумывался над сложившейся ситуацией, обсуждал её с Лю Цингэ. — Если среди глав школ, что располагаются на равнине, найдётся хоть кто-то, кто возьмёт на себя риск захватить территории и выставить себя алчным, остальные последуют его примеру, и меньше чем через год земли будут разделены, — повторил он свои прежние мысли. — Если же будущий Глава школы Цанцюншань желает взвалить на себя бремя заботы о безопасности мирных жителей, ему стоит задуматься о том, как отвлечь внимание собратьев по Пути от данного дела.       Глаза Юэ Цинъюаня заинтересованно сощурились. Фигура подобралась, и стало как-то… некомфортно. Словно под взглядом плотоядного зверя.       Так хищник, охотясь за фазаном, склоняется к земле, прижимает уши, давая приблизиться. Фазан видит это и проникается доверием, в результате его хватают. Если бы хищник вытаращил глаза, напряг хвост и выглядел готовым убить, то фазан бы встревожился, испугался и отлетел подальше.       Люди тоже принимают ложный вид, обманывают друг друга, не так прямо, как обманывают животные. И Ци-гэ… Какая глупость!       Это же Ци-гэ, доброта из всех щелей и хребет варёной макаронины! И всё же… «У тебя есть идеи».       С нарочитой скукой пытающийся сбросить с себя наваждение Шэнь Цинцю переместил взгляд на Цветочный дворец, вплотную стоящий к Лояну, где ныне в негласных заложниках располагался император. Лао Гунчжу знал толк в политике, бесспорно.       Никто ведь не будет против, если Шэнь Цинцю разок подотрёт ему нос?       Всего-то и требовалось, что одновременно создать резонансное событие, которое привлекло бы всеобщее внимание, и начать переговоры с оставшимися членами падших школ. Если удастся привлечь их в Цанцюн, они смогут объяснить расширение собственных границ не гнусными амбициями и жаждой власти, а помощью собратьям, которые и продолжат охрану своих же территорий. Доход же пойдёт в казну Цанцюншань. Пока все будут заняты скандалом, сплетней или чем ещё, школа Цанцюншань расширит подконтрольные земли.       Кивающий в такт его словам и благостно улыбающийся уголками губ Юэ Цинъюань уточнил: «Ты говоришь уверенно. У тебя есть столь резонансная новость на примете». — Да.       И разъяснил свою идею, касающуюся старейшины Чжу и того, как Ся Фэй, обернувшись А-Нянь, укажет ему на его мужскую слабость. В том, что она сумеет подобрать удачные выражения и довести похотливого урода до трясучки, Шэнь Цинцю не сомневался — и плевал он на то, что ему в своё время старейшина Чжу помог. Не из доброты душевной он это сделал. Прикрывший рот в конце и едва не выпялившийся на него Юэ Ци посчитал своим долгом предупредить: «Ты нарвёшься». — Не нарвусь. «Лорд Ван не одобрит». — А мне плевать, — холодно оборвал его Шэнь Цзю и раскрыл веер. — И на его мнение, и на твоё. «Ты хоть понимаешь, чем это кончиться может, если ты себя выдашь. Если Лао Гунчжу узнает о твоём вмешательстве в столь… деликатный вопрос, всё может дурно кончиться». — Если ты не будешь трепать всем, что это моя идея, меня даже не заденет, — отрезал Шэнь Цинцю, которому уже не терпелось начать претворять свою пикантную задумку со вкусом собачатины в жизнь. — Советую на досуге поразмышлять над кандидатурами послов в школы Срединной равнины. Они должны прибыть одновременно и в кратчайшие сроки решить вопрос о присоединении. Школа Цанцюншань прежде уже направляла средства на реконструкцию домов и построек, объектов жизнеобеспечения в большинстве этих уездов, проблем не должно возникнуть, — и на месте предложил: — Можно устроить набег. «Что». — Если ты и правда намерен захватить эти земли, я знаю способ, как вынудить мелких и слабых демонов выйти на эти территории и припугнуть народ, — пояснил Шэнь Цзю, который с лёгкостью мог отдать Мобэю приказ расшевелить своих подчинённых. — Не нужен даже новый разлом — достаточно спугнуть тех демонов, что затихарились по лесам и разрушенным деревням-городам, с их насиженных мест. Даже не обязательно сгонять их к населённым местам — пусть пошарятся в округе и припугнут народ. Тот побежит в свои школы, местные заклинатели не справятся, весть достигнет генерал-губернаторов, а тут школа Цанцюн с предложением спрятаться за её широкой спиной.       На том они и порешили, впервые умудрившись не пособачиться на третьем предложении. Поистине достижение!       И всё же, как бы Шэнь Цзю ни храбрился, ему требовалось хотя бы поставить в известность Ван Иляна. Поэтому на следующий же день во время совместного ужина, который привыкший голодать желудок никак не желал принимать, размазывающий овощное пюре по тарелке Шэнь Цзю дождался, пока дежурный ученик не уйдёт на кухню, чтобы помыть опустевшие тарелки, прибегнул к иносказанию: — Лорд Ван, в Поднебесной живёт змея, что три года назад заползла в горы Тяньгун, где вот уж полгода не летает и не подаёт голоса. Известно ли вам, что это за змея?       Осознав отсылку на долгое бездействие самого Шэнь Цзю, изогнувший губы в усмешке и покачавший головой Ван Илян дожевал кусочек мяса и ответил: «Эта змея не летает — ведь ещё не отрастила крылья, подобно дракону, а как отрастит, тут же взмоет в небеса; не подаёт голоса — и ладно, а как подаст голос, тут же всех перепугает. И всё же мне хотелось бы услышать её шипение».       Больше говорить не требовалось: Ван Илян ясно дал понять, что осознавал наличие у Шэнь Цинцю некой желанной идеи и, пускай не считал нужным знать её детали, давал добро творить и вытворять всё, что хочется.       Вторая встреча с Юэ Цинъюанем была уже более конкретна и обстоятельна, но оказалась подпорчена чужим длинным языком, который совершенно не контролировался мозгом. Иначе с чего бы вдруг ещё Юэ Цинъюаню — великолепно знающему, что пережил сам Шэнь Цзю и как страдали бессмертные красавицы, — заявлять: «Думаю, твоему плану не хватает устойчивой базы. Едва ли старейшина Чжу уверится в своём мужском бессилии от речей одной девушки, скорее сочтёт их за попытки храбриться, не воспримет всерьёз и, быть может, разозлится, но он непременно задумается и испугается, если получит подтверждение из уст иной любовницы». — Как ты себе это представляешь? Подложить кого-то под этого похотливого старика? — тут же вскипел подскочивший с дивана Шэнь Цзю, на что сидящий напротив Юэ Ци замахал руками и бросился заверять его: «Цинцю-шиди, я лишь размышляю вслух. Согласен, мысль не самая умная, не стоило её и доносить до тебя».       И, нерешительно улыбнувшись, затянул: «Давай поговорим об ином. Как у тебя дела…» — А-ай! — взмах рукой!       Больше ничего не желая видеть, коротко выкрикнувший Шэнь Цинцю махнул рукой и поднялся с места, чтобы молча направиться в сторону выхода из Лотосового флигеля. Кретин, идиот несчастный! Сколько раз просил, уговаривал, ругал его: прекрати лезть в душу со своей тупой заботой, она больше не требуется! Он больше не маленький больной ребёнок! И Ци-гэ — которому сяо Цзю мог насупленно и нехотя, но пожаловаться на то, что у него что-то болит, что ему холодно или он не понимает, что происходит, — больше нет.       Уже в дверях он обернулся было, но умудрился одновременно врезаться в кого-то и увидеть обращённые вовсе не к нему слова: «Жун-эр, ты рано…»       Заметив его взгляд, осёкшийся Юэ Цинъюань неуловимо сменил выражение лица, отчего так и не сумевший осознать, что заставило его замереть вначале, Шэнь Цинцю сделал шаг в сторону и прочитал издалека: «Нет-нет, заходи. Нам есть о чём поговорить».       Не желая больше видеть ни смущённо-добродушной полуулыбки Юэ Ци, ни его глаз, отражающих лучи света из открытых дверей и в полутьме кажущихся болотными бочагами, ни всей его массивной, замершей фигуры, ни уж тем более блёклой съёжившейся девчонки, опозорившей его самого на полшколы, — Цинь Ваньжун, разве нет? Помнится, прежде она наряжалась в разы вычурней, — Шэнь Цинцю покинул Лотосовый флигель, как-то рефлекторно сбросив с себя ухватившиеся за рукав пальцы и оставив этих двоих наедине. Осознал он своё поведение лишь за закрывшимися дверями, хотел было вернуться!.. И махнул рукой: мало ли отчего его задели. Ему было чем заняться.       Через сутки не произошло ничего, и Юэ Цинъюань выглядел слегка омрачённым.       Через двое суток Цинь Ваньжун случайно сломала руку. За помощью она приползла лишь к вечеру, весь день неясно почему промаявшись от нарастающей боли.       Через трое суток Ся Фэй после прогулки с девами Сяньшу донесла о поступивших известиях: якобы мастер Чжу приласкал старшую из сестёр Цинь — Цинь Ваньюэ — что переметнулась из Цанцюншань в Цветочный дворец после замятого скандала между её сестрой и Хэ Сином. Тем самым Цинь Ваньюэ здорово упростила им задачу, поскольку по дурости пустила слух, якобы старейшина Чжу даже не сумел добиться истечения внутренних вод из её тела. Что с ней за это сделали в Цветочном дворце, даже знать не хотелось, но из оговорок Ся Фэй было ясно: с больничной койки горе-любовница встанет не скоро.       В тот же вечер Юэ Цинъюань, обеспокоенный травмой своей боящейся целителей шимэй, достал для заплаканной от боли и стыда за шлюху и перебежчицу-сестру Цинь Ваньжун редкое лекарство, которое позволило бы кости на руке срастись к утру.       На заснеженной полянке вокруг собралось больше десятка одобрительно кивающих учеников и адептов разных пиков, среди которых Наследник школы выделялся строгостью и благородством облика. Пускай он нёс на своих плечах бремя огромной ответственности, но даже в таком положении, окружённый множеством неотложных дел, выкраивал время, чтобы помочь своим младшим без оглядки на грехи их ближних.       Не было ничего удивительного в том, что Юэ Цинъюаня считали человеком положительным абсолютно во всём.       Добронравный и умный, но твёрдый взгляд серо-синих глаз, всегда чуть улыбающийся изгиб губ, тёплый тон кожи, из-за чего простоватое лицо Юэ Ци, лишённое острых черт, всегда выглядело открытым и дружелюбным. Не то что у самого Шэнь Цзю — бледное, болезненное, с резкими линиями, наполовину бесстрастное и наполовину язвительное.       С такой харей никакой оперной маски злодея не надо — и так всё ясно.       В памяти привлечённого столпотворением и подошедшего ближе, бесконтрольно коснувшегося собственной впалой щеки сяо Цзю невольно вспыхнуло выжидающее и сумрачное лицо Юэ Ци, когда Цинь Ваньжун к нему пришла, проявились картинки из детства: вот Ци-гэ следит за маленькими рабами на речке, чтобы не утонули, и бросается на помощь одному из мальчишек, которого, зло играя, топят другие; вот он разнимает драчунов, оборачиваясь то к одному, то к другому; вот помогает им занять улицы в городе и не ругаться за самые хлебные из них.       Сам Ци-гэ никогда не стоял на улице на коленях, никогда не просил милостыню, не унижался, а лишь наблюдал со стороны, как работают рабы, бывшие младше его по возрасту. Как объяснял своё поведение Ци-гэ, он не умеет двуличничать, и сяо Цзю навзрыд ревел за них двоих, изображая то тяжелобольного, то умирающего, будучи готовым надеть на себя какие угодно маски. Всё ради Ци-гэ! Жизнь, душу!       Ведь, когда сам сяо Цзю впервые крупно набедокурил, Ци-гэ вступился за него перед работорговцами! Вступился…       И отступил.       Губами пошевелил что-то, посмотрел тоскливо и виновато да и позволил, чтобы по его костлявой спине как следует прошлись палками, не только до царапин и синяков, как прежде, но до трещин в рёбрах. С тех самых трещин всё и началось, все проблемы с дыханием и с тем, что потом один удар — и ребро ломалось, да ещё и с осколками.       Сяо Цзю тогда так и не дал понять своему Ци-гэ о том, насколько сильно ему больно, храбрился, хорохорился, но, видя в виноватых глазах вставшие слёзы, наивно и радостно думал: вот из-за него Ци-гэ плачет по-настоящему и не нужно ему себя заставлять! Но сейчас в голову змеёю вползла мысль, свернулась клубком, впилась клыками и впрыснула яд: а что, если именно тогда Ци-гэ давил из себя лживые слёзы?.. А что, если…       Все-все-все почитали его за справедливого и милосердного будду, ведь Ци-гэ никогда и никого не наказывал, а мог лишь мягко укорить или пожурить, чем вызывал искреннюю симпатию и бескорыстную привязанность.       Вот только вечером работорговцы — к которым Ци-гэ ежедневно заходил, чтобы занести собранную милостыню, — до налитых чернотой кровоподтёков и переломов избивали виновных.       И сейчас, наблюдая за происходящим, сяо Цзю невесело задумался. Почему он осознал те дела давно минувших дней лишь сейчас? Почему лишь сейчас понял, откуда работорговцы узнавали о случившемся? Почему, почему, почему, он только сейчас задался вопросом…       А существовал ли «Ци-гэ», которого он знал, на самом деле?       Кто вообще вскоре встанет во главе Цанцюншань?       Подбить Ся Фэй на дальнейшую авантюру удалось без труда. Дальше всё произошло так, как Шэнь Цинцю и предполагал: уязвлённый мастер Чжу начал искать способ «решить проблему» и ожидаемо вышел на знахарей, способных обращать обычное мужское достоинство — подлинным небесным столбом.       Суть его заключалась в следующем: требовалось найти двух собак — кобеля и сучку, запереть их в отдельном помещении и подождать, пока они не захотят соединиться. В разгар собачьей свадьбы слугам требовалось оттащить кобеля от сучки, потому что в этот миг у первого в области почек скапливалось особое вещество, таящее в себе жар горячего пламени и способное соединиться со стихией Инь. Оно не только увеличивало пёсью плоть, но и делало её стойкой даже после истечения семени.       Тут знахарь незамедлительно отсекал кусочек собачьей плоти и вырезал из неё четыре узкие полоски, чтобы, не теряя ни мгновенья, приложить к аналогично рассечённой плоти мужского достоинства — сверху и снизу, — предварительно смазав кожу особым составом, дабы она была нечувствительна к боли. После операции на рану без промедления накладывался животворный линдань.       Спустя месяц, после соответствующего лечения, рана заживает. В организме прооперированного появляется особое вещество, наподобие разбавленного молока, а это означало, что человеческая природа соединилась с собачьей. Горячий нрав, таящийся в почках кобеля, мгновенно давал о себе знать, и даже внешне человеческие органы сильно менялись, укрупняясь в размерах.       Делалось всё это потому, что особенно могучие свойства природа Ян приобретает тогда, когда проникает во вместилище Инь. Мужская плоть увеличивается многократно, будто действуют вместе сразу несколько источников этой стихии. Считалось, что блаженство, кое испытывает противная сторона — та, что несёт в себе природную стихию Тьмы, — способно довести до слёз восторга в первые же мгновения соития, позволяя исходить соками при каждом движении мужчины.       Узнав через информаторш Ци Цинци, где именно планируется операция, и скармливая пёсику собственноручно изготовленную смесь из особо редких и специфичных демонических трав, Шэнь Цзю потрепал кобеля по холке и не удержался от ухмылки: помнится, Лю Цингэ рассказывал, как кастрировал особо ретивых своих поклонников мечом? Шэнь Цинцю предпочтёт более изящный способ доведения до импотенции. И пусть попробует вылечиться: гуя с два лекарство отыщет — авторский рецепт, строго по назначению.       Эх! Не зря на полставки в лазарете подрабатывал.       Через три дня мир бессмертных потрясла ужасающая в своей похабности весть, которую все в Цанцюн передавали друг другу не иначе как с уха на ухо, в закоулках или личных комнатах, краснея от стыда и удовольствия, которое испытывают дети, когда шёпотом разговаривают о запретном. Цветочный дворец судорожно искал лучших целителей, старейшина Чжу не выходил на люди, девы Сяньшу наоборот устроили у себя на пике праздник, а А-Нянь обрадовала Шэнь Цинцю — пришедшего, чтобы пригубить вино с притащившими его девушками в честь того, как красива полная луна, — ясной улыбкой до ушей.       По пути с веселящегося пика Сяньшу кивающий в ответ на приветствия встречных Шэнь Цинцю уже подле Цинцзин встретил едва не танцующую от радости Цяо Мянь. Не без лёгкой улыбки он спросил: — Ты-то чего такая счастливая? Тебя вроде как на зачистку погостов отправили, слёзы были бы уместней, — на что расплывающаяся в блаженной улыбке Цяо Мянь, бывшая среди всех учеников лучшей на пике в области упокоения мертвецов, закружилась на месте, так что взметнулись подолы и рукава, снежная позёмка, а потом ухватила Шэнь Цзю под локоть и, поведя на Цинцзин, поведала: «Мою помолвку расторгли, Учитель наконец сумел это организовать, и вот я отныне свободная женщина».       Хладный ветер сезона смертей холодил открытую кожу. Заставлял порой кашлять.       Неудержимо улыбаясь, жмурясь, похлопывая Шэнь Цзю по предплечью и приговаривая, что видеть его не может, мол на женишка её больно похож, Цяо Мянь была…       Счастлива.       Счастлива, что её унижение наконец закончилось, и пережених-недомуж перестанет тратить деньги из её приданого на свои приблуды, а над ней прекратят смеяться за спиной, вынуждая притворяться… глухой.       Цяо Мянь не была доброй. Никогда не была, и прежде всё стремительней ухудшающиеся отношения с женихом и его женщинами, равно как и близящийся день свадьбы, назначенный годы назад, лучше её нрав не делали. Цяо Мянь была заклинательницей, превосходной охотницей на лютых мертвецов, а не учёной, писательницей или художницей, она ненавидела свою женскую долю и всю жизнь пыталась доказать, что пословица «мужчина дома господствует, а женщина ухаживает за цветами» — ложь.       Однако порядок в её семье был заведен строгий, особенно если речь шла об отношениях между мужчиной и женщиной, будь то в доме или за его стенами. Словом, каждый знал своё место. К примеру, как только сыновьям слуг исполнялось десять лет, их отправляли в помещение за вторыми воротами, и в женские покои они уже заходить не смели.       Отдавая младшую дочь на обучение, господин Цяо в первую очередь опасался, как бы в родном доме от праздности или одиночества у неё не возникли в душе весенние чувства, и лишь потому решил чем-то её занять до брака. Жених был согласен, ведь ученицы заклинательских школ слыли жёнами, что способны почтительно служить мужу и в будущем славить его имя, ведь с молодых лет и до самой старости они не знали отдыха, никогда не проявляли лени.       В реальности же недовольны оказались все.       Господин Цяо был потрясён царящими меж заклинателями распутством и блудодейством, женишок выл, что невеста — стерва, а сама Цяо Мянь, свернув шею классическому аисту и вырвав с корнем капусту, под которой находят детей, вцепилась в возможность сбежать от женской доли и стать адепткой заклинательской школы, всеми конечностями отпихиваясь от родной семьи и семьи будущего мужа, которая порицала будущую невестку за неприязнь к наложницам жениха с их стороны, ведь женщина должна быть скромна в выражении чувств, а мужчина должен жить разгульной жизнью.       Неторопливо поднимаясь по выбитой в горной породе лестнице, Шэнь Цинцю с искренней радостью за добрую приятельницу уточнил: — Как это удалось? — на что едва не висящая на его руке и периодически подпрыгивающая от радости Цяо Мянь с третьей попытки дала ему разобрать слова: «Не знаю подробностей. Учитель вчера-позавчера решал этот вопрос, но ничего не пояснил, приказал только домой не соваться, а мне и не надо. Главное, чтобы этот дурень, мой женишок, со своими наложницами и их сынками поскорее к себе в клоаку вернулся, а ту певичку в бордель вернул, откуда взял. Так и не выкупил её до конца, по простыням брюхатой повалял, она даже разродилась раньше срока — дочкой. Той скоро сто дней исполнится, в казну отправят. Ну, фигурально».       Лёгкий изгиб губ остался на лице Шен Цзю, словно те губы ему булавкой прикололи. В казну. Именно поэтому, будучи в рабстве, он радовался, что не родился женщиной: так его детей хотя бы не отняли.       Вся драма Цяо Мянь, прошедшая мимо него по касательной, из частых жалоб и периодических просьб старшей ученицы на ночную охоту, чтобы остыть, повыпускав восставшим мертвецам гнилые кишки, внезапно рухнула всей своей тяжестью, когда неспешно следующая подле него по заснеженной тропинке девушка достала из рукава письмо со словами: «Певичка та ещё и похабщину в память о себе оставила. Давно такого безвкусного стиля не видела, от ошибок глаз режет».       И протянула Шэнь Цинцю, видимо, чтобы он тоже ужаснулся.       Невольной цели своей Цяо Мянь достигла:

Мой властелин, хозяин нежный,

прости убогую невежду

за то, что боле не нужна.

Прости ей горечь поздних слов.

Прочти прощальное письмо

Твоя рабыня —

не жена.

Ты помнишь радость звонкую,

когда меня нелёгкую

за восемь лянов серебра,

Купил? Увы, я и поныне

подобострастная рабыня,

твоей невесты — боль, хандра.

Со мной в хоромах стало чище,

была изысканная пища

и щебетанье по ночам.

И не ждала я вероломства,

напротив, поросль потомства.

«Нин-эр, не надо мне невест!» —

так клялся мне, мой повелитель.

О, упоительный мучитель!

Зачем никчёмную обидел?

Прогнал, рыданий не услышишь,

не жить нам под одною крышей.

Прости… Зачем я дочку родила?!

Прости… Рабыня — не жена.

      Помутившимся взором глядя на последние столбцы, остановившийся посреди тропы Шэнь Цинцю с трудом поднял взгляд на отвратительно счастливую Цяо Мянь, чтобы с трудом спросить: — Как звали рабыню? — и увидеть наморщенный лоб: «Нин… Я так и не запомнила её имени. В борделе её звали Горная Орхидея, вот её приплод и прозвали "Нин Инъин"». — Почему «Инъин»?..       Не разобрав половины реплики из-за помутившегося зрения, чувствующий, как слабеют ноги, Шэнь Цзю понял лишь: «Эта девка, пока ждала ребёнка, всю плешь проела тем, как же сильно ей хочется прочитать «Повесть об Инъин», о которой кто-то ей в борделе с таким восторгом рассказывал, и какие там потрясающие главные герои, и вот бы назвать сына Чжаном, а сама родила дочку — почему бы не исполнить её волю».       Насторожившийся Шэнь Цзю уточнил: — Погоди. «Нин Инъин». «Инъин» как что? «"Нин Инъин" как "талантливая певичка". "Льстивая шлюха, что умеет угодить", ведь, кроме как в постели угождать да иволгой петь, та певичка ничего не умела». — Глупости… — одними губами произнёс Шэнь Цзю.       Глупости…       Горная Орхидея умела играть на цине. Шэнь Цзю нравилось… Пусть он и глухой, но даже наблюдать за движениями хрупких пальцев над струнами было приятно. У Горной Орхидеи были нежные и ласковые, бережные-бережные пальцы, дарящие ему сон и покой. Горная Орхидея понимала его без слов.       А он не вернулся за ней.       В голове плыл горячечный жар, Шэнь Цзю вело. Во взгляде переставшей паскудно улыбаться Цяо Мянь мелькнуло беспокойство. «Шэнь-сюн, ты как…» — Где они сейчас? — что ты молчишь?! — Певичка и её дочь, где они? «Там же, откуда пришли».       Едва что перед собой видя, различив лишь потрясение на лице Цяо Мянь, Шэнь Цзю грубо стряхнул её руку и сложил ручную печать! Выхватил талисман!       До дома Услады сердца он добрался за мгновение, переместившись прямо внутрь и перепугав подскочивших со своих мест певичек и клиентов.       Вскоре спустившаяся из рабочей комнаты Нефритовая Луна встретила его спокойно. Исхудавшая, словно пошедшее на убыль ночное светило, поблёкшая, несмотря на толстый слой смазанно наложенной косметики, постаревшая! Она увела его наверх и спокойно рассказала, как Горную Орхидею вернули в публичный дом и как несчастная ловила руки хозяйки, стремясь поцеловать, а та их грубо выдёргивала, но Горная Орхидея цеплялась за подол, целовала ноги и пол, лишь бы её дочку не убивали, клялась, что оплатит её жизнь, как вдруг хозяйка, побледнев, с перекошенным лицом, расчётливо и метко, со всего размаха ударила рабыню по щеке, отчего та рухнула навзничь, задыхаясь и икая от рыданий.       Жить ей позволили. И работать вновь позволили, вот только на вторую же ночь у молодой матери после третьего клиента началось кровотечение.       Вчера её сожжённый по дешёвке прах похоронили.       Хозяйка, жившая по понятиям, была в некоем роде честна и дала младенцу жить под своей крышей ровно столько, на сколько её мать заработала. По всему выходило, что через три дня девочку бы избили до смерти и выбросили тельце в выгребную яму, — а сейчас дочка Нин-эр лежала здесь же, в комнате приглядывающей за ней и кормящей на собственные утаенные деньги Нефритовой Луны, вошкалась в пелёнках, как бабочка в коконе. Пучеглазая, краснолицая, сморщенная, она неровно дышала и беспрерывно хмурила бесцветные бровки, словно одно лишь существование приносило ей невыносимые страдания.       Жизнь в её крошечном недоношенном, пусть уже и трёхмесячном тельце тлела — того гляди затухнет.       А у рухнувшего на колени Шэнь Цзю рушился мир. Он ведь обещал!!! Обещал помочь с документами, обрести свободу!       А вместо этого предал.       Бросил.       Использовал. Использовал как вещь, как ночной горшок, куда слил всю свою похоть, всю грязь, а после забыл и вышвырнул из своей жизни, хотя обещал помочь! Обещал… Что толку от тех его обещаний, что толку?!       Он обещал. Он не вернулся.       И эта мысль выбивалась долотом внутри черепа. Выжигалась кислотой в мозгу.       Сидя на полинялом от частых стирок покрывале, ощущая вонь приторных благовоний и косметики, каких-то лекарств, тяжело дышащий ртом, полуослепший от резкого и острого приступа головной боли сяо Цзю мог лишь… Он ничего не мог. Он смотрел в пустоту и видел глаз Ци-гэ в щели двери, когда тот уходил, оставляя его в доме Цю…       Навсегда.       Предатель.       Он, Шэнь Цинцю, предатель! Он предатель!!!       Ци всколыхнулась, вспучилась белою пеной, заставляя закашляться, закрыть рот ладонью и начать сглатывать обильно пошедшую горлом кровь. Не ожидавшая такого Нефритовая Луна подскочила и быстро протянула пиалу воды, но, водя по его скулам, устало спросила: «Ты чего плачешь. Подумаешь, обманул, не первый и не последний. Просто очередной».       Очередной…       Инъин вошкалась в пелёнках, а у едва сидящего прямо Шэнь Цзю перед плывущим в пелене взором стояло собственное детство и в ноющей голове стучал вопрос: Почему, Ци-гэ?       Почему не вернулся ты?       Почему не вернулся он сам? — Почему её жених не выкупил её до конца? — спросил вместо этого Шэнь Цинцю, уже зная версию Цяо Мянь, но желая услышать иную, и, глубоко вздохнув, усиленно замахал веером, чтобы остудить горящее от подступающего плача лицо.       Нефритовая Луна ответила так, словно произносила это уже не первый десяток раз: «У его сучки-невесты могущественный покровитель. Выкупить Нин-эр до конца не позволили, в итоге если раньше этому молодцу прощали наложниц из приличных семей, то вот скандал вокруг рабыни стал причиной разрыва его помолвки и возврата всех ранее потраченных денег из невестиного приданого, так что он остался гол как сокол и Нин-эр просто приволок сюда пьяным вдрызг, ударил в живот, когда та за ним на коленях поползла, рявкнул, что денег на неё и её неизвестно от кого рожденной девки у него нет. Вчера только, как узнал о смерти Нин-эр, принёс её расписку о продаже себя в рабство и потребовал вернуть деньги. Хозяйка сказала, что трупами они не торгуют, она может ему бумагу о принадлежности бесплатно отдать, и вообще хоронить Нин-эр — его обязанность. Он разругался и ушёл».       Не мигая всё это время, Шэнь Цзю спросил последнее: — А семья Нин? «Повтори громче. Ещё раз, ты шепчешь, а… Они очень бедны. Нин-эр продали за долги её отца, чтобы было чем кормить её престарелого деда и бабку».       Шэнь Цзю почувствовал, как грудная клетка часто начала сокращаться. Нервный смех. — И что же? Её отец выкопал сосуд с золотом?       Нефритовая Луна покачала головой и, запахнув шаль, отвела взгляд. Пальцы с серо-синими ногтевыми пластинами нервно накручивали бахрому.       Шэнь Цзю был уверен, ей известна поучительная конфуцианская притча о том, как один бедняк в эпоху Хань не мог прокормить мать, и та вынуждена была делить свою порцию пищи с малолетним внуком. «Продадим ребёнка, — сказал бедняк жене, — ведь детей мы можем иметь других, а матери другой не будет». Продали. Как-то бедняк копал яму и выкопал сосуд с золотом, а на том была надпись: «Небо вознаграждает тебя за сыновнюю почтительность».       О том, как небо вознаградило проданного ребёнка, история умалчивает.       Благовония били в нос. Со слепящей болью он смотрел на шевелящийся посреди бордельной кровати комочек в пелёнках. Жалобно дрожащий подбородочек, точно Инъин вот-вот расплачется, и выпуклые глаза под тонкими плёнками век. Страшненькая…       От её мамы осталось немногое.       Моток оранжевых лент. Вино из хризантем и чайная мельница. Письмо.       Без труда узнав фрагменты из повести «Об Инъин», которую они с Нин-эр читали вместе, Шэнь Цинцю прочитал столбцы, положив письмо сбоку от себя:

«Мне не по чину обращаться к будущему горному лорду, звать его детским именем, но я посылаю Вам вино из хризантем, моток спутанных лент и мельницу для чая, сделанную из пятнистого бамбука.

Следы моих слёз — на этом бамбуке; смятение моих чувств к Вам и к нему — подобно двум одинаковым спутанным лентам.

Эти вещи не стоят Вашего взгляда, но я оставляю их как символ моих чувств, которые навсегда останутся неизменными и нераспутанными.

Осенью ветер пронизывает насквозь, надо как следует есть, чтобы не простудиться! Будьте осторожны в своих речах и поступках, берегите себя; обо мне же не беспокойтесь — Юй сказала, что Вы не забыли меня, недостойную, и порой вспоминаете! За это я, ничтожная, никогда не сумею отблагодарить Вас в посмертии. Ночи с Вами я не забуду.

Вино из хризантем — это напиток, который умеет снимать печали и уводит от земных забот. Выпейте его на память обо мне и, когда вино закончится, навсегда забудьте».

      Убрав прощальные дары в рукав и взяв самое ценное, что осталось от Горной Орхидеи на руки, видя искажённое красное личико и приоткрытый беззубый ротик, Шэнь Цзю одними губами зашептал: — Не плачь, Инъин, твоя мама ушла от всего земного, осталась глубоко в горах под сенью сосен и тополей, ушла далеко за десятки тысяч ли, так далеко, что уж обратно не вернуться. Её увела на пир богиня Сиванму в свой Нефритовый дворец, где растут персики бессмертия, она с Чанъэ улетела на луну, ушла к гробнице Хуанлин молиться жёнам правителя Шуня, а может, в беседку «Грушевый цвет», что на восточной окраине Лояна.       И видя, что ребёнок успокаивается, моргает бледно-зелёными глазёнками, но всё никак не уснёт, Шэнь Цзю слегка покачивался, твердя глупое, но успокаивающее: — Ты плачешь по умершей маме? Не плачь, — коснулся он морщащегося лобика. — Не печалься, бабочка, порхающая над цветком орхидеи, об увядающих травах — придёт весна, и они снова буйно зазеленеют. Но твоя мама ушла туда, откуда не возвращаются.       Задумчивая Нефритовая Луна безвольно сидела в изножье кровати. Усталая, с нездорово желтушным цветом кожи, не скрытым толстым слоем белил, и красными глазами под цвет помады — как давно Шэнь Цзю не навещал её?       Зазнался? Вкусил лучшей жизни?       Стыдился показываться на глаза после изнасилования? Ах, да! Раба или рабыню невозможно изнасиловать — как можно изнасиловать вещь?.. — Я дам денег хозяйке, пусть за Инъин ухаживают ближайшие недели, — решил он для себя. — Потом я найду ей дом и кормилицу, — на что неверяще покачавшая головой Юй ответила: «Ты странный человек, Шэнь Цзю. Зачем тебе этот ребёнок, в Инъин даже не течёт твоя кровь, у неё нет счастливого мужского будущего. Если же ты затеял глупость, напомню, лично-свободным нельзя воспитывать детей рабов как своих собственных — это уголовно-наказуемое преступление, сословия нельзя смешивать».       А он и не смешает — он сам раб. Был им и остался.       Разгладив складочку мягкой кожицы на лбу уснувшей Инъин, держащийся за неё, словно за спасательный круг, Шэнь Цзю вспомнил пословицу: — Родится дочь — так ты не огорчайся, а сын родится — ты не веселись, — и от себя добавил: — Что же до моей крови… Она могла быть и моей дочерью.       Или не брал он Горную Орхидею силой? Или не предавал её, не совершал гнусности?! Не обещал помочь, не беспокоился, чтобы в самом конце позабыть и бросить?       Да чем он лучше Ци-гэ?       Он не думал о том, что делает. Не думал о последствиях — впервые в жизни.       Он просто понимал, что в Инъин тлеет его человечность. Его вера в то, что спасти человека из рабства можно, что вернуться можно! Он!.. Хоть он… Вернётся, нет, в голове мутилось, не даст погибнуть, он сделает хоть что-то вместо того, чтобы смотреть виноватыми глазами побитой псины.       Шэнь Цзю не спускал Инъин с рук двое суток, дыша вместе с ней, питая и поддерживая в ней жизнь тонким, равномерным и постоянным потоком своей инь-ци, буквально вдыхая духовную энергию и боясь раздавить хрупкие косточки дрожащего в его руках создания, наблюдая, как недоношенной девочке становится всё лучше и лучше с каждым часом.       Никому он не даст её в обиду, никому не позволит обидеть, предать, обмануть. Не даст повторить судьбу матери. Свою судьбу. Не допустит ошибку вновь, не предаст, как предал Ци-гэ…       Наивный.       Когда он вернулся на Цинцзин, порвавшаяся было подбежать, но замершая в паре шагов Цяо Мянь смотрела на него странно. Хэ Син и Ся Фэй смотрели на него странно. Все.       Все смотрели на него странно.       Предчувствуя приближающееся дерьмо, вот-вот готовое опрокинуться на голову, Шэнь Цинцю вздёрнул подбородок и, расправив плечи, лишь чуть более быстрым шагом направился в сторону стоящего в отдалении Ван Иляна, подле которого находились старейшины пика, включая встревоженного Ци Паня, что активно обсуждали некий резонансный вопрос: «…что ещё можно было ожидать от мальчишки с Аньдин». «…Это было дерзко и глупо, но Цветочный дворец…» «Будет скандал…» «Очередной». «О, не нашему пику жаловаться на стоящего… щих во главе». «Ещё и слухи после возвращения девы Ся». «…могли подставить…» «…певичка могла рассчитывать шантажировать его…» «…попробуй докажи. К тому же тогда он был на Аньдин, чего ради его шантажировать. А сейчас двое суток, какие ещё нужны доказательства…» «Я понимаю, почему он полез в этот вопрос ещё и таким оригинальным способом, даже осуждать не могу, но грозящие проблемы… Лао Гунчжу его теперь из-под земли достанет». «Главное, чтобы под землю не уволок». «Цветочный дворец вполне ожидаемо нанёс ответный удар». «Было куда бить. Это неслыханно…» «Как вообще можно опускаться до публичных женщин. Это равносильно тому, как если бы кто-то взял кусок еды, пожевал и сплюнул на пол, а ты подошёл, поднял и съел». «Насколько толстое лицо нужно иметь, чтобы позволить себе…»       Ван Илян поднял руку, пресекая все разговоры. Происходящее не предвещало ничего хорошего. Когда с трудом сохраняющий хладнокровное выражение лица Шэнь Цинцю подошёл ближе и завершил приветственные поклоны, на кои благо что ответили, откровенно мрачный Ван Илян произнёс бессмысленное: «Ты вернулся». — Да.       Чутьё кричало о том, чтобы выставить щит, ограждающий от ударов, но разум шипел, якобы так станет лишь хуже. Может ли быть хуже? «И чувствуешь себя хорошо, здоровье не беспокоит», — дотошно уточнил Ван Илян. — Да. Нет.       Ложь, после двух дней без сна и еды он чувствовал себя отвратно, головная боль, вызванная истечением ци, долбилась в виски и затылок, и очередная простуда легче жизнь не делала.       Может ли быть хуже? «Это прекрасно».       Может — легко.       Влепленная пощёчина заставила птицу вспорхнуть с ветви бамбука и в испуге улететь прочь.       Не ожидавший удара Шэнь Цзю рухнул лорду Вану в ноги. Дышал ртом, пытался сфокусировать зрение, голова и челюсть от удара трещали, острая боль била до ключицы, ныли зубы. Мёрзли колени. Вокруг него, стоящего на снегу в чужих ногах и ошалело держащегося за щеку, затолпились люди, позволяя осознать дикое: его ударили. Ударили по лицу. Публично.       Публично.       Как раба за провинность.       Дрожащая нижняя губа закушена наискось. Возвышаясь над сцепившим зубы и рывком поднявшимся на ноги Шэнь Цинцю, Ван Илян проигнорировал его яростный взгляд, заявив: «Поверь, если ты не найдёшь веского и реалистичного оправдания своим поступкам или достаточно доказательств, доказывающих твою невиновность, я тебя жалеть больше не буду. Перед всеми на Позорной площади получишь сотню плетей, а умереть я тебе не позволю». — А что я не так сделал?       Пропал на два дня в борделе? Хорошо, он ответит! Простоит на коленях сколько надо, перепишет тексты, что угодно! Помог дочери рабыни, из-за которой его шимэй подвергалась унижениям? Он извинится перед Цяо Мянь, загладит свою вину, объяснит ситуацию.       Ныне источающие праведное возмущение старейшины шевелили губами, Ци Пань просто массировал переносицу и, кажется, повторял успокаивающие сутры, и Шэнь Цинцю не мог сосредоточиться на одном из них и понять, о чём речь, но Ван Илян упростил ему задачу, рассыпав любые оправдания на осколки: «Убил старейшину Цветочного дворца и прижил ребёнка от певички. Вот что ты не так сделал».