Беззвучный режим

      Начался суд.       Бессмысленный, нудный и отвратно масштабный для вынесенного на разбирательство.       Ведь то ли Цветочному дворцу нечего было предъявлять в качестве доказательств смерти старейшины Чжу от рук Шэнь Цинцю, то ли было, но они решили придержать подобные карты в рукаве до лучших времён, то ли им в принципе было незачем решать сей вопрос публично и выгодней было устроить тёмную, то ли они понятия не имели, а кто в смерти повинен, — но судили Шэнь Цинцю по иной причине.       Три круга ада Суда бессмертных, живых и мёртвых, где собирались главы четырёх великих школ, некоторые горные лорды Цанцюн и старшие адепты, члены семьи Цяо при их «отчего-то» отсутствующем несостоявшемся зяте и огромное множество посторонних заклинателей самых разных мастей, которых происходящее вообще не должно было колыхать, но они набились в безразмерный зал Терновых лоз Цветочного дворца, как утиные яйца в мариновальную бочку, и сидящий чуть впереди Ван Иляна Шэнь Цинцю чувствовал себя как под вспышками фотокамер. Отвратительно. Куда как больше происходящее напоминало не суд, а очередной раздутый скандал и смачное обсасывание его подробностей.       Шэнь Цинцю обвиняли в прелюбодеянии с чужой рабыней, что приравнивалось к краже, но горе Горной Орхидеи обернулось его спасением, поскольку наложницей она так и не стала, продолжая принадлежать публичному дому, а прелюбодеяние с певичкой… даже звучит нелепо.       Вот только сначала докажи.       Шэнь Цинцю даже не имел возможности следить за происходящим в полной мере: все говорили, когда им приспичит, о чём они говорили, почему они говорили?! Следить удавалось лишь за речью раздражённого Ван Иляна, видимой в отражении зеркала на планке подаренного княжной Саният веера, за редкими умиротворяющими репликами великого мастера Учэня да за словами сидящего прямо напротив Лао Гунчжу, весь вид которого являл собой то ли радушного хозяина, то ли дедулю, расстроенного выкрутасами внучка. От него не поступило ни намёка на обвинения в убийстве собственного старейшины, ни полуслова, ни взгляда — только абсолютно. Нездоровый. Интерес. Всё остальное ускользало от растерянного глухого, и картинка происходящего нещадно рвалась.       Из-за этого ныла голова, накопленная усталость решила рухнуть на плечи именно сейчас, а подаваемый чай был на редкость гадок. И, ах да — прежде излишне буквально воспринявший слова о его здоровье Ван Илян своей пощёчиной умудрился сломать ему челюсть. Короночка.       Голова от этого болела ещё сильней, здоровый сон был забыт как понятие. Не желая упрощать жизнь садистичному придурку, не понимающий, что вообще происходит, и ни от кого не способный получить внятный ответ Шэнь Цзю упорно молчал всё следующее разбирательство, из-за чего «адвокату» пришлось делать двойную работу. Ничего, не надорвётся.       Его молчание и видимое равнодушие «беспристрастными судьями» было воспринято двойственно: одни выражали порицание за гордыню и нежелание признавать ошибки, иные смотрели кто задумчиво, кто заинтригованно, а кто… анализировать последнюю группу наблюдателей не было ни малейшего желания.       От переживаний о происходящем и о том, во что оно может вылиться, здоровье ухудшилось резко и безвозвратно. Брать лекарства на Цяньцао или Цзуйсянь, как прежде, Ван Илян не позволял. Он выдавал их сам.       Шэнь Цзю не хватало.       Признаться в этом значило подписать согласие на запечатывание золотого ядра.       Шэнь Цзю терпел.       Отказаться от золотого ядра было не просто всё равно что публично признаться в собственной никчёмности, не просто написать на лбу крупными иероглифами «Я УБОЖЕСТВО» — это было равносильно потере руки. Остаться с ним значило довести себя до полусмерти. Заклинатель-инь знал — может быть хуже. Дальше обязательно будет хуже. Больнее. Мучительней. Его опять прикуёт к постели, опять будет рвать кровью, ни малейшие ссадины не будут зарастать, а кости начнут трескаться от неловкого движения, но, может, пронесёт, было же всё хорошо!..       И Шэнь Цзю молчал.       Проверивший его духовную систему Ван Илян запретил любые тренировки с мечом, отменил занятия с младшими учениками по стрельбе и конной езде, вообще любые физические нагрузки и сказал, если увидит Шэнь Цзю хоть с кухонным ножом в руках, запрёт одного в комнате, пока кровотечение не остановится. Если говорить проще, пока Шэнь Цзю не околеет, ибо на свою регенерацию надеяться не приходилось.       Он… Шэнь Цинцю на самом деле ощущал себя опавшим по осени листком — сухим и ломким, что любая приложенная сила могла сломать его.       Пользоваться инедией Ван Илян тоже запретил во избежание дальнейшего накопления инь-ци, и теперь на стол трижды в день вместо лёгкой рыбы и солёной зелени подавали блюда, богатые энергией ян: жирную, горячую и полную специй. Желудок бессмертного, отвыкший от мирской пищи, бунтовал, обострилась язва, Шэнь Цзю засыпал с головной болью и просыпался с головной болью, а потом он вовсе перестал засыпать. Началась бессонница — еженощная и изводящая.       Занятия с детьми проходили как в тумане, в зале суда, куда его регулярно таскали, было душно, ярко от слепящей глаза позолоты и каменьев и до тошноты дурно из-за количества рядом мужчин. Уже очень давно Шэнь Цзю не испытывал такого тихого страха на самой-самой грани паники — а когда Шэнь Цзю боялся, он не замирал и не убегал, а нападал в ответ.       Ученики и даже некоторые адепты Цинцзин начали проходить-пробегать мимо мрачного, как грозовая туча, Шэнь Цинцю либо внагибку, либо обходными путями, заклинатели на суде больше не лезли и смотрели издалека, и только Лао Гунчжу умилялся, как умиляются котяткам, решившим показать коготки.       К целителям Шэнь Цзю упрямо не шёл, а на попытку затащить его туда силой раздрапал руки Ван Иляна до крови и убежал. Он не пойдёт на Цяньцао! Ни за что!       Хватало лишь представить полный укора и недовольства взгляд Му Цинфана, речи о том, как он умудрился себя до такого состояния довести, чтобы упрямо не желать видеться с ним, но ведь Му Цинфан будет ругаться! В лучшем случае. Или надерёт ему уши, как обещал. Или припомнит все те разы, когда Шэнь Цзю осенью и зимой боялся принять его попытки подойти после собраний горных лордов, то робкие, то настойчивые приглашения в поместье Акации, с каждым новым разом ощущая себя всё более виноватым, осознавая, что придётся извиняться за всё, а виноватым А-Цзю себя не чувствовал, вернее, чувствовал, но понятия не имел, как извиниться!..       И тогда Му Цинфан снова выгонит его прочь.       На улицу.       От мыслей о последнем у Шэнь Цзю парализовало ноги, и он, уже готовый поскрестись в запертые двери дома, уходил прочь, а остаток ночи ворочался в кровати и накручивал себя до предела, чтобы встать утром с натурально дрожащими руками. Богатая фантазия и жизненный опыт уверяли его, что дома он найдёт пожелание убираться прочь, откуда явился, подстёгиваемое батогами, обвинения в потраченном на него времени и силах, а потом мозг изворачивался и сразу переходил к тому моменту, когда все узнают, что он беглый раб, тёмный заклинатель, убийца императорского чиновника, более трёх десятков невинных людей и старейшины одной из величайший заклинательских школ. Его обязательно бросят в тюрьму, снимут с него шкуру, оторвут руки и ноги, никто не вступится за него, Ци-гэ не придёт, Лю Цингэ с отвращением отвернётся, и последнее, что он увидит перед тем, как ему выколют глаза, будет плевок Му Цинфана ему под ноги со словами, как же он жалеет, что в своё время приютил такого неблагодарного крысёныша.       Да. Именно так всё и будет.       Именно так.       Он умрёт всеми забытый и презираемый, и даже могилы от него не останется.       Лёжа со всеми этими мыслями на рассвете в кровати и будучи не в силах даже закрыть глаза, к пятому дню бессонницы обнимающий подушку Шэнь Цзю нарвался на вопрос обеспокоенно присевшего напротив его кровати на корточки Хэ Сина: «Шэнь-сюн, ты выглядишь… неважно. Если бы ты не моргал, я решил бы, что ты ночью скончался».       У Шэнь Цзю дёрнулся глаз.       Обрадованный проявлениями признаков жизни Хэ Син обеспокоился: «Как ты себя чувствуешь». — Я в норме.       В норме.       Угу.       Просто пообещайте, что раз в год будете сжигать в память о нём медяшку.       Цяо Мянь не делала происходящее проще. Осознав, что впавший в шаткое состояние между желанием разнести всё вокруг и закопаться поглубже Шэнь Цинцю её игнорирует, чтобы лишний раз не давить себе на больное место, она подкараулила его в опустевшем коридоре общежития и, схватив за руки, взмолилась, ища взгляд: «Цинцю, ты же знаешь, ты понимаешь, я не хотела ничего подобного…»       Даже захоти он вставить слово, не удалось бы. Явно готовая костьми лечь, но объясниться, старшая ученица пика, которую сейчас язык не поворачивался назвать ни подругой, ни даже приятельницей, твердила: «Я не хотела, чтобы мать твоей дочери умерла, я вообще смерти той девк… той… девы Нин не желала…»       Освободив руки и положив их на девичьи плечи, Шэнь Цинцю долгим пристальным взглядом заставил её замолчать и, когда оробевшая Цяо Мянь перестала пытаться вставить хоть слово, многозначительно произнёс с желанием больше к этой теме не возвращаться: — Не стоит лишних слов, шимэй. Уверен, лорд Ван постарался, чтобы дева Нин не обрела свободу. Ты так долго настаивала, — задумчиво пропустил он сквозь пальцы длинную зелёную ленту, спускавшуюся с плеча не шевелящейся девушки. — Я знаю ситуацию с твоей точки зрения и со стороны… девы Нин, — и, взглядом давая понять, что находится вовсе не на её стороне, вынудил съёжившуюся Цяо Мянь ворочаться до рассвета, а утром, провожая начавшую дичиться подле него подчинённую до комнат младших учеников, незаметно передал флакончик и записку:

«Не следует твоему жениху заниматься ворожбой из ненависти»

      Судя по вести, что через неделю передал ему Ван Илян, Цяо Мянь всё прекрасно осознала: и то, что ей требуется изловчиться, обвинить ненавистного мужчину в тяжком преступлении, ведь колдовство и ворожба, иначе говоря заклинательство без разрешения Союза бессмертных, согласно Уголовным установлениям Тан карались каторгой или смертной казнью; и то, что в случае промашки новое замужество, на сей раз уже полноценное, не заставит себя долго ждать; и то, что в будущем, останься она адепткой Цинцзин, произошедшее может здорово испортить жизнь.       Шэнь Цзю же просто имел личные счёты к ублюдку, что причинил страдания двум не безразличным ему девушкам и обрёк на рабство родную дочь. Так, несостоявшийся муж второй молодой госпожи семьи Цяо оказался подвергнут стремительно прошедшему суду, в ходе которого его сослали на каторгу в приграничье, не обратив внимания ни на отёчность лица, ни на карий цвет глаз всё отрицающего подсудимого, якобы пожелавшего было отомстить бывшей невесте и наслать на неё порчу.       С помощью духовного орла наблюдая за бредущим сквозь метель по сугробам за повозкой, обритым, как и всё каторжники, то и дело оглядывающимся на городские стены далёкого юго-западного города в соседней провинции молодым мужчиной чуть старше двадцати лет от роду, что и формой лица, и цветом, и разрезом воспалённых от слёз глаз напоминал его самого, Шэнь Цзю порадовался: как же хорошо, что он догадался на время суда чуть обезобразить это лицо, лишив его схожести с собой. Хорошо, да. Определённо.       Не глядя на стоящего подле долговязого подростка — только начинающего матереть, но ещё не набравшего достаточной мышечной массы, несмотря на силу в руках, способную крушить камни, — обдумывающий очень и очень нехорошую, но сладкую мысль Шэнь Цзю бесстрастно отдал Мобэю приказ: — Лиши его слуха и голосовых связок. Сейчас зима, понизь температуру вокруг головы так, чтобы он от воспаления оглох и онемел, но ни в коем случае не умер. Когда будут проходить мимо гор, спусти лавину, пусть ему переломает руки и ноги и рёбра. Особенно рёбра.       Пусть переломов у него будет столько же, сколько было у Шен Цзю — а шрамы от плетей и батогов быстро на каторге приложатся.       С холодным удивлением взглянув на него, облачённый в плащ на меху Мобэй почтительно уточнил: «Шэнь-ши, зачем вам это». — На будущее.       Сумрачно улыбающемуся Шэнь Цзю не помешал бы глухой раб со столь похожим лицом. Он даже поможет обрести тело, похожее на его собственное. Осталось только поработать с документами навсегда бывшего молодого господина и заменить часть из них явными фальшивками…       Определённо — однако всё это после суда, когда у него развяжутся руки.       Сейчас же, глядя на апатичное лицо практически сравнявшегося с ним в росте Мобэя, Шэнь Цзю вспоминал всё то, что ему успел рассказать Ван Илян до начала судебного фарса: о близящейся кончине нынешнего Владыки Северных пустошей, разгорающейся грызне за власть как на самом севере, так и на востоке в пределах бывших владений клана Ша — и Шэнь Цзю был уверен, сегодня Мобэй, уже получивший титул цзюня, свой по обеим сторонам семейного конфликта, имеет собственные планы на наследственные земли. И если только на них.       Вот только Шэнь-ши о том знать не суждено — а стоило бы, учитывая всё ещё нестабильную ситуацию на границах и нарастающее в обоих царствах безвластие. Как бы ему проследить за Мобэем…       Нет, Шэнь Цзю знал, к кому можно обратиться с подобным вопросом, но, помня медитации с этой женщиной, предпочёл бы лишний раз с ней не пересекаться. Если же учесть то, чем его обучение завершилось — а именно кособоким золотым ядром, — соваться лишний раз к госпоже-княжне Сяньшу и вовсе выглядело чревато. И это он молчит о том, что, будучи на миссии с Лю Цингэ, едва не допустил гибели демоницы Мэйинь, хотя последнее однозначно не входило в планы Саният Илэ — одно дело унизить, изящно и без слов дав понять, с кем проводит ночи «спорный» мужчина, и совершенно иное — внаглую подослать к информатору мужа убийц — а Шэнь Цзю был уверен, что Ван Илян получает немало сведений от демоницы-соблазнительницы, вхожей в каждую вторую кровать своего мира.       Нет, Шэнь Цзю не боялся Саният Илэ, но… остерегался её. Был ей благодарен, бесспорно! Но и грешки свои помнил — а их было немало. Он ей многим обязан, начиная с разъяснений малейших деталей о духовной системе и ци, сформированной по типу инь, и заканчивая подаренным веером, в планках которого были скрыты флаконы с различными ядами, паралитиками и галлюциногенами, зеркала, отмычки и лезвия. Какие тайны скрывают многочисленные веера самой княжны Саният, Шэнь Цзю не знал, но твёрдо решил собрать собственную коллекцию вееров и превратить каждый из них в смертоносное орудие.       И всё же… Да что толку впустую размышлять?! Осознавая, что никто больше ему не способен помочь, Шэнь Цинцю отослал Мобэя прочь и сразу же, пока не передумал, направился на пик Сяньшу.       Уже темнело. Садовые деревья вставали по сторонам, точно сероватые стены; заметённые снегом скамейки и беседки, в которых в погожие дни отдыхали бессмертные красавицы, стояли вдоль троп пустые, унылые, наводя тоску, какую всегда навевает садовая мебель зимой.       Будучи подле обители госпожи-княжны впервые и не совсем понимая, как постучать в отсутствующую дверь раскинутого посреди снегов шатра, Шэнь Цзю уже хотел было позвать голосом, когда узорно шитый полог приподнялся. Это приглашение? На миг обернувшись, мысленно напомнивший себе, что выбора нет, Шэнь Цинцю вступил внутрь.       Внешние покои госпожи-княжны Сяньшу в главном здании пика, где она принимала гостей и где он бывал прежде, поражали утончённой роскошью убранства. Ничто не нарушало царившего в них безукоризненного порядка, все предметы носили на себе отпечаток тонкого вкуса. Пожалуй, именно о таких женщинах и говорят как о наиболее достойных, думал Шэнь Цзю.       К сожалению, холодное великолепие Саният Илэ не располагало к доверительной близости.       Она была так строга и величественна, что в её присутствии Шэнь Цзю невольно терялся, однако увиденное им в шатре, доступном лишь единицам, вынудило вспомнить всё, что говорили о княжне из варварских степей.       Пахло жжёным разнотравьем. На ковровых стенах играли неверные тени свечей и жаровен, по полу стелился дым, так что ничего ниже щиколоток было не разобрать. Он клубился, обвивался вокруг ног, и в его завихрениях потрясённо замершему чужаку виделись лица не людей иль призраков, но духов. В середине покоев был расположен ковёр, сплетённый из пырея, на который духи природы и слетались, привлечённые песнями и пляской впавших в транс шаманок.       Сейчас сидящая на нём и облачённая вместо ханьских одежд или формы пика Сяньшу в узорные сужающиеся к щиколоткам уйгурские шальвары и тончайшую муслиновую тунику с вышивкой по правой стороне груди княжна Саният остановила даосского заклинателя прежде, чем он сделал шаг в белое марево: «Не смей по чужим головам идти, ты достаточно душ загубил». — Общение с духами опасно! — искренне встревожился не желающий проститься с собственной душой или стать одержимым заклинатель, как тотчас его ноги до колен оплели хладные сути, коснулись кожи под одеждой, словно куски льда, отчего он вздрогнул, но проводница между людьми и духами лишь чуть свела брови, и пространство вокруг него очистилось. Защищённая вышивкой на манжетах и вороте одеяний, среди знаков которой чужак разобрал лишь солярные, она урезонила заклинателя: «Зачем грубишь. Духи — мои гости, как и ты. Солнце всё делит, тьма всё объединяет — ночью мир един».       Изреча сие, шаманка поднесла ко рту трубку кальяна из змеиной кожи и, коснувшись нефритового мундштука губами, вдохнула дурман, а её стан и плечи любовно оплели сути мира, точно ластясь и лаская. Виделось в шаманке нечто дикое. Первобытное.       В школе не было принято говорить об этом. Княжна Саният никого не учила своим практикам, сама собирала нужные ей дурман-травы, плела ковры и покорно ступала по Пути даосского самосовершенствования, не прибегая ни к песням, ни к пляскам.       Незванному гостю оставалось лишь терпеливо и опасливо стоять возле входа, пока шаманка медленно не открыла глаза. Их радужку карего цвета почти полностью затопил зрачок. Сам Ван Илян в моменты откровенности сравнивал их со спелым гречишным мёдом, но Шэнь Цзю глаза княжны напоминали ром, бренди или коньяк — нечто несомненно крепкоалкогольное, отчего жжёт горло и кружит голову при первом же глотке. Пьяняще, безусловно, и градус ого-го! Детям до ста такое пить запрещено. Сравнение, безусловно, не столь романтичное, но само приходящее на ум. Впрочем, обычно чистые, но сегодня с поволокою, они создавали впечатление, будто бы княжна Саният находится под воздействием дурмана, что было столь же обманчиво, сколь тепло зимнего солнца, — ибо рассудок этой женщины был ясен всегда.       Осознающий затянутость молчания старший адепт Цинцзин склонился в самом выверенном и вежливом поклоне, на который только был способен, и почтительно начал стоя: — Шиму Илэ, этот Шэнь усердно изучает литературу и знает немало историй из древних и новых времён, но кое-что в одном древнем тексте остаётся для него до сих пор непонятным. Прошу вашей милости разъяснить это тёмное место, ведь речь в нём идёт о шпионах.       Мысли путались; в комнате, напоенной ароматом трав, было очень жарко. Пылающий огонь обжигал лицо живого, круглый душный шатёр, пропитанный дурманящим рассудок запахом, казался тесным и будил позабытые страхи, углублял драму, одну из сцен которой Шэнь Цинцю разыграл.       Задумавшаяся было над его просьбой шаманка слегка кивнула, вновь вдохнув дурман, выдохнула его прямо в голодно раззявленный рот подлетевшего ближе и играющего с колокольцами в её косах духа, изреча: «Не бойтесь, уходите по снегам — белое на белом, вас не заметят. Скажите дома, путь стелется там, где я ступаю».       Переведя взгляд на сасанидский ковёр, очистившийся от переплетений тел расстаявших утренним туманом духов, княжна Саният указала живому гостю, куда сесть. Послушно опустившийся и облегчённо выдохнувший Шэнь Цинцю — великолепно знающий, что нельзя вот так вот просто взять и спросить в лоб: «Как мне проследить за собственным шпионом?» — следил за реакцией собеседницы. Та несколько бесконечно долгих мгновений смотрела ему в глаза, отчего невыносимо хотелось отвести взгляд. Наконец тонкие губы изогнулись в ложной улыбке звуков: «Я вся внимание».       Шэнь Цинцю незаметно для себя выдохнул. Даже в собственной обители в приватной обстановке княжна не теряла ни своей бесстрастности, ни равнодушия, холодного и обнажённого, как ныне её тело.       С неё сталось бы ответить нечто вроде: «Едва ли эта служанка может дать молодому мастеру наставление лучшее, чем то, что он способен получить из уст своего Учителя», — поэтому оставалось радоваться, что его не только пригласили, но и согласились хотя бы выслушать.       Определённо, у этой невероятной женщины было чему поучиться — и в первую очередь вести себя подобно недостижимому небожителю, сошедшему на землю, но не запятнавшему даже подошв обуви. Стать воплощением утончённости и невозмутимости — Шэнь Цзю всегда любил эту маску, позволяющую не только скрывать собственный дрянной характер от окружающих лучше веера, но и не казаться простолюдином. В безопасной обстановке он позволял себе слишком много вольностей, не говоря уж о тех позорных коленцах, которые выкидывал на фронте.       Нужно учиться держать лицо. Хоть перед зеркалом тренируйся!       Шэнь Цзю знал, что неплохой актёр, но разве дурно будет повысить свой уровень мастерства, так, что-то он отвлёкся! И да — смотреть так, как Саният Илэ, взглядом давая понять: «Эта госпожа утомлена, ей плевать на тебя, но она милостиво дала возможность приблизиться к своей персоне и высказаться, и она не желает тратить своё драгоценное время на смердов, у тебя есть секунда, чтобы доказать правильность своего появления на свет», — он тоже научится! Обязательно.       Шэнь Цинцю даже не мог назвать княжну Саният сдержанной или молчаливой, просто потому что на деле она была замкнута и скрытна. Нелюдима. Чаще всего молчала, даже если ты вступил с ней в разговор; порой, как стоило догадаться, молчала многозначительно, но догадаться о чём она молчит, мог только Ван Илян. Вне школы ограничивалась деловыми связями и донесениями бывших учениц, в школе общалась лишь в пределах пика Сяньшу и то на уроках. Исключениями являлись лишь Госпожа-основательница и лорд Байчжань. Первая как-то обмолвилась, что даже она не всегда понимает собственную преемницу, а Ци Цинци призналась Шэнь Цинцю, что после своей наставницы «и с таким как ты общаться легче».       Пока Шэнь Цинцю размышлял, в шатёр юркнула ученица пика, что опустила на недалеко располагающийся столик поднос и, расставив чайничек и две пиалы, так же безмолвно ускользнула прочь. Следуя мановению длани госпожи пика, он начал разливать напиток по пиалам и, лишь уловив аромат, замер. Капля янтарного настоя скатилась по носику и упала на стол.       «Железная богиня милосердия» — этот сорт чая он узнает из тысячи.       Но!.. Разве Саният Илэ его ценительница? Нет! Определённо!       Всем было известно, что княжна Саният, с детства в полуголодной степи привыкшая к самым дешёвым сортам чая с ячменной мукой, солью и жиром, так и не поняла прелести изысканных сортов, предпочитая им фруктовые нектары, кипячёные сливки или и вовсе кисломолочную гадость, которую никто помимо неё в школе не пил, — для ханьцев не было ничего более мерзкого, чем всё, что связано с молоком. Да, «Железная богиня милосердия» отчасти отвечала её извращённым вкусам, однако…       Нет. Невозможно.       Она не могла узнать правду.       Едва дышащий от накатившего страха беглый раб был хорошо знаком с данным сортом: его выращивали на южных плантациях знаменитой своими улунами провинции Фуцзянь неподалёку от города, где стояло поместье Цю. Чай составлял основную часть всей экономики провинции.       Продолжая разливать насыщенно янтарный настой по пиалам, Шен Цзю вдыхал до ожогов знакомый цветочно-медовый аромат, что образовывался после неспешного пропекания листов на слабом огне.       Подав одну из пиал Саният Илэ, Шэнь Цинцю с её дозволения сам нехотя сделал глоток. Да, именно «Железная богиня милосердия». Во вкусе преобладает свежесть и тонкость, но густые тона с фруктово-ягодным привкусом, что неожиданно оседал на кончике языка карамелью, обладали тем самым долгим, выразительно сладким послевкусием.       Сколько этого чая Цю Цзяньло вылил ему на голову…       Удовлетворённо наблюдая за тем, как беглый раб, выдающий себя за того, кем не является, поджимает губы и ноздри от ненавистного запаха, Госпожа пика разведки и шпионажа бесстыдно притянула к животу одну согнутую в колене босую ногу и, обвив её украшенными массивными браслетами руками, многозначительно вопросила: «Так что именно ты хотел узнать о шпионах».       Шэнь Цинцю мысленно усмехнулся и отвесил себе затрещину. Сделал глоток ненавистного чая, осевшего на языке фруктовой мякотью точно так же, как в поместье Цю оседал волдырями ожогов на коже.       Что ж. В любом случае он пришёл по адресу.       Глядя на женщину, — казалось, знающую всё и обо всех в Поднебесной или как минимум достаточно, чтобы из тени управлять сотнями попавших в её паутину судеб и вершить политику чужими руками, — заставивший себя успокоиться Шэнь Цинцю с величайшим почтением изрёк: — Я припоминаю одно место в «Искусстве войны» Сунь-цзы, — как и подобает, начал он, стараясь держать лицо кирпичом, но, кажется, вызывая у собеседницы лишь лёгкое веселье своими кривляниями. — Там речь идёт о том, что просвещенные государи и мудрые полководцы прошлого двигались и побеждали, совершали подвиги, превосходя всех других, потому что всё знали наперёд. Знание наперёд нельзя получить от богов, нельзя получить и путём всяких вычислений. Знание положения противника можно получить только от шпионов. Однако… Как их различать?       Тонко улыбнувшаяся одними уголками губ, княжна Саният, часто окружённая стопками с бесчисленными донесениями из всех концов Поднебесной, ненадолго отвлеклась на иное: «Я дам желаемый ответ, но прежде скажу: молодой мастер сейчас часто бывает на публике, однако ему не хватает опыта и знаний о самом себе. В первую очередь не супьте брови, старайтесь расслабить мышцы лица и моргайте не столь быстро. Вы редко моргаете и всегда смотрите пристально, очень цепко, в этом сила вашего взгляда, он приковывает внимание сильных и подавляет волю слабых, пусть даже вы этого не осознаёте. Да, так лучше, не моргайте так быстро, а чуть приподнимайте подбородок и смотрите сверху вниз, чуть вращайте головой, словно оцениваете человека, и всегда в таких случаях неторопливо и несильно скашивайте глаза. Так вы сможете увлажнить их, не моргая. Представьте, что вам то наскучивает тема беседы, то вновь увлекает. Когда же говорите сами, можете не шевелиться и неторопливо смыкать веки. Попробуйте».       Не ожидавший подобного Шэнь Цзю подчинился, не в силах противостоять чужому мягко-давящему взгляду. «Вот так. Меньше вращайте головой. Медленнее. А прямо поворачиваете голову быстро. Ещё раз. Быстрее. Меньше амплитуда, быстрее движения. Какой потенциал… И риск. Не зря столь многие вами увлечены».       И пока Шэнь Цинцю с внутренним шоком пытался выработать у себя рефлекс гадюки, княжна Саният следила за ним и рассказывала: «Пользование шпионами бывает пяти видов: бывают шпионы местные и шпионы внутренние, бывают обратные шпионы, бывают шпионы смерти и шпионы жизни. Местных шпионов вербуют из местного населения, из прислуги и рядовых воинов противника; внутренних шпионов вербуют из его высокопоставленных лиц, советников, чиновников и генералов; обратных шпионов вербуют из шпионов противника. Когда же я пускаю в ход что-либо обманное, я даю знать об этом шпионам, а они передают нужную мне ложь противнику. Такие шпионы будут шпионами смерти. Шпионы жизни — это те, кто возвращается с правдивым донесением. Самые опасные для меня и единственно полезные для противника».       Внимающий каждому чужому слову Шэнь Цинцю уточнил зацепивший момент: — Это мудро, но… Разве обратный шпион… Тот, кто прежде служил моему врагу, — не опасен? «Он не опасен, однако с обратным шпионом надлежит обращаться особенно внимательно. Твой Учитель всегда руководствовался принципом "если ты узнал, что у тебя появился шпион противника, который следит за тобой, обязательно воздействуй на него выгодой; введи его к себе и помести его у себя. Ибо ты сможешь приобрести обратного шпиона и пользоваться им. Через него ты будешь знать всё"». — Старейшина Ван часто прибегает к помощи шпионов?       Не сумевшая удержать улыбку княжна Саният поднесла к губам мундштук кальяна. Под муслиновой туникой слабо просвечивало мраморное тело бездушной статуи, испещрённое розоватыми прожилками шрамов. Мерцали украшения. Выпустив меж губ плотный белёсый дым, княжна Саният изрекла ёмкое: «Шпионы — сокровище для стратега».       Ох… Выходит, княжна Саният — сокровище для Ван Иляна вдвойне. — Тогда как я могу проследить за своим шпионом? — спросил Шэнь Цинцю о самом главном, внутренне обмирая от волнения.       Ответ оказался… Интересен: «Если твой шпион мудр, у него в твоём стане тоже есть шпион. Если нет, дай ему такого шпиона, а сам сделай из него обратного шпиона».       Очухавшийся от наваждения Шэнь Цинцю глубоко задумался: шпион твоего шпиона, который обязан шпионить за тобой, но на самом деле будет шпионить за тем шпионом, что послал его шпионить?.. — Госпожа… — несмело обратился Шэнь Цинцю к княжне Саният и, не то чтобы желая уколоть в отместку за чай, невинно вопросил: — Вас никогда не мучила паранойя?       Внезапно развеселившаяся княжна Саният, как раз разогревавшая кальян, невольно коснулась раскалённых углей! Вздрогнула!       На золотисто-белой в свете огней коже расцветал ожог.       Выдохнув, княжна хотела было поднести пальчик к губам, но одёрнула себя и лишь коснулась рукою груди. На её шее в роскошном ожерелье, которое пристало носить императрицам и небожительницам, мягко засветился духовный камень.       Когда княжна отняла руку, на обожжённом пальце не осталось и следа.       Шэнь Цзю потрясённо смотрел на целую кожу. — Как? — спросил он на выдохе.       Потянувшись к вороту, госпожа Ван сняла с шеи драгоценное ожерелье из хотанского золота и нефрита, в центре которого был вправлен тот самый духовный камень, и положила его на протянутую ладонь старшего адепта со словами: «Мой господин создал этот артефакт и преподнёс мне в качестве дара на одну из шести церемоний сватовства».       Глядя на украшение, продав которое можно было безбедно жить трём поколениям семьи, Шэнь Цзю коснулся духовного камня редкостной чистоты и мощи, что был добыт в царстве Демонов и мог впитать колоссальное количество ци, после чего поднял взгляд на княжну и спросил: — Как он работает? «Достаточно просто. Мой господин заранее напитывает камень своей духовной энергией, её хватает на пять лет регулярных ночных охот. Когда меня ранят или я сама ранюсь, артефакт улавливает это и передаёт мне ян-ци, что позволяет исцеляться наравне с мужем».       Обливающийся в душе кровавыми слезами Шэнь Цзю осознавал одно: ему такого никто и никогда не сделает! Сотворить подобный артефакт может с полдюжины заклинателей в Поднебесной, а напитать столь непомерным количеством ян-ци — и вовсе один Ван Илян.       Однако Ван Илян не расщедрится для Шэнь Цзю на подобный дар, даже если тот будет на смертном одре, — проверено. «Впрочем…» — Впрочем? — зацепился Шэнь Цзю за брошенное словно вскользь слово, на что княжна Саният с толикой удовольствия дополнила: «Я редко получаю раны или травмы, только если сама их себе не наношу, как сейчас».       И, сняв с запястья тонкий золотой браслет с гравировкой-вязью и инкрустацией бесценным юаньским жемчугом, протянула тот. «Этот артефакт создаёт вокруг меня охранительное поле, так что после замужества ни мечи, ни стрелы ни разу не касались моей плоти. Его я ношу не снимая».       Читая сложнейшую вязь сигул, сам не отказавшийся ни от одного из подобных украшений Шэнь Цзю завистливо спросил: — А ожерелье вы не всегда носите? «По настроению». — Вы переставляете камни? — предположил Шэнь Цзю, на что получил насмешливый и немного самодовольный взгляд. «Нет, разумеется. Мой господин создал семь украшений-артефактов — три ожерелья, парные браслеты, очелье, шпильки и серьги — все они напитаны его ян-ци. Я выбираю их в зависимости от настроения и одеяния».       Шэнь Цзю пришибленно вернул оба украшения.       Только Ван Илян мог позволить себе такую расточительность, как семь! Семь экземпляров артефактов высочайшего уровня, которые его обожаемая супруга могла бы менять в зависимости от своего наряда и того, с какой ноги она встала утром! Причём при цепочке заклинатель-артефакт-заклинатель огромная часть духовной энергии растворилась в окружающем пространстве, — но едва ли это хоть сколько-нибудь смущало бессмертного мастера Вана.       Почему у самого Шэнь Цзю нет такого мужа?! Так, отставить! — Он заказывал сами украшения? — с последней надеждой спросил Шэнь Цинцю, но ей было суждено разбиться: «Нет, создал сам. Мой господин великолепен как в ювелирном искусстве, так и в артефакторике, и все мои украшения, даже обычные, были сотворены им».       Шэнь Цзю не стал уточнять, много ли их у княжны Саният: только он помнил на ней несколько десятков никогда не повторяющихся ожерелий-браслетов-подвесок-диадем-серёг-кулонов-очелий-колец-и-чего-ещё-только-не, в роскоши и изысканности с которыми ничто не могло поспорить!       В то же время Саният Илэ перекинула украшенные колокольцами косы за спину и встала в полный рост, вынудив запрокинуть голову, а затем неожиданно изрекла: «Я хочу преподнести тебе схожий дар».       Дар?       Серьёзно? Неужели его жалобы были столь скоро услышаны Небесами? Однако… — Госпожа, я не посмею, — склонился Шэнь Цзю и с внутренним волнением напомнил: — Я обманул вас. Вы наставляли меня, обучали владеть инь-ци, а я пренебрёг вашими советами и лгал вам. Этот ничтожный не смеет даже надеяться, что у вас достанет великодушия, чтобы простить ему это прегрешение.       Саният Илэ не изменилась в лице. Не нахмурилась и не улыбнулась — лишь свет огня менял её обличье. Угли в жаровнях то и дело вспыхивали, окрашивая полумрак красным и бросая бледно-розовый отблеск на лицо княжны. Тревожащая душу бесчеловечность восхитительных черт при свете этих мгновенных вспышек была столь велика, что Шэнь Цинцю поразился. «А-Шэнь, тебе известно, что я благоволю тебе. Скажи, ты знаешь, почему твой Учитель ни разу не поднял тему твоей лжи ему в лицо и не наказал тебя за принятие стимуляторов». — Нет, шиму, — предпочёл он не усугублять ситуацию, хотя сам множество раз задавался этим вопросом.       Читая его, словно раскрытую книгу, набросившая себе на плечи варварский халат с узкими расшитыми манжетами княжна опровергла первую догадку, столкнув его на опасную тропку: «Не думай, что я просила за тебя. Я лишь сказала, что, так как твоё обучение энергии проходило под моим руководством, мне и избирать меру наказания. Насколько эта госпожа знает, ты придерживаешься доктрины легизма. Тогда ты должен знать, что награды и наказания следуют за поступком, каждый человек сам навлекает их на себя. Заслуживающие награды получают награду, заслуживающие наказания принимают наказание. Поэтому погоди немного, я принесу твою награду и наказание».       Что-то ему резко расхотелось сей дар принимать.       Чувствуя, как в животе всё сжимается, а сердце противно часто колотится, Шэнь Цинцю дождался, пока Саният Илэ не удалится в смежные покои, чтобы по её возвращении принять футлярчик, в которые убирают ювелирные украшения. Он осторожно приоткрыл резную крышку, искренне боясь, что оттуда выпрыгнет змея или скорпион, но, что бы в футляре ни лежало, живым оно не было. Выдохнув, Шэнь Цинцю поднял крышку!       Лучше бы на него прыгнул скорпион.       Глубоко дыша, Шен Цзю смотрел на грубо выполненные бронзовые серьги. Цю Цзяньло нравился этот дизайн: точь-в-точь миниатюрная музыка ветра.       Круглая бронзовая пластина, к которой с одной стороны крепилась дужка, а с другой — расположенные кругом продолговатые кораллы, которые горстьми лежат на прилавках, в центре между ними на медной проволоке свисали две кривые жемчужины — помельче и покрупней. Кораллы и жемчужины качались при малейшем движении, и Тан-эр говорила, что серьги постоянно тихо позвякивают, совсем как настоящая музыка ветра.       Дешёвка.       Грубая и безвкусная.       Когда-то украшавшая сяо Цзю — постоянно напоминающая о положении постельного раба и собственной калечности.       Не в силах выдавить из себя — слова благодарности? ругательства? оскорбления? — Шэнь Цзю, наискось закусив дрожащую губу, на коже которой ещё остался привкус чая, на выдохе негромко спросил: — Вы сумели удивить меня своим выбором. Чем он продиктован?       Не веря его плохой игре, наблюдающая его старательно подавляемой реакцией Саният Илэ пояснила свой выбор: «Когда ты в первый год своей учёбы привлёк внимание моего господина, я решила поглядеть на тебя и удивилась, заметив проколы в ушах, однако прошло столько лет и никто не видел тебя с серьгами. Позже мой господин поведал о твоём типе энергии и соответствующем прошлом, связанном с твоим хозяином».       Хозяином?       Что эта женщина о нём нарыла? Однако прежде, чем он сформулировал вопрос таким образом, чтобы не сказать больше нужного, увидел: «У рода Йаглакар достаточно связей по всей Поднебесной со своими земляками», — неторопливо изрекла княжна, рождённая в упомянутом правящем роде. «Мне написали из Ху-Дэле, что твоё внимание привлекли эти серьги. На них есть слабые и старые, но следы твоей ци. Я подумала, тебе понравится получить свою вещь, утерянную в богатом на события прошлом».       Тяжело и отрывисто дыша, Шэнь Цзю невольно чуть изогнул губы. Да. Помимо торговли лошадьми и рабами уйгуры занимались ростовщичеством в империи Тан. К ним приходили дельцы, искатели кредита и молодые моты, которые в обеспечение взятых денег закладывали домашнюю утварь, рабов, землю и даже священные реликвии.       И Шэнь Цзю в конце осени заходил в лавку уйгурских ростовщиков в квартале Ху-Дэле. Он знал, что Тан-эр заложила туда множество вещей, и смотрел на них равнодушно, больше прося показать северо-западные диковинки, привезенные по Шёлковому пути, но эти серьги, валяющиеся в плетёной корзине с другими дешёвыми цацками… Узнавший их из тысячи Шен Цзю не смог смотреть на них спокойно. Не смог пройти мимо, не взяв в руки. Вот и получай.       Подойдя и встав на одно колено рядом, отчего коса скользнула на плечо, княжна заправила распущенную прядь Шэнь Цинцю ему за ухо, со лживой печалью изогнула брови. Коснулась его давно проколотой мочки горячими подушечками пальцев — такими же горячими, как и у её мужа.       Шэнь Цзю поднял сумрачный взгляд: прежде, когда Саният Илэ учила его медитировать, руки у неё были ледяные.       Читая его мысли по глазам, княжна ответила взглядом куда как более пробирающим до костей. Взяла с подушечки одну из серёг за гнутую дужку и приложила к уху замершего статуей Шэнь Цинцю. Покачала головой и притворно посетовала: «Мне неясно, чем они привлекли твоё внимание. И как жаль, что ты прячешь уши за волосами. Из-за этого ходят слухи, что у тебя ушей вовсе нет, — что за глупость».       Стерва.       Лезет в чужие души, запирая собственную на замок. Вроде месяц только и делала, что трахалась с мужем, аж горит изнутри от его ци, живой огонь под кожей — неужели не весь яд вытек? Плохо Ван Илян постарался… Шэнь Цинцю был готов до весны его обязанности исполнять, если бы знал, что по возвращении эта женщина будет не способна ни пальцем, ни языком пошевелить.       Неторопливо опустив серьгу в коробку, удовлетворённо улыбающаяся одними уголками губ Саният Илэ легковесно перехватила его руку прежде, чем избегающий её взгляда Шэнь Цзю обратно зачесал волосы на уши, и сняла с той же коробочки фальшивое дно.       На глаза Шэнь Цинцю показалась вторая пара серёг.       Незнакомая. До острого приступа головной боли похожая на предыдущую, только куда более изысканная и дорогая — подлинное произведение ювелирного искусства.       Вместо бронзы и меди — столь дорогое в их землях серебро, вместо веточек кораллов — миниатюрные серебряные трубочки с тончайшей гравировкой заклинательских сигул, подобных изысканному узору, вместо бросовых жемчужин на проволоке — сначала круглый, а на конце грушевидные камни духа чище слезы, что свисали на длинной серебряной нити, подобной замершей в воздухе капле дождя.       Красиво. Утончённо. Статусно. До конца дней не видеть бы. «Мой господин изначально думал сделать для тебя подвеску с несколькими камнями, но я настояла именно на таком дизайне. Наклонись ближе».       Сука.       Нехотя Шэнь Цзю согнул шею, потирая мочки ушей. И прежде, чем сообразил сказать, что его проколы давно заросли, княжна воткнула острый конец в мочку!       Ау-ч! Ухо пронзила боль, он дёрнулся! Ударил по женской руке — рефлекторно!       Не обратив внимания на удар, княжна Саният всё так же спокойно поправила серьгу, а затем хладнокровно проткнула на живую вторую дырку. На глазах вскипели слёзы. «Не больно».       А даже если больно?! Да! Да, больно!       Шэнь Цинцю чувствовал, как уши горят огнём, мочки противно оттягивает, кожи на шее касались холодные капли камней духа, стоило лишь слегка наклонить голову. Княжна Саният выглядела удовлетворённой. Мягко коснувшись серьги и края челюсти, она вложила ему в ладони коробочку с прежней парой серёг и поинтересовалась: «Скажи, как к тебе обращался хозяин».       Язык прилип к нёбу, живот скрутило судорогой. От Шен Цзю ждали ответа. — А-Цзю…       Княжна Саният чуть покачала головой, словно журя его за наивную ложь. «Тебе нравится, когда тебя так зовут. Тебе бы нравилось это обращение куда меньше, зови тебя так хозяин».       Заставляя рот растягиваться в улыбке и складываться трубочкой, то шире, то уже, он ответил правду: — Сяо Цзю.       Его удовлетворённо потрепали по холке — совсем как в прошлом. Вновь коснулись мочек ушей. «Тебе подходят эти серёжки, сяо Цзю. Будь хорошим мальчиком и носи их».       Подходят.       Не «идут», не «к лицу» — именно «подходят». Ему, подстилке из плоти, подходят эти изящные женские серьги.       Сяо Цзю поднял взгляд на госпожу-княжну: ранить словами она умела ничуть не хуже мужа. — За что? — спросил он, но княжна лишь чуть удивлённо изогнула брови. «Ты хотел спросить зачем».       О, нет, он всё правильно спросил! Иное дело, вопрос «зачем?» звучал более обтекаемо. «Ты столь быстро развил золотое ядро, однако укрыл от меня этот процесс, а ведь я была тебе наставницей на стезе культивирования энергии инь. Каков же результат. Ты не способен существовать с золотым ядром без помощи извне, ты по сей день игнорируешь доводы рассудка и занимаешься самосовершенствованием бесконтрольно, не удосуживаясь ни спросить совета, ни самому найти верного ответа, а Му Цинфан выразил мне порицание за некомпетентность».       Так вот… Вот в чём дело.       «Порицание за некомпетентность».       Едва ли княжна Саният была довольна слышать подобное. — Месть — блюдо, которое подают холодным, — произнёс он вслух, в ответ на что Саният Илэ искренне задумалась: «Необычная фраза. Ты прав, мстить всегда нужно на холодную голову, когда это принесёт врагу наибольшие страдания, но не сломает его. А-Шэнь, не расстраивай меня, ты взбалмошное, но разумное дитя, так не гляди волчонком и не думай обо мне столь плохо. Зла я тебе не желаю. Всё же эти серьги — артефакт, подобный моим, и уговорить господина создать их стоило мне времени и сил. Камни духа, все четыре, уже напитаны подходящей твоей духовной системе ян-ци и долгое время позволят залечивать полученные раны наравне с классическими заклинателями — избавит от новых шрамов. Не думай, что это панацея, это лишь симптоматическое лечение, и пока ты носишь эти серьги — тебе будет легче жить. Это подарок, который должен помочь тебе с тем, с чем не справилась эта госпожа».       Однако Шэнь Цинцю, который с трудом осознавал происходящее, не смог ответить, горло сдавило так, что дышать было сложно, не то что говорить. Подарок, как же. За такие подарки дают в лицо с ноги.       Стерва как есть. Права была Мэйинь, во всём права!       Уходя прочь и к своей досаде ощущая, как головная боль отступает и постоянно, но незаметно ноющее тело словно отпускает из тисков, только сейчас осознавший, как же привык постоянно испытывать боль, Шэнь Цзю озлобленно тёр остро ноющие и покалывающие мочки, одновременно жаждая сорвать серьги и никогда их не снимать, разрываясь между ассоциациями из прошлого и планами на будущее, споткнулся о сугроб, чуть не полетел носом, сжал зубы!       Замер. Открыл жгущий ладонь футлярчик и вновь вперился взглядом в старые серьги.       Он помнил, как получил их.       Прекрасно. То был день победы над Тяньлан-цзюнем.       День, когда сяо Цзю первый и последний раз искренне плакал у Цю Цзяньло на глазах.