Беззвучный режим

      Абсурд.       Абсурд и омерзение, но серьги, подаренные Саният Илэ, и правда оказались панацеей: головные боли исчезли, как их и не было, трещина в челюсти заросла, лёгкие перестало печь и стало возможно дышать полной грудью, исчезло только-только начавшееся кровохарканье, из-за которого в последний раз Ван Илян едва ли не за шиворот вытащил задыхающегося у всех на глазах Шэнь Цинцю из зала суда и, не обращая внимания на сопротивление, насильно влил свою ци, вынуждая привалившегося к стене заклинателя-инь глотать воздух ртом.       Шэнь Цзю ненавидел, когда Ван Илян передавал свою ци. Ненавидел люто, истово. Едкая и горячая, словно кипящая, она обваривала меридианы и приносила почти ощутимую боль, отчего на глазах выступали злые слёзы.       В тот же день Ван Илян ухватил его лицо за подбородок и, подняв ближе к свету, ругался: «Ты вообще спишь. Ешь или только по тарелке размазываешь, о Небеса, последняя сложность, которую этот лорд мог предположить в обучении своего наследника, это проблема с тем, как его накормить и уложить в кровать». — Мне некогда спать, — тряхнул тогда головой безуспешно попытавшийся вырваться Шэнь Цзю. — И я не голоден. «Ты никогда не голоден, на Цинцзин повара едва не в истерике бьются, чем тебя накормить, учитывая твой больной желудок». — У меня здоровый желудок. «Безусловно. И язва в анамнезе тому подтверждение». — Она не мешает… — наверняка неразборчиво буркнул Шэнь Цзю, на что ему ответили лишь: «Без понятия, что этот звук обозначал, но напомню выписку из твоей же медкарты, на которой меня едва не заставил поклясться старейшина Му: "рекомендована специальная диета; приём пищи шесть раз в день"».       Сколько?! «А ты ешь раз в два дня и то под моим контролем, хотя напомню — я горный лорд, а не кормилица».       Да пошёл он!       Однако вместо этого пошёл Шэнь Цзю и прямиком в кабинет Бамбуковой хижины. Злой не пойми отчего Ван Илян всучил ему в руки белила и румяна, силком усадил перед зеркалом и наказал как угодно, но скрыть свой «трупный цвет лица, раз не способен питаться и спать по-человечески». Чувствуя себя шлюхой, готовящейся к приему клиента, Шэнь Цинцю ответил категоричным отказом. Тогда его ухватили когтистой рукой за подбородок, Ван Илян повернул его лицо к зеркалу.       Из отражения смотрел юноша чуть младше реального возраста. Откровенно больной, усталый и злой. «Посмотри на себя. Это не лицо заклинателя, сформировавшего золотое ядро, — так выглядят твои сёстры с Сяньшу под конец месяца. Ты видел, сколько заклинателей собралось в прошлый раз, думаешь, они поверят ещё раз сказке о том, что ты не успевал даже медитировать, пока исполнял мои обязанности, и поэтому так отвратно выглядишь». — Это не моя вина, — яро возразил Шэнь Цзю, но Ван Иляна словно шлеёй под хвост ударило: «Не твоя вина, не твоя… ты храбрости выпил. Меня месяц не было, а ты стал похож на ходячую немочь. Шэнь Цзю, я всегда ценил твою самостоятельность, но не самонадеянность. Кто, кроме тебя, в школе, полной учителей, занимается самообразованием. Му Цинфан говорил тебе, я говорил тебе, не налегай так на заклинательство по типу инь, а ты что. Ты же всех умней! Ты же знаешь лучше всех!»       Отпустив его и открыв коробочку с красной помадой, Ван Илян внезапно мазнул отшатнувшегося Шэнь Цзю по губам. Острые твёрдые пальцы не отпускали подбородок, когда распахнувшиеся глаза читали: «Раз уж ты столь истово жаждешь найти на суде любовника, который посадил бы тебя на ошейник в спальне и вдоволь кормил одними афродизиаками, зачем останавливаться на полумерах».       От этих слов, от ощущения смазанной помады на губах в голове словно щёлкнуло что-то, и Шэнь Цзю осознал себя сбивающим косметику со стола, тогда как на пальцах шагнувшего назад Ван Иляна, который его держал, вспухали желтушно-сукровичные волдыри ожогов.       Потемневший взгляд бессмертного не сулил ничего хорошего, равно как и речи: «Тебя интересовало, почему Цветочный дворец не обвинил тебя в отравлении Чжу Буньяо. Я скажу почему. Во-первых, они понятия не имеют, от чего именно произошло отравление, пусть и осознают, что ядовитый состав, найденный в крови убитого, слишком уникален и специфичен, чтобы его мог сотворить кто-то помимо талантливого демонолога-экспериментатора, разбирающегося в ядах, — а это твой профиль. Во-вторых, отравление было дерзким и явно имело под собой личную подоплёку — последние месяцы жизни и сама смерть Чжу Буньяо прямо намекают, что это связано с девами Сяньшу. Ничто из этого прямо не указывает на тебя, но ведёт в сторону Цанцюншань и тех, кому судьба бессмертных красавиц не безразлична. И, в-третьих, старейшина Чжу больше не нужен Лао Гунчжу — будучи братом Чжу Вэня, который вот-вот займёт престол, он уже начал слишком сильно лезть в дела управления и в будущем захватил бы непозволительно много власти как для себя, так и для императора. Лао Гунчжу же сам желает управлять Сыном Неба, а не наоборот. Он воспользовался ситуацией и убил трёх ястребов одной стрелой: избавился от ставленника Чжу Вэня среди приближённых чужими руками и получил на тебя компромат. В будущем, если против тебя накопится слишком много обвинений и подозрений, Лао Гунчжу подбросит этот случай, как особо отягчающий. Никогда не забывай об этом. И подумай, чего ещё добился Лао Гунчжу, — ведь я назвал тебе две достигнутых им цели из трёх». — Он хочет запугать меня? — предположил Шэнь Цзю, впервые за всё время суда получивший хоть толику связной информации, а не её обрывки. — Управлять мной с помощью этого факта в будущем?       Подтверждая опасения, безуспешно пытающийся хоть немного исцелить повторно пострадавшую руку Ван Илян направлял в неё ян-ци и нехотя говорил: «Ты знаешь, где содержатся убийцы собратьев по Пути самосовершенствования. Я отвечу — в Водной тюрьме».       В Водной тюрьме?..       В понимании присмиревшего Шэнь Цзю это было довольно абстрактное место, что-то из разряда страшилок о тёмной-тёмной комнате с тёмным-тёмным человеком, но слова морщащегося от ощутимой боли в покрытой ожогами руке Ван Иляна вынудили отнестись к перспективам всерьёз: «Пока я управляю пиком Цинцзин, я не позволю оказаться тебе там».       Словно перечисленных опасностей в будущем было мало, Ван Илян добил его небрежными речами: «Впрочем, твоя удача, Лао Гунчжу не убьёт тебя ни в коем случае. Даже если ты попадёшь к нему — или под него — он позволит себе наказать тебя, пускай и тогда не убьёт. Уверен, тебе известно, сколь много страданий можно доставить на ложе». — При чём здесь это?! — взвился Шэнь Цзю, шагнул ближе по битому стеклу и рассыпанной пудре, а на него посмотрели как на идиота, как на кретина конченого, спросив: «Ты вообще слыш… понял, о чём на суде говорили».       О чём говорили?.. О чём?!..       Да вы издеваетесь?!       Шэнь Цзю заметался по комнате! Нет, представьте себе, он не понимал. Не знал, что происходит. Зачем его таскают туда-сюда и почему Ван Илян на грани взрыва, что на тех судах вообще обсуждают, почему смотрят как!.. Облизывают, бр-р-р!       Взмахнув рукой, он закричал, как умел: — Я без понятия! Без! Я глухой, я не слышу, что вы все обсуждаете! — захлопал он себя по бесполезным ушам, затыкал в глаза, — я не вижу, что вы обсуждаете! Я вообще не понимаю, что!.. — воздух в лёгкий закончился, горло запершило, и продолжить удалось лишь откашлявшись под медленно напитывающимся осознанием взглядом Ван Иляна: — Я. Не понимаю. Что происходит. Не понимаю…       Он снова был брошен в толпу в мыльном пузыре, он снова был рядом с людьми, но был не способен с ними взаимодействовать!!! Паранойя зудела под кожей, тревожила ци, та взбилась белою пеной! Бурливой волной ударила о стенки меридианов!       Шэнь Цзю так и замер, тяжело дыша, сглатывая подступившую к горлу кровь и сжимая зубы, пока зажмурившийся и потёрший переносицу Ван Илян не выругался. На миг запрокинув голову и выдохнув, он, лишь сейчас, кажется, осознавший, что «судимый» вообще не осознаёт происходящего, выдохнул и сменил тему: «Идём есть».       Уже сидя за столом и мрачно размазывая еду по тарелке, Шэнь Цзю чуть не переломил палочки в руках, когда ему заявили: пока тарелки не опустеют, он никуда не уйдёт.       Сяо Цзю ненавидел, когда его кормят силой.       Он есть в принципе не любил, в голодном малолетстве подвластный принципу «кто кормит — тот и господин», а в отрочестве — «из всех щелей лезет». Цю Цзяньло мог использовать еду в качестве смазки. Вернее, использовал однажды, и когда попросту уставший от его упрямства Ван Илян более-менее спокойно спросил: «Объясни хоть, откуда столько отвращения к еде», — отложивший палочки сяо Цзю прямо спросил: — Вам когда-нибудь проталкивали еду в глотку членом? — и, не видя в чуть сощурившихся глазах Ван Иляна тот испуг, и смущение, и нежелание знать, которое нашёл во взгляде Юэ Цинъюаня, когда однажды ненароком упомянул это, начал лишь для того, чтобы от него отстали раз и навсегда: — Вы ведь знаете, что я был слугой. Однажды хозяин в наказание поимел меня днём прямо при посторонних. В столовой после обеда заставил отсосать себе, как идея? — улыбнулся он в пустоту и, болезненно-чётко помня события того дня, покачал головой. — На столе была длинная скатерть, меня было не видно, его друг сидел рядом, наверное, что-то говорил, делал, ел, я не знаю, но он порой болтал ногой, а я боялся, что та нога вот-вот заденет меня или меня услышат и полезут смотреть под стол. Это… Я задыхался, — признался он и, приподняв брови, удивился самому себе: — Я хотел прекратить, но на моей руке стоял сапог. Мой хозяин носил подкованные сапоги.       Тяжёлые. Быстро ржавеющие.       На правом сапоге чуть торчал гвоздь, у него был зазубренный край. И бесконтрольно потирающий избавленную от мелких, но глубоких шрамов кисть беглый раб мог поклясться: тот торчащий гвоздь был способен причинить больше страданий, чем самые тяжёлые батоги. — Мелкие кости на руке ломаются очень легко и больно, а я устал от боли… Вы когда-нибудь уставали от боли? — спросил Шэнь Цзю, впервые за весь монолог равнодушно посмотрев на слушателя. — Знаю, что да, — вот и я устал. Прежде чем кости затрещали, я продолжил работать языком.       И, на миг умолкнув, с лёгкой улыбкой закончил: — А потом скатерть приподнялась и меня увидели с членом во рту.       Так сяо Цзю и познакомился с Тан Сиваном.       Цю Цзяньло звал его психом. Этим было сказано всё. Тан Сиван часто приходил, его родители были друзьями семьи, они с А-Ло выросли вместе, вместе учились и развлекались, и после того случая, если он приходил в гости, приходилось отсасывать ему.       И как бы сяо Цзю ни хотел, чтобы то было концом истории, это являлось лишь предисловием: — Тогда, в столовой, они поимели меня оба. Сразу. На столе. Слуги ещё не успели унести остатки еды, я цеплялся за ножку стола, выдирался, а меня в четыре руки затащили и уложили спиной на столешницу между кувшинов и тарелок, в поясницу упирался какой-то жирный кусок мяса, — всё чётче и чётче вспоминал он и жар сочащегося мяса на коже, и зажаристую корочку, что царапалась, и запах! — Я боялся, тогда я дико боялся, это впервые было при свете, впервые с двумя, в публичном месте, куда кто угодно в любой миг может войти, я!.. — горло перехватывало, он задыхался! — У меня ноги дёргались, тарелки переворачивались!.. А, а… на десерт тогда подали пюре из фруктов. Хозяин использовал то вместо смазки.       Глаза горели. Шэнь Цзю зажмурился и, распахнув слезящиеся глаза, подняв взгляд к потолку, продолжил: — Тот хозяйский друг сидел у меня на шее, почти на лице, смотрел прямо в глаза, наверное, ему что-то говорили, потому что он улыбался и твердил: «Не любишь кушать, значит? Расстраиваешь всех. Ничего, сейчас накормим. Кусочек за…», — клал мне в рот тушёные овощи, которые не нужно жевать, баклажаны и тыкву в масле, он клал их в рот и проталкивал в горло своим членом. Я лежал на спине и давился, с трудом глотал, меня колотило, стол трясло от фрикций их обоих, пахло жареным мясом и сладостями, и по спине размазывался бараний жир, а мне клали новые и новые куски, и затыкали рот своим членом, пока не кончили в меня со словами: «Ну вот и запили».       Ван Илян умыл лицо ладонями, а потом с тяжёлым вздохом накрыл тарелки. «Ты после этого перестал питаться». — Я устроил голодовку, — кивнул Шен Цзю, бессмысленно глядя на стол. — Вернее, я ел, когда на меня смотрели, а потом вызывал у себя рвоту. Иногда получалось не сразу, через полшиченя или шичень, и меня рвало уже полупереваренной пищей, от этого болел желудок и горло, оттуда же, наверное, и язва. Я начал худеть. Быстро.       Очень быстро.       Шен Цзю помнил, какая его одолевала слабость, как часто кружилась голова, темнело в глазах, перед ними мелькали мушки, и он регулярно что-то сбивал или о чём-то важном забывал, была поздняя осень и его запирали в гнилом дровяном сарае в качестве наказания, били плетью, почти все шрамы от неё из тех дней.       Умолчав обо всём этом, он продолжил: — Когда однажды с меня сорвали одежду целиком и увидели, насколько я истощал, начали по приказу хозяина кормить насильно по нескольку раз на дню, держа руки связанными. Развязывали меня, только чтобы справил нужду или когда я работал под чутким присмотром. «Зачем. Ты был слугой».       Сяо Цзю пожал плечами. — Не знаю. Просто хозяин не хотел, чтобы я умирал. Наверное. Не знаю, — повторил Шэнь Цзю и коснулся тогда пустующей мочки уха, чем приковал внимание Ван Иляна.       Не говоря ни слова жалости или сожаления, толку от которых не было, Ван Илян лишь сказал, что даст указания поварам, и тогда же упомянул о необходимости через пару дней навестить шиму Илэ, после чего оставил погружённого в воспоминания заклинателя-инь наедине с остывающим ужином, информационным голодом и сваленной на полу косметикой.       Больше необходимости терпеть всё это не было — ни еду, ни косметику, ни огненную ци в своих меридианах.       Только серьги-артефакты, в первый же день приковавшие всеобщее жадное внимание. Как оказалось, на момент их с Ван Иляном беседы они ещё не были завершены.       Вскоре широкой публике были представлены бумаги «девы» Нин о продаже себя в рабство и о принадлежности публичному дому Услады сердца. Шэнь Цинцю, наивно рассчитывавший, что на этом весь фарс закончится и он сможет вернуться к своим делам, а также устроить жизнь Инъин, оказался неприятно удивлён — формулу обвинения изменили.       Теперь его, как он изначально и думал, обвиняли в наличии ребёнка от Горной Орхидеи — какой бред! Это даже не преступление! Это бросает тень на Цинцзин и ставит пятно на его репутации, но публично обсуждаться вовсе не должно! Просто начался «суд совести» и поведение ошалевшего Шэнь Цинцю, как заклинателя, приравняли к аморальному.       Аморальному!..       Да большинству здесь присутствующих было плевать на мораль, они просто жаждали новых сплетен!!! Ван Илян желал перенести конфликт в школу, но главный фигурант сего лицедейства — Лао Гунчжу — уверил, якобы дело требуется как следует расследовать, порицающе цитировал Кун-цзы: «Если благородному мужу скажут: "В колодец упал человек", должен ли он броситься за упавшим в колодец. Нет. Благородный муж должен подойти к колодцу, но не должен спускаться туда. Его можно ввести в заблуждение, но не обмануть».       Взглянув на утомлённо и раздражённо обмахивающегося веером Шэнь Цинцю, которому было дурно из-за спёртого и сухого воздуха в помещении, он пояснил свои речи: «До нас дошли вести о поступках молодого мастера Шэня, однако нельзя верить одним лишь сплетням и слухам, но надлежит всё тщательно расследовать. Мы уже уверились, что серьёзного происшествия вы не совершали, что же до иного… В конце концов, никто не винит юношу в том, что он пытался сбросить напряжение, накопленное на войне, в обществе красивой девы».       И, рассмеявшись, добавил: «Пить вино, ласкать женщину, писать иероглифы, создавать картину, сочинять стихи — всё это по природе своей одинаковые деяния».       Первоначально изогнувший бровь Шэнь Цинцю не удержался и фыркнул со смеху, чем изрядно порадовал Лао Гунчжу. Под злющим взглядом Ван Иляна скрыл лицо за веером и бросил: — Если верить вашим речам, учебную программу Цинцзин следует пересмотреть и заменить игру на цине — винопитием и постельными утехами, — в ответ на что сделавший шаг ближе Лао Гунчжу притворно запричитал: «Как можно такое говорить».       И, шагнув ещё ближе, отчего Шэнь Цзю уже напрягся, остановился и повторил речения из Хуайнань-цзы: «Циньский князь — родом из Чжао — поглотил Поднебесную и погиб; Ли Сы был разорван колесницами. Три династии — Ся, Шан и Чжоу правили, взращивая добродетель-дэ, но посеявший просо не пожнёт гаолян, посеявший нечестивость не пожнёт благодеяния».       Видя, что к ним идёт Ван Илян, собирающийся сбросить на него груз беседы с пренеприятнейшим собеседником и уже попросту уставший сидеть без движения Шэнь Цзю невольно завращал плечами. Поймав взгляд Ван Иляна, он поморщился, прежде чем кратко пояснил: — Плечи затекли. И ноги. Пойду пройдусь.       И, не считая нужным ничего добавлять, откланялся.       Далеко уйти ему всё равно не удалось бы: всё время суда Ван Илян воспрещал исчезать из поля его зрения, словно он собачка на поводке. Ван Илян воспрещал ему общаться с заклинателями из Цветочного дворца и ещё некоторыми бессмертными мастерами на отвлечённые темы, принимать что-либо из их рук, есть и пить незнакомые блюда, как бы настойчиво ни уговаривали угоститься, словно не по этой же причине сяо Цзю не умел по-человечески есть!       И Шэнь Цзю не знал, что выбешивало его пуще: надуманная проблема, обилие посторонних вокруг, дотошная опека Ван Иляна, сопровождавшие его повсюду вне Цанцюн липкие взгляды и настойчивые попытки заговорить с ним, встать поближе, предложения встретиться, реальные попытки его чем-то угостить или неизвестность!..       Опустившись в широком коридоре в кресло подле окна и рефлекторно потянувшись рукой к рукаву-цянькунь, Шэнь Цинцю вслепую нащупал книгу и, приняв поднесённый чай, погрузился в чтение «Летописи доходного дела», которая была посвящена экономической географии Поднебесной. Нужно отвлечься. Да и, пока он читает, его хоть не беспокоят, прожигая взглядом издалека. Пролистав три страницы и увязнув на последней, словно муха в меду, Шэнь Цзю прервал своё бессмысленное занятие, так и замерев — с книгой на коленях, ловя лицом прохладу морозного воздуха.       Он не представлял, что делать с Инъин. Что с ней дальше будет.       Сейчас за ней добровольно ухаживала Нефритовая Луна, но у невольницы было множество своих тягот — достаточно вспомнить… Она так плохо выглядела в последнюю их встречу. Ужасно на самом деле, а Шэнь Цзю даже не удосужился разузнать, что с ней приключилось. Юй-цзе ведь каждый раз, когда он приходил, искренне пеклась о нём, как сестра старшая, и тогда, когда он по глупости мелкому чиновнику руку в фарш превратил, она же его увела и успокоила.       Какой ж Шэнь Цзю!.. урод.       Едва лишь выдалась возможность, как он, использовав заклинание Личины и сняв серьги-артефакты, которые были видны, направился в квартал Ветра и луны. Нефритовой Луны в доме Услады сердца не нашлось, и встретившая его Певчая Иволга, закусывая губы или мило улыбаясь иным клиентам, пояснила, что Юй-цзе выступает в Лунном дворце с оперой перед важным господином. Снова.       Узнав по названию лучший бордель города, куда ходили жаждущие уснуть среди самых драгоценных цветов, дошедший до места Шэнь Цзю бросил плату за вход.       Лунный дворец отличался от дома Услады сердца с порога: всё здесь не кричало, но мягко намекало о том, что в сей обители благоволят к «облаку и дождю». Яркие шёлковые цветы в разукрашенном зале придавали изысканную небрежность обстановке, тяжёлые занавеси из шёлка сливались друг с другом, подобно туманной дымке, а воздушные пологи расходились, словно облака курящихся благовоний. Красавицы, подобные Си Ши и Мао Цян, ласкали взгляд дорогих гостей. Здесь и там блистали друг друга ярче великолепные златые кубки, в завершающем танце змеились во множестве цветные шелка, и Шэнь Цзю казалось — ещё миг и он услышит, как скорбный голос Чанъэ, сбежавшей от мужа и обманом вознёсшейся на луну, встретит зарождение зари.       Заворожённый танцем исполняющей партию лунной богини Юй, Шэнь Цзю очнулся, лишь когда света стало больше, а иные певички начали шустро убирать декорации. Двое богачей-гостей, как раз заказавших выступление, отдыхали уже в окружении иных иволог и перепёлок. Попросив пригласить убежавшую переодевать сценический костюм Нефритовую Луну и увидев в глазах местной девочки жалость и страх, скрывающийся под личиной Шэнь Цзю заплатил за всю ночь и сказал передать Юй-цзе, что к ней пришёл владелец мотка оранжевых лент и бутыли хризантемового вина. Если она согласна встретиться, он будет рад, если откажется — настаивать не станет.       Юй согласилась.       Но прежде наблюдающий за двумя развлекающимися клиентами Шэнь Цзю сначала никак не мог понять, что привлекло его внимание, — пока в один миг его не ошпарило осознание.       Практически лицом к нему вальяжно сидел незнакомый молодой мужчина. С виду гуляка и бродяга: царапины на симпатичном лице деревенского выходца, богатая, но словно поношенная одежда с распахнутым воротом, не сильно, но заметно загорелая кожа, видимая под закатанными до локтей рукавами, и небрежно убранные в неряшливый хвост волосы, словно у несовершеннолетнего.       Вот только Юэ Цинъюаню было двадцать два.       Приглушённо горели фонари, по залу сновали певички в обнимку с иными посетителями, то и дело закрывая обзор, а вокруг Наследника школы Цанцюншань, развлекающегося под чужой личиной, и его собеседника собрался цветущий букет веселящих их певичек. Одна из них сидела на бедре незнакомца, который обнимал красотку за талию, свободной рукой держа чарку, вторая девушка омывала ноги… — нет, здесь Юэ Ци явно находился не под именем Юэ Цинъюаня — гостя, пока третья разминала ему шею, то и дело касаясь той своей пышной грудью — видимо, чтобы лучше промять затёкшие мышцы.       На накрытом столике рядом угадывался жбан крепкой наливки, ячменное пиво с клубнями ямса и тыквой, закуски из креветок, маринованной рыбы и жирных бараньих колбасок с гренками. В отдалении сидело несколько музыкантш, судя по частым переборам струн, исполняющих задорную мелодию на простонародном чжэне и варварской пипе, которых вовек бы не услышали в стенах школы Цанцюншань, делая удовлетворение отдыхающих мужчин полным.       И обмершему Шэнь Цзю не требовалось видеть черты лица, чтобы узнать названного брата.       Ему хватило жестов. Мимики. Телодвижений. Он столько раз видел их, столько раз вспоминал, представляя, что Ци-гэ вернулся за ним, что узнал его даже в чужом обличии. Зачем?       Не желая отводить взгляд от явно шумной компании, Шэнь Цзю был вынужден отвлечься на подошедшую к его столику Нефритовую Луну. Женщина ёжилась и выглядела откровенно больной. Её чрезмерно пышный, перегруженный богатой отделкой наряд подчёркивал изящество прелестной головки и сладостно-порочно пышной фигурки, а плотные белила скрывали нездоровый цвет кожи, как и перчатки скрывали посиневшие ногти. Дать проверить своё состояние Нефритовая Луна не позволила, села спиной к тем двум гостям, сложив руки на коленях, и словно боялась обернуться. Понимая, что о ней самой сейчас лучше не говорить, Шэнь Цинцю осторожно спросил: — Ты знаешь, кто это? Которого певичка сейчас по груди гладит, — на что быстро смекнувшая, о ком речь, но закрывшая глаза Юй-цзе ответила дрожащими губами: «Полуночник».       Полуночник? — Известная личность? — уточнил он, то и дело поглядывая на Юэ Ци и вынуждая Нефритовую Луну медлить с ответом: «По-своему одиозная». — А конкретней? Кто он, откуда? — спросил он у самой осведомлённой певички квартала Ветра и луны, чья жизнь пусть и протекала за красными воротами, но позволяла знать больше, нежели многие свободные мужчины могли себе даже представить.       Однако стоило лишь прозвучать вопросу, как прекрасные глаза её, обычно подёрнутые застарелой ненавистью ко всем, уснувшим среди цветов, показались полубезумными. Ясные и блестящие, и этот лунный блеск взволновал Шэнь Цзю, как мало что.       Шэнь Цзю взял едва дышащую Юй под руку, чувствуя шарашащий пульс, и повёл было прочь, к дверям, когда невольница замерла. Посмотрела моляще, молча, молча крича, а в следующий миг обернулась и цветочным лепестком, опавшим на гладь чистых вод, заскользила к Полуночнику, влекомая не волей, но неумолимым речным течением.       И не было во взгляде Юэ Ци, устремлённом на Юй, ничего ни доброго, ни светлого и чистого. Он улыбался странной улыбкой; казалось, курения и жаровни вокруг обжигали его лицо, эта замкнутая душная комната, пропитанная ароматом любви и похоти, певички и служанки вокруг, на которых он обращал внимание не больше, чем на мебель и посуду, и единственная женщина, на которую он смотрел, вызывали нечто вроде супружеского равнодушия и в то же время соблазняли его, будили мечты иль воспоминания о том, от чего Юй мечтала сбежать, не оглядываясь.       Так бегут по болотам, боясь задержаться на миг и провалиться в топь.       Протянув руку и мягко усадив омертвелую женщину на колени, неторопливо поцеловавший её шею Полуночник призадумался, словно этот поцелуй навёл его на размышления. Так выглядят занятые семьянины, которые давно уже не пользовались своими правами мужа.       Никогда Шэнь Цзю не видел Юй такой. Не его это Юй была. Его — озлобленная, но заботливая, лишённая воли, всю жизнь запертая в мире ненасытной похоти, она казёными шелками заглушала в себе рвущийся стон звериной тоски, что подступал к самому горлу.       И лишь в тот миг удалось узнать её, когда Полуночник, заглядывая Нефритовой Луне в опущенное лицо, твердил нечто неясное, а ответ певичка проговорила, подняв на него взгляд — отчётливо и очень упрямо, хотя видно было, ей так страшно, что тошнило под ложечкой. Получив на прощание невесомый поцелуй в висок, Юй соскользнула с мужских колен и на едва не подгибающихся ногах устремилась к Шэнь Цзю.       А под её стопами расцветали лотосы.       Так богиня луны без оглядки сбегала от своего мужа в день, что навеки разделил их и одновременно позволил никогда не расставаться. В день Осеннего Равноденствия.       Уведя Нефритовую Луну от глядящего им вслед Полуночника, Шэнь Цинцю задумался о том, что за юдолью Горной Орхидеи и её дочери не заметил чего-то куда более опасного. И страшного.       Уже на улице быстро ступая по земле и оставляя за собой лотосовый след из розовой пудры, что была засыпана в прорези на подошве туфлей, Юй жадно вдыхала воздух и рассказывала: «Ты спрашивал о Полуночнике. Никто не знает, кто он такой. Просто порой Полуночник из ниоткуда входит во врата квартала Ветра и цветов, как и многие таящиеся заклинатели. Любит оперы, деревенские песни и азартные настольные игры, крепкий алкоголь и поболтать за жизнь. Частенько жалуется на свою собачью работу и ворчит на подчинённых, но никогда ничего конкретного не говорит и имён не упоминает. Вдрызг никогда не напивается, но алкоголь пьёт крепкий. Обычно выбирает из компании одну приглянувшуюся девушку, но может повеселиться и с двумя-тремя».       Вот как.       Вспоминая многоуважаемого Наследника величественной школы Цанцюншань, которому лишь чужая личина позволяла предаться простым житейским радостям, окрашенным по вкусам деревенского выходца, Шэнь Цинцю полюбопытствовал: — И кого же он предпочитает?       Всё же среди мужчин существовало деление женщин на две противоположные категории. В первую входили хрупкие и эфемерные статуэтки для эстетического удовольствия, во вторую — пышнотелые с мягким телом. Первые не всегда могли дать удовольствие и вообще мало годились для плотских утех: они были, конечно, изящны, но слишком худы. Вторые редко встречались на картинах, так как любоваться ими было необязательно, зато ощущения в их объятиях сравнимы с хорошим отдыхом в уютной постели.       На Цанцюншань, ведя подобные речи, парни нередко ссылались на присказку «Чжао Летящая ласточка — худа, Ян-гуйфэй — дородна, и обе прекрасны», при этом кося глазами в сторону пика Сяньшу на субтильную госпожу-княжну и пышнотелую Госпожу-основательницу, при том не забывая оглядываться, как бы поблизости не оказалось лордов Цинцзин и Байчжань.       Отчего-то Шэнь Цзю ничуть не удивился, когда узнал, что Юэ Ци предпочитает пресловутый второй тип женщин, чьё тело являет собой «мягкое и тёплое царство».       На вопрос, насколько близко сама Нефритовая Луна с Полуночником знакома, Шэнь Цзю ответа не получил. Молчала Юй, как воды в рот набрала. Головой качала. И просила уйти подальше, хоть и знала, что не выйти ей за ворота квартала Ветра и луны никогда.       Потирая зажившие за единственную ночь мочки и по старой, должной было отмереть привычке потянувшись поиграть со снятыми серьгами, Шэнь Цзю резко отдёрнул руку! Вспомнил Юэ Цинъюаня, который за время суда над ним успел заключить многие из желаемых договоров с главами умирающих заклинательских школ и генерал-губернаторами провинций в долине Хуанхэ и Янцзы и сейчас явно «беседовал» с одним из таких.       А что?       Шэнь Цзю же обещал отвлечь всеобщее внимание? Он отвлёк! Как и договаривались.       Как и договаривались… Ци-гэ.       Так почему же ты не сделал ничего, почему ты сейчас сидишь в борделе как ни в чём не бывало, в то время как Шэнь Цзю, подставившийся как последний кретин, отвлекает на себя внимание, огребая по полной за посиделки в том же самом борделе?       Почему, Ци-гэ?       Сказав упорно молчащей и омертвело безвольной Юй, что навестит её со дня на день, Шэнь Цзю хотел было дать ей денег, но у Юй от вида золота по щекам потекли слёзы. Всучив монеты с уговором, что это для ухода за Инъин, достаточно за вечер увидевший и осознавший для себя Шэнь Цзю направился прочь; в одном из кромешно-тёмных закоулков сняв с себя чужую личину и тут же зайдя в знакомую винную лавку через чёрный вход, он вышел оттуда самим собой через центральные двери.       Руки то и дело ползли ко вдетым обратно серьгам. Воспоминания о получении их «оригинала» были ярки настолько, что на языке ощущался солоновато-горький привкус.       Тогда Цю Цзяньло сам проткнул сяо Цзю уши.       Как и надо, калёной иглой, со льдом, потом закрепил дырку шёлковой нитью, а за день до праздника Осеннего Равноденствия, когда проколы зажили, вдел в них серьги. Уродливые. Аляповатые и безвкусные. Длинные и тяжёлые, оттягивающие мочки, они постоянно качались, постоянно касались шеи, постоянно чувствовались.       В ночь своего дня рождения сяо Цзю впервые прислуживал Цю Цзяньло в женском платье.       Тот сам накрасил рабу губы ярко-красной помадой. Подвёл глаза. Уложил длинные и густые волосы в причёску, скрепил женской шпилькой, потому что сяо Цзю «стал совершеннолетней».       В ту ночь он не пытался убежать, не вжимался в углы комнаты, щеря зубы и обнимая голое тело руками за плечи, не пытался ударить в ответ. В ту ночь он впервые искренне плакал, будучи не в силах побороть боль ломки, когда тебя из человека превращают в вещь.       Угольная тушь стекла по щекам, помада легко размазалась, но не стёрлась. Лицо к рассвету ничто не могло испортить: веки опухли от слёз и бессонной ночи, губы онемели, их словно грызли всю ночь, тело точно свора бешеных псов драла. Было холодно, липко и до сих пор абсурдно стыдно. Сяо Цзю лежал на господской постели, голый, худой, с размазанным по заплаканному лицу макияжем, кутаясь лишь в собственные густые, достигавшие тогда бёдер волосы. Ничто лучше этого состояния не напоминало о положении в мире.       Его обнимали со спины, согревали, водили широкой и тёплой ладонью по бедру и впалому животу, неторопливо целовали в плечо, пока не шевелящийся сяо Цзю слепо смотрел распахнутыми глазами в пустоту и лишь вздрагивал, когда чужие руки сжимались слишком сильно. И замирал вновь, стоило ослабить хватку. Очнулся он по-глупому: Цю Цзяньло заводил кончиком носа по его уху, начал дышать и, кажется, что-то бессмысленно говорить, стало щекотно — сяо Цзю попытался рефлекторно потереть глухое ухо о плечо, тогда в него намеренно подули, отчего стало ещё щекотней. Заворочавшись, он почувствовал на ухе и щеке короткие порывы тёплого воздуха: Цю Цзяньло смеялся.       Перевернул измождённо, но упрямо упирающееся тело постельного раба лицом к себе, прижал к груди и набросил на них обоих одеяло. Сердце у его насильника стучало спокойно.       Цю Цзяньло был нежен по утрам. Всегда. Даже если вечером вылил на раба чайник с кипятком, даже если ночью одновременно всаживал ему по самые яйца и бил головой о спинку кровати или вдавливал лицом в матрас, не позволяя угрём извивающемуся телу вывернуться, и так пока сяо Цзю не терял сознание от боли или удушья. Даже к утру у него хватало энергии на ласки и обнимания, тогда как у сяо Цзю сил шевелиться не было: он просыпался избитым, сонным и затраханным. С трудом приходил в себя и отрешённо лежал, особенно если случались сотрясения после избиений: в те дни его не гнали на хоть сколько-нибудь тяжёлые работы и он разбирался с торговой документацией, не выходя за дверь, ведь спальня была соединена с кабинетом лунным проёмом.       Сяо Цзю не понимал, как на него, такого жалкого, можно смотреть без брезгливости, но Цю Цзяньло вместо того, чтобы с отвращением сбросить его с кровати на пол, чувственно целовал и твердил глупости: «Закрой свои глаза, они порочны. Они тебя погубят. Каждый раз, когда ты на меня смотришь, я не знаю, чего хочу больше: вырвать тебе глаза или заставить смотреть только на меня».       Сяо Цзю послушно смежил веки и почувствовал, как Цю Цзяньло наконец натянул одеяло на сжимающиеся плечи так и не шелохнувшегося больше постельного раба. Он сам в то утро на себя словно со стороны смотрел. Осознания произошедшего, происходящего не было никакого. Ночь заплыла туманом забытья, он не желал помнить… Тело мелко тряслось.       Это скоро закончится. Обязательно. Непременно. Каждый прожитый день приближал его ко встрече с Ци-гэ, надо думать об этом, просто представить! Представить, что Ци-гэ вернётся за ним уже сегодня, тогда будут силы пережить этот день.       Надо верить в Ци-гэ. Он вернётся.       И как бы ни слезились глаза, как бы ни хотелось сжаться в комок и горько-горько расплакаться, отодвинуться и не дать себя коснуться, убежать или ударить, Шен Цзю позволил себе лишь смежить веки, а через некоторое время холодно взглянуть на хозяина и попросить дозволения идти работать.       Вечером того же дня на торжестве в честь дня Середины Осени он служил у подушки пятерых гостей сразу, его поздравляли и «провожали во взрослую жизнь». Хах… Ему не везло с днями рождения.       На следующий же день приметившая серьги Тан-эр, которую ночь не спавший сяо Цзю устало развлекал, запуская в небо бумажного змея, потребовала: «Отдай мне свои серьги». — Это подарок. От вашего брата, — бессильно попытался было отговорить её Шен Цзю, заранее зная, что это безуспешно, поскольку, если Тан-эр что-то хотела, она это непременно получала.       И верно. Запрыгав вокруг него горной козочкой, она заладила: «Дай. Дай, ну дай. Хочу». — Не могу.       Тан-эр игриво ущипнула его за руку, так что Шен Цзю едва не поморщился от боли, и продолжила его уговаривать и ластиться: «Ну отдай, сяо Цзю, что ты упрямишься, ты ведь меня любишь. Если любишь, тогда отдай — а я попрошу матушку, чтобы она тебе позволила у меня поспать».       Всем сердцем жаждущий исполнить её просьбу и провести спокойную ночь на ковре возле кроватки своей милой Гуаньинь или у неё в ногах, сяо Цзю был вынужден отказать. Едва ли не впервые он был вынужден отказать.       Бровки не ожидавшей подобного Тан-эр встали домиком, сжавшиеся кулачки затряслись, она затопала ногами, и её очаровательный ротик начал выблёвывать слова матери, когда та ругала провинившихся слуг: «Ах ты, каторжник, рабское отродье, ты на кого пасть открыл. Спорить со мной удумал, так я тебя быстро манерам научу. Давно по тебе плеть и батоги плачут, заждались уж».       И солнышком засветившись от гордости, что выдала такую сложную речь, совсем как настоящая взрослая, широко и светло улыбнулась, отчего стала видна дырка от недавно выпавшего молочного зубика. Ткнула поникшего и вынужденного встать на колени за свою провинность раба острым пальчиком в лоб и заявила: «Не хочешь давать, сама заберу. Подумаешь, драгоценность какая».       Без лишних объяснений она схватила серьги, отчего уши вспыхнули, и, выкрутив их так, что погнулись крючки, сунула украшение в рукав своей розовой кофточки с бахромой. — Какая вы настырная, — упрекнул её Шен Цзю, у которого горели и наверняка кровоточили разодранные мочки, но куда как сильнее ныло в груди. — Чуть уши не порвали.       Тан-эр, как порой бывало, в шутку ударила его ладонью по лицу за дерзкие слова и довольная убежала прочь.       Время близилось к обеду. Пришлось, волоча ноги, тащиться в домашнюю школу в соседское поместье, где его встретили новым прозвищем: «А вот и наш всеми любимый господин Двойное Проникновение».       Вспыхнув, взъерошившийся сяо Цзю сразу же нарвался на вопрос, где серьги, чтобы получить смачных оплеух от разозлившегося Цю Цзяньло на глазах у иных молодых господ, которые изучали науки вместе с ним.       Шен Цзю сжимал зубы и ни на кого не смотрел. Он ненавидел, когда его бьют прилюдно. Ненавидел до желания впиться обидчику в горло, до нытья в голове и кровящих лунок от ногтей на ладонях!       Половину присутствующих в учебном зале полыхающий щеками от стыда и бессильной злости сяо Цзю помнил со вчерашней праздничной ночи, — а они помнили платье, в котором он подносил вино, опускаясь перед каждым на колени и почтительно наполняя чарки, и все они, как один, уверяли, что с алыми губами и женской причёской ему лучше. Когда сяо Цзю начал собирать в резной короб с ручкой учебные книги, тетради и писчие принадлежности хозяина, ему махнул один из соучеников Цю Цзяньло — жирный страшила. Подмигнув, он предложил: «Может, ты с нами и этим вечером посидишь. Старший брат Цю, мы ужин оплатим, скинемся каждый по нитке серебра, вина принесём и закусок, пусть только сяо Цзю нас развлечёт как следует».       Но стоящий на привычно ноющих коленях Шен Цзю, наверняка перебивая сидящего за его спиной господина, ответил сам за себя, холодно глядя уродцу ниже пояса: — Коль с госпожой не выдалось свиданье, Рад и со служкой он утолить желанье.       Всех в учебном павильоне скрутило со смеху, рты растянулись к ушам.       Пошедшего красными пятнами уродца попытался было успокоить его собственный раб, но влезшему не в своё дело слабоумку дали по ноге, так что тот рухнул на колени, а в не шевельнувшегося и лишь изогнувшего бровь сяо Цзю ткнули толстым пальцем. «Ах ты наложник проклятый, потаскуха…»       Уродливого жирдяя успокоил уже знакомый ему Тан Сиван, бывший среди учащихся молодых господ самым старшим и уважаемым. И самым больным на голову.       В его сети попадали многие местные красавцы. Тан Сиван одаривал своим вниманием и рабов с буцуями, и юных сыновей ремесленников или торговцев, даже мелких чиновников, если только они были молоды и хороши собой. Когда он сам получил высокий по провинциальным меркам пост, прислуживавшие ему в дальних покоях юноши удостаивались его высокой милости и всяческого рода привилегий.       Сяо Цзю от него не перепало ничего хорошего.       Тогда, глядя на наглого раба, Тан Сиван удивительно отчётливо произнёс: «Ты уж не обижайся на нас, сяо Цзю, просто делай что должно».       Что должно? А ему должно удовлетворять чужую похоть? Давно он был из числа лично-зависимых рабов низведён до преступниц-невольниц, отбывающих уголовное наказание в солдатских борделях?       Словно видя неозвученный вопрос в его глазах, Тан Сиван пояснил: «Может, ты и не хорошенькая служанка, возжигающая благовония в красных рукавах, но недаром повелось, что идеальный любовник — это утончённый юноша с бледным лицом, узкими плечами, который большую часть своего времени проводит в раздумьях среди книг и цветов, а при малейших неурядицах заболевает. Будь судьба к тебе милосердней и переродись ты среди высокородных, множество знатных людей были бы увлечены тобой, стремились бы достичь твоего расположения и окружали знаками внимания, возможно, даже досаждали». — Не думаю, что… — запнулся раб на середине фразы и, вдохнув, снова растерял весь запас воздуха ко второму слову: — Меня пред-по-чли бы. Деве, — но с ним не согласились: «Нужно ли говорить о девах, когда речь заходит об удовольствиях. Цветы, конечно, всех бальзамов ароматней, Но с заднего двора цветок сорвать ещё приятней».       В затылок влетела затрещина.       Ни за что ударивший его и смешливо скалящийся Цю Цзяньло ответил: «Коли так хотите, старший брат Тан, прикажи на сяо Цзю наряд женский пошить. Как готов будет, так и приходите».       Уродец успокоенно выдохнул и одёрнул ханьфу. Тан Сиван уточнил: «…что за наряд». — Пурпурный, — ответил глухой раб и резко опустил крышку короба.       Она деревянная, она тяжёлая, звук должен был получиться громким.       Подняв взгляд на жаждущего вновь погреть свой член в его рту ублюдка, Шен Цзю повторил: — Пурпурный наряд. Расшитый журавлями. Пошьёте, а.       Ютящиеся в павильоне рабы втягивали головы в плечи, поминая наглеца на все лады, а выпавшие в осадок молодые господа переглядывались, когда облаченный в серо-фиолетовые одежды Цю Цзяньло — у которого права не было подлинный пурпур носить, в который лишь высшему чиновничеству да девам Сяньшу дозволяли облачаться, — скривил губы в усмешке и вопросил: «Да ты у меня никак Наставником императора заделался».       Вернувший ему усмешку Шен Цзю поднялся с колен, почувствовав, как за низкий хвост рывком дернули, точно за поводья в команде тронуться. Забрав резной короб, расправивший плечи раб направился следом за своим господином.       Радость маленькой победы была недолгой, и в ворота поместья он вошёл как на казнь.       Оказалось, что сломанные серьги уже на ушах у куклы, которой Тан-эр тут же побежала хвастаться перед старшим братом. В третий раз за день получив по щекам, сяо Цзю внял приказу вернуть и починить серьги, потому что «не дело тебе, потаскушке, каждую неделю новые цацки покупать, а моей сестре играть с таким барахлом не пристало».       Уже порядочно расстроив молодую госпожу просьбой проследовать на обед и стойко перенеся её истерику по поводу того, что она хочет продолжить играть в волан с рабынями, и вообще, она не хочет суп, она хочет рисовые шарики с мёдом, сяо Цзю добился лишь того, что Тан-эр, не пожелавшая отдавать только-только полученную игрушку никакими уговорами, забросила серьги в декоративный пруд, плюхнулась на траву и, раззявив рот, разревелась.       За это ставшего причиной её слёз раба немедля привязали к доске для наказаний, разули, задрали ему ханьфу на лицо, штаны, до колен, зажали пальцы на руках в тиски, едва не дробя кости, и всыпали сорок ударов прутняком по голым икрам и ступням.       После, не способный встать на разбухшие и сочащиеся кровью напополам с сукровицей ноги сяо Цзю на коленях под взорами всего двора извинялся перед Тан-эр, и та его милостиво простила.       Под слаженными уговорами рабынь, служанок и нянюшки она согласилась отобедать и на радость отцу с матерью скушала супчик, «любимый твой с говядинкой, расти красавицей!» и булочкой закусила — «ай, умница!»       В это время сяо Цзю — которого загодя лишили еды на день и послали спать в хлев — был вынужден ползти за серьгами в грязную воду пруда и чуть не сломанными пальцами шарить по дну в поисках ненавистных побрякушек. Ноги горели. Слёзы обиды и злости он глотал насколько возможно тихо.       Умывшись и доложив о том, что серьги нашлись, через окно в господскую столовую, он задержался лишь потому, что расстроившаяся за него Тан-эр выловила из своего супа кусочки мяса и бросила на улицу, так что поймавший их сяо Цзю всё же поел. Переодевшись в сухое, он по указанию через несколько дней опочившего Главы семьи Цю отправился в кабинет разбираться со счетами, которые принёс приказчик.       Ночью, кутаясь в свалявшийся шерстяной платок, он при тусклом свете садового фонаря негнущимися пальцами чинил серьги, чтобы, выпросив у знакомой сердобольной служанки целебную мазь, к утру вдеть их в воспалённые уши и отправиться провожать молодого господина в домашнюю школу на едва держащих воспалившихся ногах. Короб казался тяжёлым как никогда.       Через пару дней раны от ударов прутняком на икрах и стопах загноились, и сяо Цзю чудом избежал ампутации, но с кровати не мог подняться месяц, а из погрузившегося в траур поместья не выходил всю осень и зиму, потому что вслед за купанием в холодной воде и ночёвкой в хлеву последовало воспаление лёгких.       Те полгода сяо Цзю еженощно прислуживал в покоях новоявленного господина Цю у подушки: не было сил ни сопротивляться, ни бежать, ни ругаться, и он, с бесконечно очередной раз взлетевшей температурой, в лихорадке скользил по мокрым от пота простыням, чувствуя, как его поят из уст в уста лекарством, разбавленным вином, задыхаясь, едва соображая, где находится. Ощущал, как его полыхающее от жара, потное тело без труда подхватывают на руки, как опускают в бадью с водой и омывают, не обращая внимания на вялое сопротивление и полуобморочное состояние, без конца целуют растрескавшиеся губы, как закутывают в сухое полотно и пуховое одеяло, чтобы уложить на перестеленную кровать.       Прижимаются к нему со спины. Стискивают почти до хруста рёбер и так в обнимку засыпают. С любимой постельной игрушкой…       Ему было больно, страшно и пусто, но даже тогда, мечась в горячечном бреду, он ждал. Ждал Ци-гэ со всей искренностью! Ждал, видя в нём избавление от своей неуютной, нелепой, растлённой и блудливой, всеми ветрами продутой жизни.       В один из тех дней Цю Цзяньло смотрел на ненадолго пришедшего в обманчиво ясное сознание сяо Цзю как-то… Невесело. Отдавая себе отчёт в том, что недовольство этого ублюдка может в прямом смысле слова ударить по нему, полыхающий от лихорадки, но благодарящий всех богов за то, что его не бросили болеть в дровяной сарай, лежащий на боку с руками под подушкой раб спросил: — Вы грустите. Почему.       Шен Цзю осознавал, что работал эту осень и зиму из рук вон плохо, но обессиленно надеялся, что его еженощное пребывание в господской постели если не заразит этого отвратно здорового ублюдка и не сведёт в могилу — помечтать можно было — то хоть не даст повода для претензий.       В задумчивости водя пальцами по его горячему лицу, Цю Цзяньло касался то спёкшихся губ, то линии челюсти, то соскальзывал на шею и мокрый от испарины затылок, а с него — на уже тогда кривую-вдавленную-бугристую мелко и часто вздымающуюся грудную клетку, где словно никогда и не было плавно выгнутых рёбер.       Батоги выбили даже память о том, как Шен Цзю выглядел в «товарном виде».       Натянув ему на грудь и руку плавно заскользившее по ноге и бедру ватное одеяло, Цю Цзяньло оставил на виду лишь зябнущее плечо заправившегося распущенные волосы за ухо обнажённого раба, прежде чем заговорил: «Всё дело в том, что отрок четырнадцати-шестнадцати годов в течение двух или трёх лет ещё не вышел из юного возраста, поэтому делить с ним ложе любо. Но когда он повзрослел и созрела "влага в почках", в нём вспыхивает страсть, он начинает думать о женской ласке. А как только он подумает о женском теле, для любовника он сразу же становится врагом».       Нехотя привставшего на локте Шен Цзю от подобного бреда пробрал смех. Сначала его удавалось сдерживать, но веселье теснило грудь.       Не выдержав, он упал спиной на подушки и расхохотался!       Чудо! Его не ударили за наглость, не выбросили с кровати — лишь волосы на кулак намотали и, заставив выгнуться в груди и шее, притянули ближе к себе. Позабавленный сяо Цзю сдунул с лица выбившуюся прядку, чем заставил Цю Цзяньло зажмурить один глаз. Словно впервые его видя, ублюдок удивлённо — да что там! Потрясённо! — смотрел на него, пока не брякнул: «Ты смеёшься». — А вы пьяны, — не остался в долгу сяо Цзю, слишком редко переживающий нечто достаточно светлое или хотя бы потешное, чтобы повеселиться, особенно столь откровенно и на чужих глазах. — Или ревнуете.       Из-за неумения верно озвучивать вопросы его рубленые фразы, должно быть, звучали как утверждение, хотя Цю Цзяньло вчера ни капли в рот не брал и уж точно ни к кому не ревновал свою подстилку из плоти.       Волосы освободили, раздражённо перебросив на лицо, так что одетому лишь в массивные серьги сяо Цзю пришлось, рывком сев на бедро и натянув одеяло по пояс, опереться одной рукой о постель и затрясти головой, отфыркиваться и пятернёй зачёсывать пряди назад, а продолжающему пялиться на него Цю Цзяньло приспичило допытываться: «Что тебя развеселило. Ты ведь словно Баосы, первый и последний раз улыбался, когда я отдал тебе свои краски».       От воспоминаний о том у Шен Цзю на краткий миг вновь поползли вверх уголки губ, отчего Цю Цзяньло презрительно фыркнул и, отвернувшись, глянул косо, недоверчиво: ему ли понять?       Прошлым летом молодой господин Цю путешествовал по прибрежным водам Фуцзяни, направляясь в сторону Кантона для заключения торговой сделки; сяо Цзю, будучи личным слугой, являлся одним из тех немногих, кто сопровождал его. В начале плавания Цю Цзяньло впервые ни за что не ругал его, не бил, вообще не причинял боль и не тащил в кровать. Он отдал едва не запрыгавшему от незамутнённой детской радости рабу свои нетронутые краски, старые кисти и почти целый альбом. Богатство! В глазах нищего побродяжки, для которого кусок пирога щедрым подарком был, те краски и альбом стали первыми в жизни! Самыми дорогими! Самыми дорого доставшимися…       Цю Цзяньло позволил ему рисовать. Любоваться на море и побережье. Они вдвоём сидели на палубе, Цю Цзяньло обнимал его за талию и через плечо наблюдал, как сяо Цзю ужасно неловко, но вдохновлённо малюет свой первый пейзаж: с моря было видно, как вдалеке в сказочной дымке высятся двенадцать пиков Тяньгyн, своим видом напоминая двенадцать грандиозных, преисполненных величия мечей, выросших между землей и Небесами, пронзающих вершинами облака.       Чуть дыша, сяо Цзю мечтательно созерцал, устремлялся всей своей сутью, всем тем чистым и светлым, что ещё жило в его душе, что он сумел сохранить, к заклинательским горам.       Все знают, что бессмертные лекарственными снадобьями пестуют своё тело, магическими способами продлевают жизнь, делая так, что внутри них не возникают никакие болезни, а извне не приходят никакие беды — они наслаждаются вечным видением и не умирают, их тела веками не претерпевают никаких изменений! Бессмертные вступают в бушующее пламя и не обжигаются, лёгкими стопами скользят по тёмным волнам, звёздами парят в бесконечной пустоте пространства, мчатся на ветре, плывут на облаках, взмывают ввысь и достигают Пурпурного Предела!       Мудрец, объемлющий первозданность, писал: способы обучения искусству бессмертных предполагают стремление к спокойствию и умиротворению, к отшельнической жизни в безусловном созерцании, внутреннему видению и обратному слушанию, к чистому и пресному, а также к долгим постам с воздержанием даже от вдыхания запаха животного мяса, отказом от вкушения злаков и очищению внутренностей, избавлению от страстей. Покой и безмолвие, недеяние, забвение собственной плоти, забота обо всём движущемся и ползающем, не допущение причинения вреда ни одному дыханию — вот что являет собой бессмертного.       Скудоумные люди, подобные ходячим трупам, приверженные вульгарности и хранящие доверие лишь обыденному, видят их редко.       Крепко-крепко зажмурившись, чувствующий на себе рабские оковы хозяйских рук сяо Цзю представлял себя обитателем тех гор — в струящихся шелках с сияющим духовным мечом в одной руке и неспешно покачивающимся веером в другой! Да! Он бы с лёгкостью и достоинством даже в самой яростной схватке с демоном сохранял благородную осанку и мог на каждые семь шагов декламировать стих! Он был бы!.. Он так страстно мечтал, так всецело отдавался несбыточной грёзе!..       Оказаться достойным того, чтобы в один день — лучший день в жизни! — не только стать правым звать себя заклинателем, но и обрести бессмертие…       И тогда он наверняка встретится с Ци-гэ — преисполненным величия и чистоты души, верной воли и предельной искренности, усердия и отсутствия лености, постоянной умиротворенности и спокойствия, как и положено бессмертному, и в то же время — полным радости от их долгожданной встречи.       В задумчивости сказав Цю Цзяньло лишь о том, как хотелось бы ему стать заклинателем, сяо Цзю и не обратил внимания на то, как сильные руки собственнически притянули его ближе к себе, вплотную придавив к окаменевшему торсу.       В тот вечер на столе стояло то, что сяо Цзю из еды нравилось, и он, наивно не обращая внимания на плотоядные, жгучие взгляды хозяина, по привычке вчерашнего попрошайки жадно принимал протягиваемые ему клёцки с крабовым мясом и жгучим имбирём, кусочки жаренного с перцем угря и незнакомые ягоды, слишком поздно поймав себя на прежде незнакомом, опаляющем нутро жаре, на сладостном томлении и понимании, отчаянии — в открытом море сбегать некуда.       Перенесённый на кровать и лишённый рассудка афродизиаками, он не мог молить о близости — устная речь была слишком сложна в те часы — и сяо Цзю в полубреду цеплялся за чужие плечи, от бессильной злости лягался, выворачивался, царапался и тут же сжимался в страхе быть наказанным, а через миг алчуще льнул к мускулистому телу. Таял в мужских руках, как масло, метался по кровати, стремясь уйти от жадных касаний, сам же нетерпеливо и распалённо ластился, отчаянно смотрел в глаза и молчал, молча кричал, а упивающийся одним его видом Цю Цзяньло целовал трепещущие веки и никуда не торопился. Растягивал каждую ночь, как изысканный десерт, — нежнейшую сладость, что при укусе отдаёт и толикой кислинки, и ноткой терпкой горечи от алкогольной пропитки, мягко оседая на языке долгим послевкусием.       Вожделение зудело под горячей и мокрой кожей, но Цю Цзяньло брал его неспешно, ласково и нежно. Смакуя. В такт морским волнам.       В одну из ночей взяв сяо Цзю прямо на палубе, нависая над ним и заслоняя собой весь небосвод, подобно пещерному своду, Цю Цзяньло впервые заговорил о бессмертных: «Мне довелось общаться с заклинателями. В соответствии с учением их канонических книг все люди, обрётшие состояние бессмертного, при своём рождении получили особую судьбу и пневму бессмертных. Такая пневма дана им природой. Уже пребывая в утробе матери, они содержат в себе веру в природу Дао-Пути. Если это не так, то нет ни веры, ни исканий, а если есть искания, то всё равно нет обретения. "Канон нефритовой печати" в разделе о главенствовании судьбы гласит: "Удачи и беды человека определяются в день его рождения получением пневмы, ниспосылаемой сверху созвездиями. Если из созвездия исходит пневма совершенной мудрости, то рождается совершенномудрый; если пневма воинственности, то рождается человек с талантом военного; если пневма богатства, то рождается богатый; если пневма рабства, то рождается раб; если пневма бессмертного, то тогда рождается бессмертный"».       Дрожа от бессилия и разъедающего морской солью отчаяния, не в силах вздохнуть — так сильно подавляемые рыдания передавили горло — всё ещё ощущая томящий жар в венах, он видел на дне чужих зрачков самого себя с двумя бельмами лун, отражающихся в светлых глазах. Видел беспощадные речи: «Ты родился в беззвёздную ночь, сяо Цзю. Тебя озаряла одна лишь луна».       Он возражал. Сопротивлялся, не обращая внимания на речи о том, что бессмертными не становятся исполненные похоти. Желал бы сбежать — но во всём мире существовало лишь море, он и его истязатель.       Мечта об инедии зародилась тогда: хотелось есть, сяо Цзю терпел, сколько мог, но рано или поздно снова по чудовищной ошибке тянул хоть что-то в рот, чтобы утолить голод, вновь и вновь невольно принимал с едой возбудители, терял власть над собой, просил большего, а по утру приходил в себя и вместо звёзд видел лишь тающую в рассветных небесах луну.       Всё повторялось вновь, и вновь, и вновь, пока истощённый сопротивлением сяо Цзю не перестал принимать пищу вовсе и его вдосталь не напоили морской водой.       Вот урок — не тащи в рот ничего, кроме пресного и давно знакомого. Да. Наголодавшийся на улицах, до отвала наевшийся чёрствого хлеба, лесных фруктов и просяной каши сяо Цзю любил деликатесы, новые яркие вкусы, в поместье Цю у него только-только появились любимые блюда.       По возвращении из плавания из него вытравили любовь ко всему.       По возвращении из плавания ему проткнули уши. И вот, он месяцами почти не покидает господской постели.       Уняв бессмысленное веселье и перестав улыбаться, Шен Цзю — которому по чужой больной логике предстояло ещё долго ублажать хозяйскую плоть — натянул одеяло на своё горячее от лихорадки истощённое тело и, качнувшись вперёд, с куда более свойственным ему болезненным ехидством на лице выдохнул прямо в чужие губы: — Думаете, скоро вы мне нас-ку-чи-те. Боитесь, я задумаюсь… о женской ласке, — даже не моргнув, он отмёл эту мысль как бессмысленную: — Глупо.       Да и… кто под глухого калеку-раба ляжет?       Успокоившийся Цю Цзяньло опрокинул его, охнувшего, на подушки; то приникал к сухим губам в болезненно-ненасытном поцелуе, шарил руками по горящему телу, то искал что-то на вновь ставшем изнурённо-равнодушном лице, пока не произнёс, глядя в стеклянные глаза: «Я куплю тебе краски. Новые. И альбом», — вынуждая замершего раба на краткий миг мечтательно улыбнуться.       А женский наряд сяо Цзю и правда пошили. Только не пурпурный с журавлями — голубой с перепёлками.       После окончания оргии он обтирался мокрым полотенцем в тёмной купальной, уже успев промыть желудок — «благо» хватило один раз надавить на корень языка, а потом его рвало от вида того, что извергалось из тела. Потеряв счёт времени, сяо Цзю без конца полоскал рот, не способный перестать чувствовать на языке солоноватую горечь семени и желчи. В голове пекло. Виски холодила испарина. Опустив лоб на сгиб локтя, он прерывисто дышал и старался прийти в себя. Тело после воды быстро замерзало и мелко дрожало.       В овальном зеркале отражалась утомлённая ночью утех потаскуха — голая, избитая, с душой, не пойми как в оттраханном теле держащейся, с синяками под кажущимися огромными и мокрыми от непролитых слёз глазами, с раскрасневшимися и опухшими губами, укрытая завесой распущенных и растрёпанных волос. Жалкое зрелище.       Сяо Цзю не видел в отражении юношу: на него смотрело лишённое мужественности существо с колеблющимся полом, — и то осознание предопределило всё.       В отвращении отвернувшись от самого себя, сяо Цзю вдел руки в широкие рукава газового голубого халата-бэйцзи до середины бедра, с глубокими разрезами по бокам, не с первой попытки завязал тесёмки на уровне среднего даньтяня — и поймал себя на мысли, что прошло три года с тех пор, как ушёл Ци-гэ. Наверное, он так и не сумел примкнуть ни к одному заклинательскому ордену или школе. Сгинул. Лишь потому и не смог вернуться.       На следующий день до поместья Цю долетели свежие слухи: на двенадцати пиках Тяньгун, в величайшей заклинательской школе Цанцюншань пируют и чествуют нового Наследника главы.       Героя! Меча Сюаньсу.