Беззвучный режим

      Чем дольше затягивалось разбирательство и ближе был Новый год, тем явственней Шэнь Цзю выходил из себя. Поначалу незаметно, но теперь очевидно для большинства, которое уже начало жалеть о том, что вытащили его на свет, — хотя сами того добивались. Ван Илян понимал всеобщий ажиотаж, ведь частично и сам стремился к нему, но не рассчитал… эффекта. И ладно он, сам Шэнь Цзю до последнего умудрялся абсолютно не осознавать причин затягивания происходящего и того, откуда вдруг у бессмертных появилось столько свободного времени, что они тратили его в Цветочном дворце, хотя причина была очевидна для всех:       Самый таинственный обитатель пиков Тяньгун и аномалия мира заклинателей впервые за время пребывания на посту старшего адепта пика Наук и Искусств появился на публике.       Мир цзянху любил сплетни.       Любил слухи с пикантными подробностями, громкие скандалы и просто непристойные истории, становящиеся достоянием общественности. Однако ещё больше заклинателями, скучающими от однообразия бессмертной жизни, была ценима новизна. Необычность. Неожиданность.       Шэнь Цзю сочетал в себе всё то, что среди заклинателей было любимо.       Яркой звездой сияя на небе войны, юный гений-демонолог с Северного фронта, позже меч Сюя, надолго привлёк к себе всеобщее жадное внимание и восхищение; первый скандал вокруг его попытки уйти из школы Цанцюншань стал источником бесчисленного множества самых реалистичных и абсурдных теорий; обучение у лорда Вана на таинственных основаниях и «межпиковое» наставничество лишь добавляли оснований к слухам о необычном молодом мастере. Выступив же в день Осеннего равноденствия и приняв имя поколения «Цин», Шэнь Цинцю на краткий миг ослепил всех присутствующих и!..       Пропал.       Раздразнил всех и закрылся на пике Цинцзин, не то что как отшельник с Кусин — как жемчужина в раковине!       Шэнь Цинцю не появлялся на публике, не общался с представителями иных школ, не лез ни в чьи дела и в принципе не привлекал к себе внимания. Просто «работал», но все-все знали, что таким личностям, как молодой мастер Шэнь, смирное поведение не свойственно, и бедовый народ не понимал, даже вариант такой не рассматривал, будто бы ребёнок просто желает отдохнуть после фронта и дико напряжённого лета, пообщаться со сверстниками, поиграть в спортивные игры, побывать на фестивалях. Позволить себе всё то, что прежде ему было недоступно, но являлось нормой для окружающих! Всю прошедшую осень Шэнь Цзю вёл себя практически как обычный юноша его лет, а вовсе не готовил некий злодейский план, — однако пресловутое «практически», порождённое глухотой, воспитанием, прежним образом жизни и привычками было для здоровых людей незаметно.       В их глазах маска безучастного ко всему, даже отрешённого от мира хитреца, высокомерного гордеца, порочного и падшего небожителя легла на задумчивое и неуловимо жестокое лицо Шэнь Цзю, словно выплавленная по его лекалам, и не важно, что слепили её из жалкого подобия.       Ведь на деле…       Ван Иляну стоило признать: ребёнок был асоциален.       В своё время он оценил отсутствие у Шэнь Цзю друзей-приятелей вне школы, которые не стали бы причиной конфликта интересов, он знал об отсутствии у младшего ученика Аньдин связей со своими собратьями по пику, но, за всю свою долгую жизнь не встречаясь с… калеками — стоит называть вещи своими именами, — которые бы мало чем отличались от здоровых людей, Ван Илян не сумел рассчитать то самое «мало чем», а оно имело принципиальное значение.       За тем, с какой видимой лёгкостью Шэнь Цзю сам относился к своей глухоте, словно ничего особенного в этом нет: у одних людей карие глаза, а у других — голубые, серые или зелёные, у одних людей есть слух, а у других нет, — за его внешней нормальностью, отсутствием явных уродств, хоть каких-то видимых признаков тяжкой болезни, за тем, как бегло он читал по губам и как быстро овладел под началом Ван Иляна полноценной устной речью, и при всём этом умел держать лицо и притворяться владеющим ситуацией, скрывались истинные последствия глухоты, о которых лорд Цинцзин задумался лишь после короткой, но ёмкой беседы «по душам», когда оказалось, что Шэнь Цинцю не осознаёт происходящего вокруг него. Во-о-обще.       И ладно бы он просто не мог трезво оценивать происходящее по вине глухоты, не успевал следить за обстановкой, но опасным являлось то, что он плохо понимал, как работает общество во всём своём многоголовом обличье. Он не знал, как жил Шэнь Цзю до прихода на Цанцюн, но ему было известно, что на Аньдин младший ученик мог молчать неделями, просто выполняя возложенную работу и ни с кем не контактируя, если, конечно, драки за бараками не считать за «контакт». Редкие миссии и полгода на фронте создавали обманчивую видимость приобщения к обществу, но едва ли беготню по лазарету от пациента к пациенту и обсуждение лекарств, способных не позволить раненым умереть прямо на руках, можно было засчитывать за «общение». Это создавало связи — безусловно! Одни приятельские отношения с байчжановцами чего стоили, да и долг жизни, висящий на каждом пятом заклинателе, бывавшем на северном фронте, кое-что значил. М-м… Сложно. Слишком сложно, потому что непонятно.       Слепые оторваны от предметов, глухонемые — от людей.       Никакие таланты и старания не могли компенсировать Шэнь Цзю отсутствие слуха. Многолетней оторванности от людей и никуда не ушедших сложностей со взаимодействием в настоящем.       По сей день с настороженностью, пусть уже и без страха или откровенной неприязни, относясь к мужчинам, Шэнь Цзю никому не писал, на редкие письма, прошедшие цензуру, отвечал нехотя и сухо, пускай и в самых изысканных выражениях, не то желая покоя, не то стесняясь; без повода не бывал нигде вне хребта Тяньгун; ночные охоты предпочитал либо одиночные, либо парные; не навещал друзей иль близких. Он даже не спускался в город у подножия Цанцюн без острой необходимости и на соседние пики ходил редко, только для интересных бесед в кругу бывших боевых товарищей. О странной, скупой и малословной, но искренней привязанности Шэнь Цзю к немногочисленным друзьям знали лишь на пике Цинцзин да единицы вне его. Любовь к таким командным и парным развлечениям, как игра в поло и метание стрел, воспринимали как необходимость отдавать дань статусу.       Возможно, он бы и с удовольствием встретился с приятелями в чайной или питейной, на общей ночной охоте или иных шумных и многолюдных развлечениях заклинательской молодёжи, ведь на фронте он познакомился со многими людьми, — но его никуда не приглашали. И дело заключалось не во всеобщей невежливости, а, скорее, наоборот: в излишней вежливости. Из того, что Ван Илян узнал, многие полагали, якобы Шэнь Цзю в силу его особенности будет слишком тяжело, неудобно, неловко, и что он сам откажется от посещения мероприятия. Может быть и так, но для этого его стоило хотя бы попытаться пригласить. Получилось же, что всё решили без его участия, при том подспудно обвинив в излишней замкнутости.       Вытащить его с горы, чтобы просто развеяться, оказался способен один лишь Лю Цингэ, и их близость в глазах общественности была весьма пикантна. Несомненно, Шэнь Цинцю и Лю Цингэ дружили. Тесно дружили. Очень тесно дружили. О-о-очень тесно дружили, и за этими словами в устах сплетников скрывалось о-о-очень многое!       Ни о каких иных социальных связях известно не было.       Шэнь Цзю действительно не привык много общаться и некомфортно ощущал себя в толпе. Для него было нормой произнести за день — исключая лекции — десяток слов, отделываясь кивками и общепонятными жестами или птицами-посланницами с записками; добиться беседы с ним могло считанное количество человек. Стоило в разговоре начать участвовать больше, чем троим людям, и Шэнь Цзю выпадал из происходящего напрочь. Его особенно близкое общение с Лю Цингэ упрощало то, что оба юноши были людьми в себе, в лишних словах не нуждались и умели комфортно молчать в обществе друг друга, тогда как лёгкость общения с Хэ Сином объяснялась тем, что Син-эру требовался слушатель, и не важно, что тот глухой. Болтуна такие мелочи не смущали.       Лишь две вещи, послужившие напоминанием о давнишних слухах, якобы Шэнь Цзю — любитель прелестных чаровниц и любит спать в цветах, одновременно и добавили ему человечности, и послужили предпосылками к нынешнему разбирательству.       На деле эта грязная история поползла по школе ещё с того момента, как связанная с Шэнь Цинцю узами нежной дружбы Ся Фэй начала стремительно прибавлять в весе, — на деле заедая страх перед будущим, — а потом внезапно исчезла — чтобы поправить душевное здоровье. И тут внезапно стало известно о том, что у её… друга, назовём его так, появилась дочь. И надо же — подходящего возраста! И надо же — как раз перед этим дева Ся перестала культивировать энергию инь и даже перешла на Цинцзин! Не для того ли, господа, чтобы сокрыть беременность? И главное, вспомните, что-то такое мы все слышали, что в нужный срок «дева Ся» как раз отдыхала в поместье молодого мастера Шэня! А! Съели?! Что вы на это скажете?       Так, шёпотки о том, кто же на самом мать девочки, кою все признавали незаконнорожденной дочерью Шэнь Цинцю, становились всё громче, и, когда они наконец достигли разума Шэнь Цзю, ожидавший от толпы многого, но уж точно не подобного, порядком ошеломлённый, но куда более раздражённый, тот отмахнулся от страждущих со словами: — Что ж, раз считаете, что нас с девой Ся связывают росяные узы, не обессудьте, если сына, рождённого в браке с ней, назовут «Люйским».       И с треском захлопнул веер.       Всех вокруг словно градом прибило. Конечно, все знали историю и версию о том, что истинным отцом Цинь Ши-Хуанди был вовсе не княжич Ижэнь, а его главный советник, бывший торгаш Люй Бувэй, которому на смену пришёл Ли Сы. Из-за этого Первого священного императора при жизни за глаза и после смерти в конфуцианских трудах звали «сыном Люя». Что же до мнений о том, что не могла беременность матери Цинь Ши-Хуанди длиться сорок месяцев, конфуцианцы возмущались: могла! Цинь Ши-хуанди был необыкновенным человеком, потому и беременность им была необыкновенной.       Однако Шэнь Цзю явно относился к данному доводу с изрядной долей скептизицма и неприкрытого сарказма.       Как он объяснялся по этому поводу с самой Ся Фэй, Ван Илян не узнал, ему лишь было известно, что девушка не винила друга в пущенном краснобаями слушке, и пускай доказать свою невинность она, как иная праведная дева, не могла ввиду того, что уже восходила на ложе с мужчиной, равно как и проявить свои никуда не исчезнувшие навыки в управлении стихией инь, но у её клана, связанного кровными узами что с ныне правящей императорской семьёй, что с кланом Чжу, хватило сил, чтобы заткнуть даже самым болтливым рты их собственными зубами и языками. Надолго ли? Не столь важно — главное, что сейчас этот узел, едва не передавивший Шэнь Цзю доступ воздуха в горло, оказался распущен.       Подливая масло в огонь: этот бедовый ребёнок слишком уж часто читал лекции бессмертным красавицам, коим полюбился «братец Шэнь» настолько, что они самыми разнообразными уловками задерживали его у себя дольше положенного, и тем самым мало того что заставляли иных юношей в школе скрежетать зубами от зависти, так ещё и сбивали с толку тех, кто истово жаждал узнать: «мужская» звезда молодого мастера Шэня закатилась и на её место с потоком южного ветра взошла «женская», или же он, лишённый дара слуха, любит вдыхать ароматы прекрасных цветов и ночевать среди них?       В результате то, что в понимании Шэнь Цзю было верхушкой социальных навыков и неугомонной болтовнёй, окружающим представлялось замкнутостью и скупостью на слова, затворничеством и высокомерием, столь контрастирующими с недосягаемостью и возвышенностью над мирскими усладами при прогулках среди цветов, чьи лепестки не оставались на его одеждах.       Так, невольно, с обеих сторон начал чётко оформляться и укореняться в сознании образ «Шэнь Цинцю».       Словно этого было мало, укутанный завесой таинственного прошлого, явившийся из ниоткуда и ставший непримечательным младшим учеником пика Аньдин, Шэнь Цинцю с видимой обыденностью и элегантным изяществом принял на себя бремя обязательств лорда Цинцзин. Пик под его контролем жил так же, как и под рукой Ван Иляна, а не развалился на осколки: дети учились, адепты охотились, всё работало, как веками отлаженный механизм.       Более того, в отличие от Юэ Ци — который взвалил все, и большие, и малые хлопоты себе на хребет при назначении, годами загонялся, не спал и не ел просто потому, что банально не было времени, но всё равно ничего не успевал, только пару месяцев назад научившись пользоваться людскими ресурсами, — Шэнь Цзю практически сразу понял, что не выдержит всех навалившихся обязанностей в одиночку, а потому уже на второй-третий день пребывания в роли главы пика здраво распределил заботы между подчинёнными, на полную используя их ресурсы, а впоследствии договорился с наиболее лояльными горными владыками и старшими адептами о передаче некоторых дел на взаимовыгодных условиях. И пускай в итоге его преподавательская деятельность на Сяньшу послужила как сближению с бессмертными красавицами, так и конфликту из-за них же, отрицать тактическое мышление Шэнь Цинцю было бы нелепо.       Он великолепно проявил себя — это подтверждали все.       И, выслушав старейшин, дающих высокую оценку поступкам и решениям Шэнь Цинцю за месяц самостоятельного управления пиком, иных горных лордов и И Чжили, тщательнейшим образом изучая отчёты о проделанной работе и плановую документацию, проверив младших учеников, Ван Илян уверился в правильности некогда принятого решения — Шэнь Цзю не был единственным достойным кандидатом на титул горного лорда Цинцзин. Нет. Он единственный мог вынести всю тяжесть бытия преемником бессмертного мастера Вана.       Так, и в глазах знающих высокопоставленных чиновников, и заклинателей не было ничего, что свидетельствовало бы о некомпетентности молодого мастера Шэня или малейших настигших его сложностях на высочайшем посту.       А должно было быть. Обязано!!!       Не мог абы кто быть способным на подобное. Не мог мальчишка! Несовершеннолетний мальчишка, всем известный своим недугом и слабым здоровьем, каких-то жалких полгода назад пришедший на пик Цинцзин, появившийся вовсе из ниоткуда, никому прежде не известный, нести на своих плечах гнёт подобных тягот, не жалуясь и не пытаясь передать свои полномочия иным!       Шэнь Цинцю же нёс. В глазах окружающих — легко и непринуждённо, даже внимания не обращая на все сложности, и не важно, что на деле этот ребёнок боролся с болью и тяготами молча, как он и привык.       Удивительно:       Люди никогда не приходят в ажитацию по рациональным поводам: эмоции управляются только иррациональным началом.       И вот, полгода мир цзянху сгрызал себе ногти от любопытства, безуспешно пытаясь разузнать хоть что-нибудь о самом таинственном молодом мастере из всего поколения «Цин», и, когда всплыла история о его реальной и доказуемой осечке, народ валом повалил на разбирательство, чтобы хоть одним глазком взглянуть на мастера Сюя.       И что же? Их глазам предстал тот самый падший небожитель с лицом, достойным самых величественных родов, герой множества легенд, юный гений и экзотичный цветок пика Цинцзин, чей облик носил отпечаток утомлённости и той самой болезненности, что была присуща всем трагическим героям современных новелл и баллад, в особенности романтических.       И на самом деле всем было плевать, что кто-то прижил ребёнка от рабыни!       Не то чтобы это было в порядке нормы, но тот факт, что певичка не избавилась от пролитого в неё семени и позволила ему дать всходы в своём теле, — это целиком и полностью её вина. Это она или хозяйка борделя были обязаны избавиться от плода, а коли нет — отдать в казну. Да и откуда достоверно знать, от кого шлюха понесла? У неё каждую ночь с десяток мужчин бывает! Именно поэтому никто «преступление» Шэнь Цинцю таковым даже не считал, многие втайне ему сочувствовали и желали бы подбодрить, если бы только рискнули заговорить открыто. Однако никто не рисковал, — во-первых, это было бы непристойно, а, во-вторых, одного только взгляда на холодный облик молодого мастера Сюя, над коим судьба столь жестоко подшутила, хватало, чтобы языки болтунов прилипли к нёбу.       Шэнь Цинцю жалели за глаза, обсуждая между собой свалившееся ему на голову несчастье с «дурной бабой, пожелавшей денег и славы», а заодно и иные, особенно пикантные слушки о нём и иных известных личностях.       Всяческого рода сплетни об именитых ветрениках, охочих до любовных похождений, всегда были на слуху и составляли фундамент вычурного дома тем для бесед среди заклинателей. Одни юные холостяки делали своими содержанками осиротевших дочерей некогда богатых домов, иные — просто нищих красавиц, третьи обхаживали лишь самых утончённых госпож высшего общества, любя саму опасность быть пойманным на подобной связи. Были и те, кого слишком рано соединили узами брака, но жёны оказались им не по душе, — впрочем, те семьянины даром времени не теряли, многие дамы удостаивались их тайных посещений.       Безусловно, публично подобное поведение порицалось, однако было столь распространено, что молодым людям неблаговидный поступок Шэнь Цзю виделся досадным последствием беспечности, а умудрённым личным жизненным опытом мужам — невинным беспутством, к коим столь склонна юность. Однако! Разумеется, все держали подобные мнения при себе, и до Шэнь Цинцю доходили лишь громогласные обвинения в распущенности, побудившей его к непозволительным действиям и ставшей причиной бесчестья.       И потому куда больше пришедших интересовала не тема суда, не его причина, а сам судимый и всё с ним связанное, начиная с того, откуда подобные навыки в разрешении дел горного лорда, и заканчивая тем, лица коего пола согревают молодому мастеру постель и можно ли в ту постель попасть самому. Стороной не обошли даже его внешность.       Шэнь Цзю был привлекателен. Бесспорно.       Не являясь невероятным красавцем, как Лю Цингэ, чей облик восторгал, он относился к той редкой категории людей, на которых никогда не устанешь смотреть. При более близком знакомстве многие бы добавили: «смотреть издалека». Будь он девушкой, сяо Лэ бы дважды подумала, прежде чем взять на пик Сяньшу, — однако в итоге взяла бы и меньше чем через месяц к себе приблизила.       Ван Илян никогда не был ценителем мужчин, но и слепцом не являлся, а будучи живописцем и лордом пика искусств, мог понять, что так очаровывает в обличье Шэнь Цзю иных.       Будучи сложения весьма хрупкого, он более, чем красотой, привлекал приятностью благородных черт, видимой недосягаемостью и очарованием утончённой изящности. Окончательно избавившись от грубого труда, облачившись в шелка и получив возможность ухаживать за собой в большей мере, нежели просто умываться с утра, злоупотребляющий культивацией инь-ци Шэнь Цзю — всегда создававший романтичное впечатление сбежавшего от докучливой заботы молодого господина — ныне и правда походил на низверженного небожителя, а в подходящей обстановке казался лишь чарующей.       В его внешности читалась порода, которой не было в простоватом и оттого кажущемся таким прямодушным лице Юэ Ци, — и Ван Иляну было искренне интересно знать, кто же наградил безродного мальчишку подобным обликом. Его нетипичные для здоровых людей движения, невольная и изящная жестикуляция при общении, что позволяла воздушным рукавам взлетать, подобно туманной дымке, привычка оглядываться по сторонам, словно зверёк, ожидающий опасности, и глаза.       Глаза.       Было в змеино-немигающем взгляде глухого столько жадного внимания, столь пристальным и изучающим, столь проницательным и цепким он казался, что мало кто был способен перестать зачарованно смотреть в те удивительно выразительные зелёные глаза, и ошибочно предполагать, что тот безраздельный интерес, тот вызов и искус предназначаются ему — ему одному! — а не являются следствием отсутствия одного из органов чувств. Шэнь Цзю, подобно прикосновению стрекозы к воде, скользил по чужому лицу, замирал, чуть ощутимо касался губ и с лёгкостью терял всяческий интерес, оставляя несчастных маяться после пробуждения от наваждения, непонимания произошедшего, а подчас неосознанного желания и даже абсурдной ревности.       Вот и сейчас истомлённый духотой, с ослабленным воротом одежд и чуть покачивающимся в руке веером, Шэнь Цинцю и в самом деле был удивительно хорош собой. Вкупе с присущим ему шармом и таинственностью, он заслуженно являлся объектом помыслов сколь возвышенных, столь и гнусных.       Сильнее внешнего обличья и незаурядных талантов внимание своей необычностью, «экзотичностью» привлекала разве что его глухота.       В школе к этой особенности старшего адепта Цинцзин уже попривыкли и остро реагировать перестали, но посторонних кого напрягал, кого просто удивлял негромкий, монотонный голос с лёгким придыханием и искажёнными звуками. Ван Илян соглашался: какие бы старания ни были приложены, голос глухого лишь приближен к норме, но никогда не воспринимался как нормальный и даже приятный на слух.       Юэ Ци утверждал, что в малолетстве у сяо Цзю, как он звал Шэнь Цзю, был звонкий голосок, пусть даже в нём слышались явные странности, не говоря уж о бессвязности и бессмысленности произносимого. Потом, годам к шести-восьми, он начал говорить практически как здоровый человек, но с течением времени его речь становилась всё хуже и хуже в плане звучания: да, у него стремительно увеличивался словарный запас, на вопрос: «Какой сегодня день?» — он уже не отвечал: «Вейина» или «Мно-ого», — не путался в цепочке понятие-слово-жест, но одновременно в его репликах появлялась монотонность интонаций, темп и ритм звучали нарочито. Когда же он вновь встретился с сяо Цзю на Собрании Союза бессмертных, речь глухого звучала сухо и обрывисто. Мёртво.       Да, сегодня после стольких мытарств из его искусственного голоса пропала сдавленность и шептание, грубые нарушения тембра тоже остались в прошлом. Они разобрались с темпом речи. С ритмом. Даже со словесными и смысловыми ударениями, а ведь, когда Ван Илян только познакомился с Шэнь Цзю, тому были совершенно недоступны основные интонемы — вопрос, утверждение, восклицание, не говоря уж о различных интонациях — эмоциональных, волевых, логических — или даже тонах!       И всё же научиться регулировать силу голоса Шэнь Цзю по сей день так и не смог. Он не понимал, что требуется и как этого достигнуть, через какое-то время и количество тщетных попыток начинал нервничать, любые его старания говорить громче и тише были провальными и приводили лишь к появлению сипения в голосе да проглатыванию половины звуков. Ни о каком изменении его монотонного голоса с высоких нот на низкие и речи не шло! Даже на эмоциях он говорил тише — более того, он говорил ещё тише, чем обычно!       Поэтому в школе все уже знали — если Шэнь Цинцю в разговоре начинает с присвистом шипеть — поздравляем! Вы вывели его из себя. «Наступили змее на хвост», как это прозвали на Цинцзин.       Из речи ребёнка окончательно ушли дефекты с перестановкой слогов, проглатыванием звуков в середине или конце длинных слов, на смену отдельным словам и односложным фразам пришли речевые конструкции. Прежде Шэнь Цзю путал звуки «ц» и «з», и в начале их занятий даже у Ван Иляна язык не поворачивался сказать подопечному, что тот собственное молочное имя неспособен верно произнести! Однако какие бы старания приложены ни были, а способ имитации иных отдельных звуков он совершенно не осознавал, и бороться тут было бессмысленно. Глухой просто не слышал, физиологически не слышал, что требуется, как должно говорить, и правильно ли он это делает, а если неправильно — то в чём ошибка. И сколько бы Ван Илян ни бился — Шэнь Цзю не понимал, чего от него хотят.       И при том великолепно понимал окружающих!       Он удивительным образом молниеносно и достоверно угадывал слова: по отдельным различаемым движениям губ, по контексту, устойчивым речевым конструкциям, по мимике и даже по тому, с кем сейчас общается, какой у этого человека словарный запас и о чём он привык говорить.       Когда Ван Илян при случайном разговоре узнал об этом: о том, что Шэнь Цзю мог по словарному запасу узнать каждого, с кем общался хотя бы три раза дольше мерки выпивания пиалы чая, — остался искренне потрясён. Этот налаженный процесс, эта удивительная приспособленность спокойно совмещалась со всеми остальными чудаковатостями в нездоровой головушке Шэнь Цзю. Натренированный на подобной ежедневной задаче разум позволял ему в различных жизненных ситуациях молниеносно считывать происходящее и столь же стремительно принимать решение.       Однако никакая приспособленность, никакие удивительные умения не отменяли наличия идиотов в мире — а именно тех, кто находил чужую глухоту весьма потешной.       Ещё до того, как Ван Илян всерьёз задумался о том, как же на самом деле его преемник воспринимает окружающий мир, на суде нашёлся один весельчак, который всё то время, когда Шэнь Цзю в первый раз заговорил, душил в себе смех, безуспешно прикрывая улыбку рукавом. Для острого взгляда мнительного глухого ребёнка чужое поведение незамеченным не осталось, однако на его прямой вопрос, что именно уважаемый мастер нашёл смешным в смерти безвинной женщины, сей «уважаемый мастер» попытался было достойно ответить, но со смеху его голос осип, что послужило поводом к новой вспышке безмозглого веселья.       Ван Илян смутно припоминал этого безымянного в его глазах человека: чувства юмора у него не было от слова совсем, но проблема заключалась не в этом, а в том, что «весельчак» был уверен, якобы чувство юмора у него как раз-таки есть. Поэтому, когда ему дали слово, он весьма недостоверно попытался изобразить голос глухого, показушно сипя и проглатывая отдельные звуки.       Большинство нашло подобную выходку возмутительной, однако отдельные личности поддержали шутку одобрительными смешками и междоусобными пересудами; ещё часть слушателей из вежливости чуть улыбнулась, но явного удовольствия не выразила, больше косясь на самого глухого, закусывающего чуть подрагивающие губы и сжимающего сложенный бумажный веер так, что в один миг бумага не просто помялась, но с тихим треском порвалась под скрючившимися пальцами. Пусть Шэнь Цзю и не услышал ничего, но прекрасно осознавал, с чем связано всеобщее волнение. Он явно был знаком с подобными выходками окружающих, но привыкнуть к ним, принять для себя и перестать обращать внимание так и не научился.       По возвращении на Цинцзин он стал особенно замкнут, молчалив и нетерпим, так что заклинателям пика пришлось из третьих рук добывать сведения о том, что могло столь сильно задеть их непоколебимого старшего адепта.       Если сократить сей неприятный эпизод до сути, больше тот весельчак на суде не появлялся, а вскоре до общественности дошли сведения о том, что он лишился голоса. Ван Илян осознавал, что это дело рук кого-то из его подопечных, но никто на Цинцзин не признался в содеянном — только Хэ Син вякнул, что это было решение коллективного разума и за свою болтливость получил крепкий подзатыльник от стоящего рядом подельника.       К сожалению, на этом подобного рода неприятные казусы не закончились, и во время одного из перерывов Ван Илян застал своего старшего адепта за тем, как его пытаются разыграть: несколько детишек из Цветочного дворца, на территории которого и проводилось разбирательство, во время перерыва подошли к Шэнь Цинцю с вопросом, касающимся демонологии. Подошли, с умеренным почтением поприветствовали, завели разговор, всё шло спокойно, но потом Шэнь Цинцю начинали переспрашивать, хотя Ван Илян прекрасно слышал: речь демонолога была ясна, пусть и звучала непривычно для неподготовленного слуха. Однако сам глухой предполагал, что говорит невнятно, незаметно для невооруженного глаза смущался, но повторял свои реплики, полагая, что собеседники не распознают его звукоподражание. И всё же к третьему разу он уловил нечто, ускользнувшее от Ван Иляна, — возможно, мимику или жест, сложно понять, — но осознал, что его разыгрывают, и, не прощаясь, ушёл.       За его спиной демонстративно закатили глаза и обозвали глухого спесивцем и недотрогой.       Что удивительно, даже вполне адекватные люди полагали Шэнь Цинцю надменным гордецом и спрашивали Ван Иляна, как он терпит столь высокомерное поведение. Как выяснилось, надменность и гордыня заключались в том, что Шэнь Цзю не реагировал, когда к нему обращались: «Зовём, а он внимания не обращает. Не руками же у всех на глазах размахивать, позориться». Если же Шэнь Цзю неизвестным способом осознавал, что его внимания пытаются добиться, и снисходил до беседы, то мог себе позволить отвлечься, начав оглядываться по сторонам, выражая полнейшее неуважение к слышащему собеседнику, или ещё хуже — начинал переспрашивать и просить повторить сказанное прежде.       Какая неучтивость!       Не понял он, видите ли.       Поймав себя на внезапном желании заткнуть всем этим людям уши и заставить пытаться разобрать чужую речь по губам, Ван Илян даже затруднился с ответом, который удержал бы баланс между прямым оскорблением и попыткой оправдать своего наследника. Ведь прежде он сам — прекрасно знающий, насколько сложно читать по губам, долго и муторно учившийся этому навыку! — удивлялся, как Шэнь Цзю научился столь качественно распознавать речь по артикуляции. После чужого неосновательного возмущения он спросил о том напрямую: выяснилось, что ребёнок редко переспрашивает собеседников, даже если не понял их. А не понимал он регулярно, особенно незнакомцев и людей с плохой дикцией. Как оказалось, люди нередко раздражаются, когда их переспрашивают, а то и начинают оскорблять и вдохновенно рассказывать, как им надоело, что их переспрашивают; некоторые просто раздражённо отмахиваются.       Не до конца осознавая, что под последним имеется в виду, Ван Илян спросил было, и ему напомнили случай, произошедший ещё на Цинцзин. Тогда, спокойно беседуя с одним из адептов, Шэнь Цинцю в один миг чуть нахмурился, отчего собеседник начал спотыкаться, пока его не попросили: — Повторите, пожалуйста. Я не разобрал последние фразы.       Просьба Шэнь Цинцю была спокойной и вежливой, однако для малознакомого с ним человека оказалась внезапной.       Пожевав губы, адепт задумался, явно не понимая, а с какого места ему требуется повторить и как повторить так, чтобы его поняли. В итоге, улыбнувшись, он махнул рукой, словно муху назойливую отогнал, и ляпнул: — Неважно!       Шэнь Цзю тогда скрыл лицо за веером. Его глаза, прежде мягко мерцающие от интереса, потухли.       Не было сказано и пяти фраз, как он поднялся с места и на удивлённый вопрос: — Вы куда? — ненадолго задумался, покрутил веер в руке и небрежно ответил: — Неважно.       И, совершив небрежный прощальный поклон, направился прочь.       Поэтому Шэнь Цзю без лишнего повода старался не переспрашивать, на крайний случай делая вид, якобы ничего сказано и не было! Имелся за ним такой грешок — а Ван Илян сам ещё не понимал, откуда подобное самомнение.       Объясняя всё это и апатично клюя рис по зёрнышку, Шэнь Цзю с видимым бесстрастием добавил: — Когда я был младше, я сильно беспокоился: а вдруг я не разберу что-то по-настоящему важное? А вдруг я неправильно пойму собеседника и сделаю что-то не так? Как быть, если вокруг будет темно и я не различу движения губ? Что тогда делать? Меня это искренне пугало. Ещё хуже было, когда мои страхи обращались явью. Например, я не чувствовал нить разговора и мог перебить собеседника в самом интересном месте. Или мне казалось, что я всё понял, но моя реакция на реплику собеседника на деле оказывалась неадекватной. — А теперь? — спросил Ван Илян. — Боишься? Беспокоишься? — А что они мне сделают? — спокойно ответил вопросом на вопрос этот и правда гордый ребёнок и изогнул бровь. — Высмеют? Оскорблять начнут? Так я в состоянии за себя постоять. Хуже, когда жалеть начинают.       И правда: единственный раз, когда он открыто сделал человеку замечание, был связан с тем, как сердобольная заклинательница обратилась к нему со словами: «Неужели с рождения глухой? Как же тебе, бедолажке, тяжело жить…» — в ответ на что Шэнь Цзю прервал её сухим: — Спасибо за участие, но в жалости я не нуждаюсь. Лишь хочу, чтобы вы учитывали мою глухоту при общении.       И Ван Илян был уверен: обратись к нему со схожей репликой мужчина, Шэнь Цзю бы даже на вежливое вступление не растрачивался. Просто посоветовал бы умолкнуть.       Не нуждался он в жалости, но желал уважения. И правда гордым был, но не той гордостью, которую в нём посторонние видели. Другой.       Шэнь Цзю никогда не говорил «мой недуг». Не говорил «болезнь» или даже «состояние»: он прямо говорил «глухота». Просто отсутствие слуха — не больше и не меньше. Он словно сам — да почему «словно»?! — он сам себя калекой не считал. Не считал себя каким-то неполноценным или ущербным и о том же просил окружающих.       Наверное, поэтому больше любых попыток оскорблений его задевали попытки представить его поступки как достижения, как нечто экстраординарное и достойное похвалы: ведь некоторых людей вокруг искренне поражало всё, начиная с относительно допустимого: «Вы сами ведёте занятия с детьми?! Невероятно! Сами рассказываете лекции? Вам это должно быть так тяжело!» — и заканчивая унизительным для человека такого ума, как Шэнь Цзю: «Вы сами читаете и пишете? Вы удивительны, просто невероятны, молодой мастер Шэнь, нет-нет, это достойно восхищения! Как вы смогли научиться?! А мы думали, вы как-то объясняете другим, что писать, и вообще вам помогают».       От последнего комплимента Шэнь Цзю шипел весь вечер, бесясь с людей, которые не понимали, что глухому легче научиться писать, нежели объяснять на пальцах, что именно нужно написать.       Люди словно не понимали, что от него ждать. И не понимали ведь. Не представляли! Сам Ван Илян после всех тех случаев впервые задумался о том, чего же он ждал от глухого ребёнка, когда взвалил на него подобную ношу, и понял, что ему как-то всё равно было на чужую глухоту: коли дожил до своего возраста, значит, может достаточно. Ван Илян вообще не думал, якобы Шэнь Цзю чего-то не может.       Ван Илян не видел для Шэнь Цзю никаких ограничений!       Единственное, что его тормозило, — невозможность слышать. Слышать, а не воспринимать информацию, и уж тем более говорить или учиться. Шэнь Цзю не был нормальным. Обычным. Нет. Но и с ума из-за этого сходить не стоило. Безусловно, в подобном подходе было немало недостатков, ведь учитывать «особенности» ребёнка требовалось, иначе существовал риск, что тот надорвётся, но по словам самого Шэнь Цзю: — Вы меня своей жалостью ни разу не оскорбили. И знаете, я вам за то благодарен. Я нормальный человек, который хочет к себе нормального отношения. Уж лучше я зубы сожму и научусь тому, что… слышащим людям доступно. Как смогу, так и научусь. Может, хуже, дольше, но научусь. А жалеть меня не надо.       И учился ведь. Работал. Несмотря на то, что не обязан был и никто не заставлял, не принуждал его, как было перед переводом на пик, до седьмого пота себя доводил, до полного изнеможения. До взгляда размытого и подрагивающих рук, из которых кисть выпадала, до ночных судорог в мышцах, о которых беспокоящийся Хэ Син доносил.       Как и Юэ Ци, Шэнь Цзю был работящ до беспамятства и искренне полагал: «кто не работает, тот не ест» — ещё бы он при том есть хотел! И не то чтобы проявление старательности или исполнительности было в диковинку Ван Иляну — всё же в Цанцюншань все дети и адепты, чьи таланты или резервы ци были скромнее значения «высокие», стремились проявить себя, ведь иначе на месте было не удержаться, — однако трудоголизм трудолюбию рознь.       Шэнь Цзю же на поверку оказался именно трудоголиком.       Будто бы раньше Ван Илян этого понять не мог! Мог. Масштабов он не понимал, не осознавал, что для Шэнь Цзю это не попытки «нагнать соперников и сокомандников» и даже не «ускорение» во время условного длительного забега, чтобы вперёд вырваться, — это его обычный темп. Постоянный. Предельный. И убивающий.       Порой, на краткие мгновения видя проносящиеся перед глазами поблёкшие, но так и не отболевшие вспышки-воспоминания, Ван Иляну думалось, что он вернулся во дворец Цинь Ши-хуанди. К моменту объединения царств под своей властью Первый священный император дошёл в своём радении за империю до того, что на весах отвешивал один дань поступивших к нему донесений и установил себе на сутки норму — пока не рассмотрит и не разрешит их все, отдых являлся непозволителен.       Вместе с Тем человеком, который прожил бы и продолжил отравлять жизнь Ван Иляна дольше, если бы не пренебрегал своевременным лечением и не выгорел в бешеном вале работы, — не без помощи извне, разумеется, — они образовывали непобедимый тандем. Не было ничего удивительного в том, что под их верховенством Цинь за шесть лет покорило шесть царств.       Будучи дворцовым евнухом, «Чжао» знал многое.       Знал о застарелых боевых травмах Главного советника, что ныли на погоду; знал о мучительных спазмах сердца и о том, сколь сильно те усугубляются из-за тревог и волнений; знал о нестерпимых болях в правой руке, порождённых стрельбой из лука и длительным времяпрепровождением с резцом и бамбуковыми планками. Приступы порою бывали столь сильны, что Главный советник диктовал распоряжения писарям, будучи не в силах сам держать резец. Если он в своём неуёмном трудоголизме доводил себя до подобного состояния, а прибытия Лю Бана — единственного способного заставить Главного советника дать себе отдых — не предвиделось, второму лицу империи перед сном помогали разоблачаться самые расторопные слуги, а самому евнуху Чжао приходилось воскуривать в покоях болеутоляющие травы и подавать целебные отвары, чувствуя на себе колючий взгляд чужих глаз.       Как те глаза выглядели?..       О том Ван Илян уж и не помнил и вспоминать не желал, ведь думалось порой — вот увидит он глаза Того человека и оживёт Он, и сойдёт к своему убийце, подобно дракону с фрески. Уж лучше не вспоминать. Не думать вовсе… Имени даже про себя не произносить — ведь по сей день оно отдавало привкусом хотанского песка, что скрипит на зубах. Восемьсот лет Ван Илян о тот песок зубы стирал, не в силах вымарать из памяти короткое и ненавистное:       Ли. Сы.       «Умереть в страданиях и муках» — что за несчастливое имя! Пророческое.       Как странно, ненормально: как мог человек, чьи кости уж давным-давно истлели, продолжать вызывать столь сильные чувства? Ведь за прожитые века бессмертный знал мириады самых разных людей, их лица, имена, поступки напрочь истёрлись из памяти, но пред внутренним взором по сей день чётко стояли руки, худые и с нервными пальцами, да змеёю ползущая по губам улыбка, полная яда.       Может, потому Его убить так долго не удавалось, что к отраве Он привычен был? Сам её источал.       А ведь знал южный колдун проклятия посмертные, умел заговоры на юдоль злосчастную нашёптывать, ведал, как порчу навести, чтобы плоть человечья на глазах гнила-истлевала, а следом за ней и душа разрушалась, знал он о волшбе столь тёмной, что подле неё дно Бездны Девятыми Небесами казалось. Хребет Тяньгун из костей человеческих сложен был, по останкам погибших сектантов и их жертв заклинатели ныне ходили. Ворожили южные колдуны в пещерах, сегодня хилым плющом заросших, чаровали, больше к Пути Тьмы тяготея. Недаром в царстве Демонов хребет Тяньгун отражался проклятым хребтом Майгу — угольно-чёрными обрывистыми горами, более всего походящими на испещрённый дырами перевёрнутый череп, в глазницах которого сгущалась зловещая тьма.       Много тех древних заклятий бессмертный мастер Ван сам запретил — и ныне один ведал о них. Лишь его память хранила то древнее могущественное колдовство, и ни с кем своими знаниями он не делился. Умрёт — с собой заберёт.       И сегодня Ван Илян не желал, чтобы кто-то подобным образом обращал болезни Шэнь Цзю против него. Слишком хорошо понимал: под ударами хворей даже самые сильные, самые волевые не способны удерживаться на ногах вечно, и первое их падение неизменно приводит к неизбежной гибели.       Ведь знал «евнух Чжао» о том, какие снадобья да наговоры способны усугубить течение чужих болезней, в страшнейшей агонии маяться заставить мог.       Знал.       И пользовался.       И губил Того человека долго, нетерпеливо, не понимая, отчего Он никак не издохнет, пока попросту не бросил в темницу, в ярости плеть о его худую спину не истрепал, на части не разорвал!!!       Безумство!.. Мёртв Тот человек уж давно — а память о нём жива по сей день. Словно перед глазами он всё ещё, словно цел и невредим, рядом находится! Надрывается от забот и тягот, с ядовитой улыбкой встречая вражеские нападки, мнёт рукава, прячет под ними нервные пальцы, как Шэнь Цзю ныне, выслушивающий исполненные предупреждающей заботой речи Лао Гунчжу: — Молодой мастер Шэнь, видано ли столь утруждать себя? Вы поблёкли, словно цветок в тени…       О чём сейчас вообще говорят?       Ван Илян протёр взмокший от пота лоб. Зажмурился крепко-крепко, проморгался. Мир немного мутился, но вновь был реальным, а не порождённым поседевшей вместо волос памятью. Чтобы окончательно очнуться, он пару раз сжал в кулак здоровую руку, пряча обожжённую — уж второй раз Шэнь Цзю покалеченную — под рукавом и заклинанием Отвода глаз. Вот уж кто точно яд источает, только коснёшься — кожа слезает. Дев Сяньшу хоть контролировать внезапные выплески энергии учат, чтобы вред окружающим случайно не нанести, а Шэнь Цзю!.. Да уж, сам виноват. — …как можно доводить себя до такого состояния? С вашим-то здоровьем столь тяжкие нагрузки на разум!       Так, нет, о чём всё же речь? Ван Илян отлип от стены в зале отдыха, к которой прислонялся плечом, сосредоточился: сидящий неподалёку в ротанговом кресле и действительно устало выглядящий Шэнь Цинцю на произносимое Лао Гунчжу окончательно отложил трактат «Спор о соли и железе» на столик здесь же ближе к окну и напрягся — не терпел он, когда кто-то указывал, что ему делать надо. И всё же сподобился на вежливый ответ: — Этому Шэню лестно проявление столь искренней заботы и опеки, и всё же мне стыдно за свою слабость, коя помешала мне исполнять свои обязанности в их полном спектре. Любой, кто обладал бы здоровьем лучшим, чем моё, справился бы лучше, — посетовал Шэнь Цинцю, отдавая дань традиции самоунижения, соглашаясь с собеседником и в то же время лишая свои «недостаточные» действия вины ввиду того, что ах, если бы только здоровье позволило!       Укорять же глухого юношу, всем известного своими частыми хворями, в сих фактах никто не решился бы.       Наблюдая за лёгкими покачиваниями взятого в руку веера, Лао Гунчжу зашёл с другой стороны, точно так зловоние речей из его рта будет ощущаться слабее: — Я вспомнил одну историю. Тогда Гуан Чжун был названным отцом великого князя Хуаня из царства Ци. Каждый раз, когда сановники хотели спросить решение у великого князя Хуаня, он отвечал им: «Идите к моему названному отцу». Люди вокруг него шептались: «Названный отец делает всё за него. Быть правителем так просто». Великий князь Хуань услышал это, но не разозлился. Он сказал: «Пока не было названного отца, мне правда тяжело было быть правителем. Теперь, когда у меня есть названный отец, быть правителем действительно довольно легко». С незапамятных времён мудрые правители прошлого не утруждали себя тяжёлой работой, потому что полагались на своих подданных. Именно так государи правили своим народом. Выполнение же забот лежало на плечах верных подданных.       Веер замер в руках Шэнь Цинцю. Качнулся. И, с треском захлопнувшись, лёг на стол поверх трактата о важности госмонополий, тогда как его владелец положил локоть рядом на краешек и, успев за эти краткие миги осознать подоплёку чужих речений, уточнил: — Считаете, подобное поведение станет поводом для уважения при жизни и почтения в посмертии? Ужели мне, как князю Хуаню, стоит передать свои полномочия многомудрым старейшинам пика, чтобы самому, не угнетая своё тело и разум, предаваться иным заботам? — правильно понял Шэнь Цинцю намёк старика на то, что лучше бы ему ни в какие дела не лезть, иначе быть беде.       Подтверждая это, Лао Гунчжу воскликнул, взмахнув златоткаными рукавами: — Безусловно! Великомудрый император Шунь управлял, следуя Пути недеяния. Как он это делал? Он ничего не делал другого, кроме как почтительно сидел, повернувшись лицом к югу.       О, кто бы говорил!       Вот уж кому точно не подобало о недеянии речи вести: ныне Чжу Вэнь, ставленник Лао Гунчжу на престол Дракона, полагаясь на свою непобедимость в сражениях и поддержку Цветочного дворца, постепенно, словно шелковичный червь, поедающий лист, захватывал Поднебесную. Ван Иляну из донесений дев Сяньшу было известно, что между ними двумя ныне произошла ссора, из-за излишнего внимания Лао Гунчжу к наследнику лорда Цинцзин, ведь по этой причине Чжу Вэнь временно остался без поддержки, а та ему требовалась.       Войска уже месяц осаждали княжество У и стояли под укреплениями Янчжоу.       Лю Цингэ ходил мрачный, как туча, но вмешиваться не смел, соблюдая нерушимый запрет, и чем всё закончится, было неизвестно, но на данный момент Лао Гунчжу явно предпочитал узнать как можно больше о наследнике лорда Цинцзин, чтобы понимать, с кем придётся иметь дело в будущем. Потому и тратил он своё дорогое время, поддевал Шэнь Цинцю то с одной стороны, то с другой, выискивая слабые места, и Ван Илян, которому как раз требовалось как можно дольше отвлекать внимание ушлого старика от насущных политических проблем, в этой ситуации надеялся лишь на то, что Шэнь Цинцю хватит ума точно так же присмотреться к Старому главе Цветочного дворца.       Тем временем, на искусанные за вечер и оттого непривычно покрасневшие губы свободолюбивого юноши ядовитой змеёю скользнула презрительная и в то же время понимающе-ехидная улыбка. От вспышки злости, что ему пытаются указать должное место, у него зрачки непривычно сузились до величины крошечного пятнышка туши, окаймлённого кольцом рыжины, отчего выразительный взгляд показался диким. Необузданным. — И правда, как чудно ничего не делать, — с толикой мечтательности в попытке скрыть своё взвинченное состояние негромко произнёс Шэнь Цинцю и вновь раскрыл подхваченный веер, но тем лишь пуще привлёк внимание к обжигающе злым глазам, ныне цветом похожим на опавшие по осени листья, с одного края тронутые огнём увядания, а с другого — первой изморозью.       Ван Илян приготовился. У Шэнь Цзю было одно преимущество, которое выделяло его среди остальных столь выгодно, что могло считаться подлинным превосходством: его начитанность превосходила всех учеников и даже многих адептов пика. Пусть Шэнь Цзю и не обучался на Цинцзин, но всю его жизнь круг возможных занятий для него был разительно сужен из-за глухоты. И та самая начитанность вкупе с феноменальной памятью позволяла запечатлевать фрагменты книг дословно, а не просто пользоваться полученными из них знаниями. В сочетании со скоростью мышления и принятия решений это было опаснейшее оружие.       Что хуже — обоюдоострое оружие.       Так и сейчас, зло обмахиваясь и глядя в одному ему видимую за распахнутым окном даль, отчего взгляд вновь мнимо зазеленевших глаз заволокло мечтательной дымкой, чуть поёжившийся от холода в зале отдыха Шэнь Цинцю столь же тихо дословно процитировал: — «Дао дэ цзин» гласит: если не почитать мудрецов, то в народе не будет ссор. Если не ценить редких предметов, то не будет воров среди народа. Если не показывать того, что может вызвать зависть, то не будут волноваться сердца народа. Поэтому, управляя страной, совершенномудрый правитель делает сердца подданных пустыми, а желудки — полными. Его управление ослабляет их волю и укрепляет их кости. Оно постоянно стремится к тому, чтобы у народа не было знаний и страстей, а имеющие знания не смели бы действовать. Осуществление недеяния всегда приносит спокойствие.       Под уважительными взглядами тех, у кого появилась возможность вживую убедиться в познаниях будущего лорда Цинцзин, сделав лёгкий взмах и изящно сложив руки на груди, он успокоился и завершил свою откровенно неуважительную к традициям, но однозначно победную речь словами: — Вывод: народ должен быть сыт и туп. Однако долго ли проживёт страна, полная тупого народа, коим управляет бездеятельный правитель? Простите, — поправился он и в притворном смущении скрылся за веером, так что лишь наглые глазищи остались видны. — Не бездеятельный. Осуществляющий недеяние, — в ответ на что Лао Гунчжу укоризненно покачал головой. Взглянул исподлобья, старческий лоб хмуря, так что морщины кожу до самого черепа прорезали.       Насторожился Ван Илян, ведь в чужом парчовом голосе золотой нитью были вышиты отравленные цветы сожаления: — Молодой мастер Шэнь, вы без сомнения умны. А великомудрый не гнушается настойчивых увещеваний, обладая широким кругозором, так не погнушайтесь услышанным… простите!.. внемлите моим словам.       На деле то была завуалированная угроза — столь тонкая, что для большинства осталась незамеченной:

Знай.

Своё.

Место.

      Не лезь в чужие дела — пожалеешь. Однако Шэнь Цзю был глух ко всякого рода увещеваниям и, не тая своего мнения по поводу чужих пространных речей, дерзко и прилюдно произнёс: — Внять? Исходя же из ваших суждений, следует уничтожить мудрость и отбросить знания, тогда переведутся большие разбойники; выбросить нефрит и расколоть жемчуг, тогда исчезнут и малые воры; сжечь верительные дщицы и разбить имперские печати, тогда народ станет простым и безыскусственным; поломать меры и перебить безмены, тогда в народе прекратятся тяжбы; истребить все правила мудрецов в Поднебесной, тогда с народом можно будет рассуждать; уничтожить орнаменты, раскидать все пять красок, склеить веки Видящему Паутину Издали, и все в Поднебесной обретут зрение; истребить крюки и отвесы, выбросить циркули и наугольники, переломать пальцы Искусному Молоту, и каждый в Поднебесной обретёт мастерство.       И, глядя в чужие потемневшие глаза, коснулся позвякивающей серьги, невольно играясь и завершая долгую речь вызывающей репликой: — Надлежит сжечь свирели и цини, заткнуть уши музыканту Куану, и тогда все в Поднебесной безусловно обретут слух.       Грубо. Но действенно и неопровержимо — бесспорно.       Это уже публичное оскорбление, куда как более явное, нежели речения Лао Гунчжу, но в то же время облечённое глухим в такую каноническую формулировку, что и поспорить стыдно.       Они продолжили негромкий, но жаркий спор, искря цитатами из Хуайнань-цзы, «Рассуждениях о бессмертных» Гэ Хуна, «Вёснах и осенях господина Люя», «Речей царств» и даже «Канона Жёлтого владыки», привлекая к себе всё больше и больше слушателей, распаляясь и!..       Нет. Распалялся один лишь Шэнь Цинцю.       Щурился, шевелил раскрасневшимися губами, имитируя речь, невольно жестикулировал, словно исполнял диковинный танец с веером, стремился всё сильней повысить голос — только вот незадача. Не умел Шэнь Цзю повышать голос. Ван Илян долго не мог понять, отчего так происходит, пока не поймал параллель с певчими, что, не сумев вытянуть высокую ноту, переходили на надрывный и с трудом различимый сиплый шёпот. Точно так же тихо кричал и Шэнь Цзю.       Лао Гунчжу же… однозначно, спокоен он не был. Вот только его возбуждение отличалось от такового, что испытывал его оппонент. Он просто не сводил глаз с молодого заклинателя, следил за каждым жестом, каждым тончайшим изменением тональности голоса, на ходу учась различать эмоции в нём.       И в очередной раз восхищённо оценивал резерв ци. Как и любой бессмертный со стабильным и достаточно развитым золотым ядром, Лао Гунчжу был на это способен, не зря Ван Илян скрыл возможность внутренним оком увидеть его собственный резерв: после битвы у Хуанхэ он долгие месяцы был слабее своих учеников и, попади в бой, победил бы лишь с помощью опыта; месяц парного совершенствования помог увеличить запас, и теперь количество его ци было сравнимо с таковым у даровитого адепта.       Всё же косность духовной системы, созданной века назад, накладывала ограничения: накопление ци требовало уйму времени. Это было сравнимо с тем, чтобы добывать воду, черпая её ложечками, и никто во всём цзянху не осознавал, насколько медленно восполняется резерв бессмертного мастера Вана. Он приложил немало усилий, чтобы подобная слабость хранилась в секрете, известном ему одному.       Шэнь Цзю же — несовершеннолетний, с по-юношески гибкой духовной системой, пусть даже мутированной и травмированной, только-только сформированным золотым ядром, — накапливал энергию с той же простотой, с коей мог черпать воду для омовения из бездонного колодца вёдрами. Раз-два! И его истончённые, шрамированные меридианы едва не лопались от распирающей их духовной энергии! Лао Гунчжу, чувствуя подобный объём ци, свойственный не вчерашним младшим ученикам и даже не юным бессмертным, меньше года назад развившим в себе золотое ядро, но сильнейшим из старейшин, если не горным лордам, даром что не истекал слюнями. От любого рода поползновений его останавливала лишь фигура Ван Иляна, неизменно маячащая за спиной наследника: оставлять этого ребёнка сейчас в одиночку было чревато, пусть и на привязи держать оказалось решительно невозможно.       Нынешняя битва ртов и языков завершилась победой Шэнь Цзю. Едва ли причиной послужила уступка со стороны проигравшего словесный спор Лао Гунчжу — скорее уж его отвлечённость от темы беседы и готовность дать неугомонному ребёнку, точно фырчащему и шипящему котёнку, метафорично исцарапать себе лицо и руки, даже погрызть пальцы до мяса, но получить возможность помячкать его за шкурку и вдосталь полюбоваться.       В невозможных глазах Шэнь Цзю вызов.       Ничем не подтверждённая самоуверенность. Бравада. Амбициозность и детская неимоверная наглость, которая лишь горячит старику напротив тухлую кровь.       Старый глава Цветочного дворца смолчал, покорно признавая публичное поражение. Скрыл нанесённую обиду. О, ему ли не знать было, что нетерпимость к пустякам может испортить большое дело! Готовность выжидать — вот одно из сильнейших его орудий, на которое неоднократно напарывался сам Ван Илян.       Сравнивая Лао Гунчжу — этого прожжённого, умудрённого жизнью, победами и неудачами политика, и своего преемника, которому ещё лишь предстояло набивать себе шишки и раскраивать кожу да мышцы до костей за совершаемые ошибки, а то и жертвовать жизнями, всё больше мрачнеющий Ван Илян увёл дурящего мальчишку прежде, чем раздосадованность и умилённое пренебрежение в глазах старика сменились ничего хорошего не предвещающей угрозой и разнузданной похотью. Схватив поданный им меховой плащ и бросив тот старшему адепту, не нуждающийся в тёплой одежде Ван Илян устремился к выходу, а едва лишь с их пути пропали свидетели, поднял натурально зашипевшего Шэнь Цзю над землёй за шкирку, придушивая воротом до тихого сипа, и, не обращая внимания на попытки вырваться, дёргающиеся в воздухе ноги, сложил свободной рукой печать призыва, активировал скользнувший в ладонь артефакт!       Миг! Пред ними возникла огромная Колесница, указующая на юг, с бронзовым остовом, огненными колёсами и дымными сущностями в упряжи!       Вокруг них снег и ледяной наст, покрывающий площадь, стремительно таяли, равно как и под тяжёлой поступью самого лорда Цинцзин, не желающего мочить сапоги. Слыша задушенное: «Вау!..» — Ван Илян зашвырнул свою бедовую ношу внутрь, так что восхищённый реликвией незапамятной древности мальчишка свалился на карачки, отклячив зад, чтобы тут же взвиться! Злится ещё. Позлись ему тут!       Дверца захлопнулась, прозвучал хлёсткий приказ: — Вперёд!       Слегка качнувшись от резкого толчка, когда Колесница взмыла в небеса, оставляя за собой след слепящих искр, опустившийся на оббитое звериным мехом сиденье Ван Илян поднял купол Тепла и строго спросил у насупленно севшего напротив ребёнка: — Ты смерти ищешь? — но ответом послужило самонадеянное: — Ничего со мной не случится.       Конечно. Как говорят проповедники с Запада, блажен тот, кто не ведает. — Я говорил тебе, не лезь к Лао Гунчжу. Говорил, что ты ему сейчас не соперник, — жёстко напомнил Ван Илян, ища чужой взгляд, но придвинувшийся к самому краю несущейся в небе на юг Колесницы Шэнь Цзю смотрел на него хмуро, исподлобья. — Говорил? — Говорили… — Для тебя приказы этого лорда — пустой!..       Звук. — Ничего не значат? — исправил формулировку Ван Илян, но распалённый прежним жарким спором ребёнок, на своё счастье не знающий всей тошнотворности возникшей ситуации, упрямо молчал, начал разглядывать проносящийся мимо пейзаж, скрутив руки и положив их на край. Опёрся о них подбородком и даже взгляда не желал перевести на сидящего напротив Ван Иляна, безмолвно выражая нежелание продолжать разговор.       Швырнуть бы его в руки Му Цинфану, да не получится. Шэнь Цзю любые попытки целителя вновь сблизиться игнорировал, делал вид, что не только глух, но и слеп. Боялся… Считал себя правым в той ссоре, едва ему жизни не стоившей.       Впервые он покоробил Ван Иляна настолько, что вынудил сложить ручную печать и, представив нужные иероглифы мысленно, столбом пламени и дыма начертать их перед отшатнувшимся Шэнь Цзю!

Незаменимых

людей

нет

      Прочитавший это ребёнок, у которого оранжевые всполохи отражались в потрясённых глазах, вскинулся: — Что это значит? — Старшим адептом Цинцзин вполне может стать иной человек, — без окольностей пояснил окруживший их непроглядным мглистым туманом горный лорд. — Ты не единственный достоин этого титула. И ты уже достаточно натворил, чтобы я задумался о том, насколько ты лучше иных.       В глазах у обмершего Шэнь Цзю неверие. Шок. Детское себялюбие, готовое вот-вот обратиться немой яростью.       Ван Илян не желал Шэнь Цзю вреда. Искренне.       Однако и голову ему приставить не мог и опытом мог лишь на словах поделиться, подспудно надеясь, что до дела доводить не придётся: Мастер-основатель Цинцзин учил его делом, и, несмотря на всю благодарность, сброшенное с воображаемого алтаря «Тёмное божество» никому не желало подобного.       Разве что злейшему врагу.       Шэнь Цзю же был ребёнком.       Умным, действительно в иных отраслях гениальным, амбициозным и целеустремлённым, деятельным, доказавшим правильность своей нынешней роли, в прошлом пережившим немало, но исключительно самонадеянным и взбалмошным ребёнком.       Девятнадцать лет!       Шэнь Цзю находился в том «счастливом» возрасте, который даёт возможность рассуждать обо всём не только очень эгоистично, но и очень ошибочно.       Ныне Ван Илян предпочёл бы учить его словами и отрезвляющими подзатыльниками, ведь моральное вошканье мордой об пол и макание в свои же напруженные лужи Шэнь Цзю воспринимал в разы лучше физических наказаний. При слабом здоровье он был болезненно горд и любой удар по чувству собственного достоинства переживал глубже и хоть так делал выводы. В этом они были похожи. — Когда я был молод, — миролюбиво начал Ван Илян, но его отвлекло исказившееся лицо Шэнь Цзю.       Изогнув бровь, тот откинулся на заднюю стенку Колесницы, после чего протёр уши и с показательной почтительностью уточнил: — Я не ослышался?       Не имея ни малейшего желания терпеть выкрутасы выкобенивающегося ребёнка, окончательно растерявший всё своё благодушие Ван Илян с явной угрозой потребовал: — Не нужно показывать мне свой характер. Уймись.       На что глубоко вдохнувший Шэнь Цзю махнул рукой в сторону, наклонился вперёд: — Иначе что? Что случится, если я по гордости этого старика потопчусь, заставлю от себя отстать? Убьёт он меня? Нет, вы сами сказали. Искалечит? Ещё в чём-то обвинит — да не боюсь я его. — Не боишься? — понимающе повторил Ван Илян, кивая в такт словам, и откинулся на стенку колесницы, раскинул руки по сторонам. — Любопытство тебя заело? Знать хочется, что будет? Хорошо.       По глазам ведь было видно, Шэнь Цинцю что-то задумал.       Что-то нехорошее, явно не мелкопакостное, но по-настоящему масштабное и паскудное по отношению к Лао Гунчжу, и видел Ван Илян, если дело выгорит, Цветочный дворец будет ещё долго стоять на ушах, а у его приспешников — ёкать сердце. Впрочем, сами виноваты — раздраконили. — Учти, Шэнь Цзю, — указал Ван Илян пальцем на наследника, малость присмиревшего и переставшего глядеть, набычившись, но лорда Цинцзин это уже не трогало. — Случись что с тобой в следующий раз, я тебе помогать не буду. Сам выкарабкивайся. Знаний хочешь? Силы свои проверить хочешь? Пускай. Что хочешь, то и получишь. — Ну и не нужно мне помогать… Сам справлюсь, не мешайте главное, — буркнул стервец, устремил ставший угрюмым и многообещающе предвкушающим взгляд в окружающий их мглистый туман, наведённый Ван Иляном. По щелчку пальцев тот развеялся. Проследив за взглядом неуёмного, слишком похожего на него самого ребёнка, устремившимся на далёкий юго-восток, где лежало многострадальное княжество У, его учитель задумался.       Наверное, он был излишне мягок.       Стоило быть строже. Жёстче.       Что ж — Ван Илян учтёт это; ему искренне не хотелось искать себе иного преемника.