Беззвучный режим

      Происходящее требовалось завершать — и чем быстрее, тем лучше. Пообещавший не вмешиваться «в следующий раз» Ван Илян поспособствовал тому, чтобы «в этот» на пике Аньдин нашлись нужные подшитые журналы, согласно которым в спорный период младший ученик Шэнь находился на Северном фронте, а на пике Цяньцао сыскалась ведомость, где имелось указание на его дежурство в госпитале в то время.       Неопровержимое алиби.       Поддельное от корки до корки: Шэнь Цзю сам понятия не имел, где находился в «спорный период», а документы подготавливали адепты Цюндин под надзором лорда Цинцзин. Хорошо, что на пике Цюндин хранилась огромнейшая коллекция бумаги разных лет, провинций изготовления и использования, разного качества, а в придачу к ним — столь же разнообразная тушь. С их помощью можно было создать подложные документы за любой датой, мастерство копирования почерка адептов-клятвенников не подвергалось сомнению, а отсутствие следов магии добавляло солидности.       Обвинение рассыпалось.       Чтобы переплавиться в новую форму — воспитание рабыни как родной дочери. Тут отбиться не получалось: Ван Илян недоглядел и, пока был занят начавшимися с месяц назад вопросами большой политики, невольно позволил Шэнь Цзю возиться с дочерью рабыни, передавать ей деньги и вещи.       Беспорядки на землях Поднебесной лишь разгорались, послевоенная разруха и повсеместный голод толкали смертных на преступления. По сей день Ван Иляна поражала та особенная холодность и какая-то легкомысленная жестокость в действиях несчастных. На верхушке общества создавались военные союзы генерал-губернаторов против императора, уже было приблизительно известно, кто из них собирается отколоть свои земли от имперских, но ситуацию удавалось удерживать в стабильности, так что разбитое зеркало трещало, скрипело, но не осыпалось осколками: случись это, и всю Поднебесную захлестнут уже не местечковые конфликты, нищета и беготня демонов-трупоедов, а сокрушающий вал гражданской войны. И допускать подобное Ван Илян был не намерен.       В это время Чжу Вэнь продолжал осаждать Янчжоу, жаждая завоевать непокорное княжество У. Его войско ежедневно расходовало громадное количество провианта, и, поскольку во всех округах царила такая же нужда, продовольствие с севера, поставляемое степняками через Цветочный дворец, не успевали подвозить. Осознавая обстановку, Чжу Вэнь стремился поскорее кончить войну, но и Ян Синми глупцом не был, а потому затворился в Янчжоу и на бой не выходил. Осада длилась вот уже больше месяца, провиант подходил к концу, а новый отчего-то не подвозили.       Раз не подвезли.       Два не подвезли.       Три. Сяо Лэ связывалась с родичами, но те подтвердили, что продовольствие было передано адептам Цветочного дворца. Шэнь Цзю потом очень-очень настойчиво попросил то письмо, к нему присоединилась ластящаяся Ци Цинци, и сяо Лэ нехотя согласилась на уговоры детей.       Вскоре переписка княжны Йаглакар Саният всплыла в лагере Чжу Вэня: оказалось, что Ци Цинци передала письмо одной из своих сестриц, притворяющейся перебежчицей, чтобы та, на деле являясь шпионкой смерти, дала своему «возлюбленному» знать «об истинном положении дел». Тем самым бессмертная красавица утвердила своё положение в глазах прежде недостаточно доверявших ей врагов — ещё бы! Ведь она, презрев смертельную опасность, выкрала письмо из покоев самой госпожи-княжны Сяньшу!!!       Где на самом деле затерялись подводы, осталось тайной. Ван Илян поглядывал было на Шэнь Цинцю, но тот делал большие удивлённые глаза, переспрашивая: «Как войску не подвезли провиант? Не может такого быть», — и, издеваясь, хлопал длинными ресницами настолько часто, что был способен повернуть ветер вспять.       Ван Илян держался и не спрашивал, в чем дело, хотя любопытство покусывало за пальцы.       Он знал, что Шэнь Цзю и Лю Цингэ начали частенько встречаться у последнего в комнате, запираться там ото всех, занавешивать окна и подолгу шушукаться за закрытыми дверями, из-за которых Лю Цингэ выходил воспрянувшим духом, разрумянившимся, с ярко блестящими глазами, и было кристально ясно, что Лю Цингэ — пропащий человек: таким взглядом он опалял притворяющего за ними дверь Шэнь Цзю, который, по словам И Чжили, улыбался за веером и хитро, и многозначительно, и довольно, и разморенно, походя на объевшегося сливками кота, который знает, где дурачки-хозяева прячут нетронутую крынку.       Порою к мальчишкам присоединялась Ци Цинци, убавляя градус накала страстей и позже упоминая о картах, в которых они втроём копаются, но чаще Шэнь Цинцю предварительно заходил к ней, а потом уж встречался с Лю Цингэ наедине, тем самым множа неприличные сплетни о себе. Наставники этой троицы решили детям не мешать и дать им возможность расправить крылья, тогда как ушлые сплетники жадно собирали любые сведения о творящемся за закрытыми дверьми непременном беспределе и утончённом разврате и ещё много о чём.       Самые необычные из сплетен и баек в считанные дни облекались в новые куплеты к балладам, что со скоростью нашествия саранчи распространялись по всем уголкам Поднебесной и становились достоянием не только заклинателей, но и простых смертных, таким нехитрым способом приобщающихся к «великому». Томик «69», которым в один день шимэй помахала перед носом Ван Иляна, становился всё толще, а спрос на него — всё больше.       И ни Шэнь Цинцю, ни Лю Цингэ не признавались, чем же они занимаются, что такое загадочное обсуждают наедине и втайне, хотя Ван Иляну по косвенным признакам было ясно, что дело касается многострадального Янчжоу и его осады.       Шэнь Цзю больше не мешало ни здоровье, ни приступы усталости, ни боли, однако при проверке обнаружилось, что резерв ци в камнях духа, дополняющих серьги, исчерпан больше, чем на половину, — а ведь это меч Сюя даже не бывал на ночных охотах!       Ван Илян не мог предполагать, на сколько ещё раз хватит артефактов и как после опустошения их вновь наполнять: он рассчитывал, что духовной энергии в них хватит на более длительный срок, но, видимо, в организме Шэнь Цзю накопилось слишком много тяжёлых внутренних повреждений. Сейчас в камнях духа была заключена ци Лю-шичжи, как наиболее подходящая Шэнь Цзю, ведь ци самого Ван Иляна ребёнок отторгал. И если сам он мог насильно влить свою духовную силу в ученика, чтобы тот не загнулся, то энергия из артефакта просто будет проигнорирована духовной системой.       И хуже всего то, что, даже если вновь напитать камни духа в артефактах, это не исправит ситуацию, ведь по задумке серьги — лишь резерв ян-ци на крайний случай и для поддержания организма в жизнеспособном состоянии. Чтобы Шэнь Цзю на труп похож не был и жил по-человечески. И по-хорошему требовался не этот «костыль», а стабильное золотое ядро, единственный шанс на которое Шэнь Цзю весело и бойко уничтожил собственными руками, доведя Му Цинфана до отчаяния и чуть ли не истерики, ну или на крайний случай для таких торопыг — регулярное парное совершенствование. Заклинателю-инь оное было рекомендовано вдвойне.       Верно говорила И Чжили: — Илян, ты же понимаешь, что так проблему не решишь? — проникновенно начала она, когда улучшение здоровья Шэнь Цзю стало очевидно со стороны и ажиотаж вокруг его необычного украшения улёгся. — Я могу сколько угодно жаловаться на то, что неспособна поднимать тяжести, сопротивляться даже среднестатистическому смертному мужчине и вообще легко устаю, буквально валясь с ног к вечеру, но я после ухода от того кровопийцы, который меня в роли "котла" использовал, ни разу не болела. У меня начиная с семнадцати и за триста лет жизни даже насморка не началось, а знаешь почему? — Знаю, — нехотя подтвердил Ван Илян, которого по сей день слегка коробило от воспоминаний о самом тёмном эпизоде их знакомства. — Ещё бы ты болела, когда минимум раз в месяц у мужчин всю ян-ци поглощала. Но ведь ты можешь существовать без подпитки извне, ты не умрёшь от этого, а Шэнь Цзю — да. Умереть может. Во-первых, потому что он культивирующий энергию инь мужчина, во-вторых, из-за золотого ядра, — но с ним не согласились: — И что теперь, головой о стену биться? Или молчать до скончания века? Всё! — взмахнула И Чжили руками. — Всё, что надо, сделано, и что не надо — тоже. Не голову же ему теперь откручивать.       Да хоть уши. Помогло бы ещё, так нет ведь. — Предлагаешь рассказать всё как есть? — напрямую предположил он и раскинул руки по спинке дивана. — Или сразу в постель к кому поопытней подложить? — Илян, вот как!.. — задохнулась словами И Чжили и покачала головой, водя взглядом по всему вокруг. — Как тебе сказать-то, чтоб не обидеть, и мужскую солидарность не затронуть. Вот ты вроде взрослый человек!..       Ван Илян изогнул бровь. Посмотрел на осёкшуюся шимэй с сомнением. — Взрослый человек?       Так его, пожалуй, за всю жизнь ни разу не называли. — Рад, что отныне имею право им называться. Хотя, скажи ты мне это на юбилей, прозвучало бы эффектней, — хмыкнул бессмертный, которому всего через тридцать пять лет должно было исполниться ровно двенадцать веков, одновременно с уронившей лицо в ладони шимэй, что простонала: — Юбилей, юбилей, что за бред я вообще ляпнула?.. Забудем! — вскинула она руки. — Забудем этот эпизод, я даже не хочу его анализировать.       Наконец И Чжили собралась с силами и мыслями и негромко, спотыкаясь на каждом втором слове, произнесла: — Вот чисто между нами, как между давними недолюбовниками-передрузьями. Июн далеко не самый лучший из всех моих любовников.       Ну, это разумно промолчавший Ван Илян и сам знал: шиди Ци по первости особенно часто за чаркой вина мог поднять тему того, как сложно удовлетворить Госпожу-основательницу Сяньшу на ложе. И, пускай Ван Илян мог дать ему пару конкретных советов, предпочитал обходиться общими рекомендациями во избежание неловких ситуаций. — Но это не мешает мне получать удовольствие вот уже век как, — уже легче продолжила заклинательница-инь. — Не спорю, я его многому научила, поэтому учитывай два момента. Первое: принимающая сторона находится в зависимом и уязвлённом положении и нужен не столько опытный, сколько надёжный партнер. Второе: всему можно обучиться и искусству внутренних покоев в том числе. Поэтому всё, что я могу сказать: если не хочешь новых и бóльших проблем, озаботься проблемой поиска Шэнь Цзю партнёра.       Легко сказать — озаботься проблемой поиска. А главное, будто бы это Ван Иляна больше всех остальных волнует, как Шэнь Цзю с его отношением к мужчинам будет выпутываться из того, что сам натворил. Можно подумать, ему больше всех надо! — Шимэй, он только перестал шарахаться от мужчин старше девяти лет вокруг и вздрагивать, когда я до него докасаюсь, — упёр он ладони в сиденье и, склонившись ближе к собеседнице, попытался было в очередной раз объяснить этот незамысловатый факт. — Шэнь Цзю всё ещё просыпается, стоит только Хэ Сину перевернуться на другой бок. Если бы не введённая мною жёсткая цензура на письма, у него ежедневная истерика была бы, поверь. Ты не видела его состояние, когда я дал ему почитать «Сокровенную Тьму», но ты легко можешь представить. Так о каком партнёре может идти речь? — качнул он головой. — В ближайшие годы забудь об этом.       Единственное, что давало надежду, стремительно развивающиеся отношения Шэнь Цзю и Лю Цингэ, которые в неопределённом будущем могли перерасти в становление партнёрами на стезе совершенствования. И, если первый достойно держался, не подпуская к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки, и позволяя самому себе лишь то, что можно было счесть за намёк или игривую двусмысленность, то вот при одном взгляде на Лю Цингэ казалось, что наступила весна и скоро начнут орать коты.       Словно военных действий на крайнем юго-востоке и затихшей проблемы с культивацией Шэнь Цинцю было мало, Ван Илян однажды с помощью духовного орла, возвращающегося на Цинцзин, засёк, как его наследник о чём-то беседует с одним из адептов Аньдин. Если память не изменяла, шичжи Шан ныне являлся любимчиком шиди Ишао и возглавлял канцелярию пика, заодно заведуя крылом логистики. У этого хитровыделанного мальчонки мало того что стремительно и верно формировалось золотое ядро, но и очень даже неплохо работала голова, и, пускай его таланты ни для Цюндин, ни для Цинцзин не подходили, он являлся первым кандидатом на становление новым старшим адептом Аньдин взамен того, которого взашей прогнали с Цанцюншань после публичного скандала с Шэнь Цзю.       Больше всего Ван Иляна цепляла в Шан Хуа его удивительнейшая способность предугадывать поведение, решения и желания многих окружающих его людей, в особенности старших адептов пиков, словно вчерашний внешний адепт Аньдин знал их всех как облупленных, но при более близком рассмотрении можно было понять, что судит он довольно… примитивно и однобоко: видя последствия, не осознаёт причины, того, что людьми на самом деле двигало. В этом плане о Шан Хуа можно было сказать: наблюдателен, сообразителен и исполнителен, но поверхностен.       К горным лордам он особо не лез, воспринимая их как-то… странно. Не нравился Ван Иляну взгляд этого мальца: он смотрел на всё поколение «И» словно на случайных прохожих в толпе, которых первый и последний раз видит в своей жизни и от которых не зависит в сущности ничего. Чуть больше, чем пустое место.       Слишком специфическое поведение для бывшего адепта захолустной и ныне уничтоженной школки, которому лишь милостью этих лордов было даровано право поступить хотя бы на Аньдин, однако проверка показала, что Шан Хуа чист.       Одновременно хуже и лучше всех из людей вокруг Шан Хуа понимал Шэнь Цинцю, порою едва ли не мысли его читая, а порою наоборот совершая грубейшие ошибки. Так странно. При этом он трясся рядом с Шэнь Цинцю как заячий хвост, несмотря на явно оказываемое ему благоволение со стороны своего кошмара. Настороженно наблюдающий со стороны Ван Илян предполагал, что его наследник поможет своему шиди сделать тот небольшой шажок, отделяющий его от высокой должности, а сам получит в фигуре ставленника безропотного и покорного его воле лорда Аньдин.       В целом так всё и было, пока Шан Хуа не впутался в весьма мутную историю: во время рутинной доставки книг, писчих инструментов и иных мелочей для пика Цинцзин из Лояна адепты пика Аньдин подверглись нападению высшего северного демона, не пойми с чего вдруг возникшего на территории Цветочного дворца и при том прямо у них на пути. Шан Хуа оказался единственным выжившим и по возвращении в школу с Вэй Цинвэем ничего толкового сказать не мог. Ещё с фронта печально известный своей боязливостью и трусоватостью, он лишь хлюпал носом и лил слёзы перед собранием горных лордов, так что пришлось удаляться для принятия решения во внутренний зал насколько возможно скоро: ещё одного крупного разбирательства с привлечением Союза бессмертных школе не требовалось.       Пока они совещались, оказалось, что оставшегося в Главном зале Шан Хуа навестил Шэнь Цинцю, но был прерван подоспевшим Юэ Цинъюанем, исполнившим роль благодетеля, на коего несчастный взирал как на божественного избавителя. В итоге, позабыв про своего затихарившегося шиди, старшие адепты Цюндин и Цинцзин умудрились пособачиться за каких-то четыре фразы и разойтись. При этом оба явно имели планы на самого Шан Хуа.       Так встал вопрос: кому будущий лорд Аньдин будет больше лоялен? — а то, что столь крупно подставившийся Шан Хуа скоро примет имя поколения «Цин», уже даже не ставилось под сомнение. Шиди Ишао оставалось только смириться с положением дел и угрюмо пообещать поскорей подготовить нужные бумаги, пускай даже имя его грядущего наследника будет запятнано.       Когда дело было решено замять, а самого Шан Хуа — направить лечиться на Цяньцао как «единственного чудом выжившего со множеством травм», лорд Цинцзин дождался ухода собратьев из Главного зала, но прежде, чем с облегчением выдохнувший Шан Хуа выскочил за дверь, над каменным сводом гулко пронеслось: — Останься.       Замерший у захлопнувшихся перед самым носом дверей Шан Хуа попятился. В опустевшем зале стало до некомфортного тихо.       Их разделяло не больше тридцати шагов, но с каждым из них «чудом выживший» молодой адепт всё явственней съёживался и, чем ближе подступал Ван Илян, тем казался мельче. Тень, отбрасываемая древнейшим бессмертным, падая на троны, на укрытые простынями мёртвые тела и на адепта, заволакивала стены, не оставляя холодному свету из прорубленного в скале окна ни уголка. — Ван-шибо, я не знаю, я правда больше ничего не знаю! Я не помню, я ничего не видел, не помню, не знаю!.. — зачастил весь скукожившийся Шан Хуа, когда между ними осталось два шага.       Какая…       Непочтительность. — Разве этот лорд задал вопрос? Кто дал тебе право вести речи вперёд Старшего? — обманчиво спокойно спросил задетый подобным отношением Ван Илян.       Эхо гулко, громко, многократно отразило его слова от каменных стен! Подняло к своду, со всех сторон ударило, навалилось на мальца, отчего того встряхнуло, а с губ дерзко и тоненько сорвалось: — Эй, я вовсе не!..       Что? Аж замерший с расширившимися глазами Ван Илян ощутил себя псиной, которой мало того что провели против шерсти, так ещё и со всей дури дёрнули за хвост. И это мысленное сравнение ему очень, очень не понравилось.       Шиди Ишао совсем распустил своих подопечных? Это что вообще такое? Заговаривать в школе с Ван Иляном без его на то благоволения могли лишь иные горные лорды, их будущие преемники да старейшины пика Цинцзин — они были не равны, но приближены к нему; старейшины иных пиков, адепты и взрослые ученики Цинцзин могли попросить с ним аудиенцию, но начать разговор — лишь получив его на то согласие, младшие ученики могли обратиться исключительно во время занятий; иные и вовсе не смели ни о встрече просить, ни рта открыть, пока лорд Цинцзин к ним напрямую не обратится и не призовёт к ответу, но никак иначе.       Позволить себе такую неимоверную дерзость, как открытое противоречие без далеко идущих последствий, могли лишь трое: сяо Лэ, Глава школы и И Чжили.       Средоточие его жизни, единственный находящийся выше него по статусу и женщина, которую он слишком ценил и уважал, несмотря на её нрав, сложное общее прошлое и противоречия во взглядах. Больше никто. Никто. Даже Шэнь Цинцю, говоря слово против, каждый раз нарывался, и далеко не всегда это ему прощалось.       Так что этот ничего в мире не значащий человечишка возомнил о себе?.. — Откуда подобная дерзость, шичжи Шан? — прозвучало в мёртвой тишине. — Тобой руководит наглость? Глупость? Или тебе подвластен секрет вечной жизни?       Лорд Цинцзин проговаривал это негромко, но отчётливо и очень настойчиво, и, казалось, тяжело задышавшему через рот мальчишке от одного лишь звучания его голоса стало так страшно, что затошнило, засосало под ложечкой и затрясшиеся ноги вот-вот могли в коленях обломиться. И обломились ведь — два шага между ними осталось, когда замотавший головой в ответ на его вопросы и качнувшийся в сторону Шан Хуа рухнул на пол, задыхаясь и хватая ртом воздух. По омертвевшему лицу потекли слёзы — на сей раз настоящие. Стоя над задыхающимся и плачущим, готовым вот-вот опорожнить желудок наглецом, бессмертный брезгливо шагнул назад: не хватало, чтобы ему испортили сапоги.       А ведь Ван Илян, несмотря на вспыхнувшее раздражение, не потерял самообладание и не позволил просочиться наружу ни капле своей ци. Впрочем, именно поэтому он редко снисходил до общения с «обычными заклинателями» из иных школ и уж тем более со смертными вне властной верхушки: они не выдерживали не то что давления его духовной энергии, но даже присутствия рядом. Когда он выказывал недовольство — тем более.       Были бы зверьми — заскулили.       Оглушительную, давящую тишину огромного пустого зала с его массивными колоннами, величественными пустующими тронами и мёртвыми свидетелями нарушало лишь загнанное дыхание и нервные сглатывания забывшегося в сущности мальчишки. Глядя на чужой затылок с «петухами» от собранного в утренней спешке пучка, Ван Илян уже куда милосердней окинул оценивающим взглядом ещё совсем юношескую фигуру не решающегося даже взгляд поднять Шан Хуа, который всё сильнее распластывался по полу. — Научись держать идеальный баланс, шичжи Шан, — и в шутку, и всерьёз дал совет незаметно усмехнувшийся лорд Цинцзин, на что услышал тихонький нервный смех и подрагивающий голос, севший от страха до хрипоты: — Баланс?.. Д-да, баланс… Конечно, лорд, эм, шибо Ван, баланс научусь, научусь держать, спасибо за совет. Мне, ха-ха… Понадобится. Ага. Очень.       Как много слов и не по делу.       Прекрасно представляя себе дальнейшую судьбу мальчишки — которому всю жизнь предстояло вертеться угрём, лишь бы не попасть под раздачу ни от Юэ Цинъюаня, ни от Шэнь Цинцю, ни от третьих сил, и при этом хоть отчасти отстаивать свои интересы, а талантов, присущих Хэ Сину, у него не было, — Ван Илян чуть махнул рукой, вынуждая задеревеневшего от страха перед ним Шан Хуа кособоко подняться на недержащие ноги. Даже так холодная тень от бессмертного мастера находила на него и скрывала лицо во тьме, словно сам он источал мрак.       Взгляд Шан Хуа поднять не решился, даже когда Ван Илян сам цепко и жёстко ухватился пальцами за чужой подбородок, вздёргивая мокрое от слёз лицо, взгляд на миг зажмурившихся и тут же забегавших глаз был устремлён в пол. Да, Шэнь Цинцю этот трусишка будет полезен. Главное, чтобы трусость не переборола преданность. Стоило бы подстраховаться на такой случай.       Так и не найдя взгляда «собеседника», Ван Илян дал единственный совет из «Чжуан-цзы», который мог помочь: — Запомни мои слова, Шан Хуа. Гора грабит сама себя деревьями. Масло сжигает само себя в светильнике. Корицу срубают оттого, что она съедобна. Лаковое дерево срубают оттого, что оно полезно. Все знают, как полезно быть полезным; но мало кто знает, как полезно быть бесполезным.       Шан Хуа непонимающе моргнул. Чуть свёл бестолково брови — да уж, не быть ему на Цинцзин. И всё же глупцом мальчишка не являлся, задумчиво начав: — Но я всегда стремился как можно лучше проявлять себя, чтобы меня заметили, но в итоге… А-а!.. А-а-о-о! — понятливо протянул он, и в его округлых глазах зажёгся огонёк осознания.       Вновь вскинув голову, чтобы с робостью и уже испуганной благодарностью взглянуть на Ван Иляна, словно впервые осознавший его материальность шичжи Шан ойкнул, стоило острому ногтю пару раз стукнуть его по лбу, оставляя красный след. Втянув голову в плечи, он часто закивал головой на слова: — Если хочешь прожить дольше, научись быть бесполезным.       В чужом взгляде стала видна активная работа мысли. Что ж, для своего будущего места у Шан Хуа явно должно хватить сообразительности. А трусоватость, — может, оно и хорошо, от ошибок подобных впредь сбережёт. — Можешь быть свободен, — обрадовал Ван Илян растёкшегося на полу и едва не расплакавшегося вновь, но на сей раз от счастья адепта, обошёл его и уже направился было к выходу под аккомпанемент чужого неимоверно облегчённого выдоха и бессвязного лепета: — Я жив… Жив… А его айкью явно выше сорока, хах… — когда неуклюже поднявшийся было на ноги Шан Хуа спохватился и набрался храбрости, чтобы попросить: — Шибо Ван, позвольте этому обратиться с вопросом? Одним! — бухнулся он на колени самым естественным образом. — Только одним!.. — Говори. — Вы больше… — глянул Шан Хуа на него одним глазком и тут же разумно опустил взгляд в пол. — Не яритесь? Н-нет ведь, я прощён и могу идти отсюда, мне же не надо здесь стоять в качестве наказания, работать дополнительно, ну знаете, как обычно бывает, или там всякие кнуты-батоги? Нет? — Ярюсь? — пропустил мимо ушей всю дальнейшую болтовню давно вернувший себе самообладание бессмертный мастер Ван, а затем плавным движением сложил руки на груди. — Мальчик, кто ты такой, чтобы я испытывал от твоей глупости ярость? Ты не вызвал у меня даже злости — лишь раздражение.       Что было достаточно неприятно — Ван Илян не любил растрачивать душевные силы на столь ничтожные мелочи. Ярость, скажет тоже… Ярость… Ха-ха, если бы Ван Илян разъярился!..       Ой, насмешил. — Впрочем, я упомяну при беседе с лордом Аньдин о выказываемой тобой непочтительности, а сейчас… — лёгким движением длани подозвал он к себе уже успевшего обрадоваться Шан Хуа. — Коли хочешь знать, вот крошечная толика того, что ты испытал бы, приведи меня в состояние ярости.       И ударил в точку третьего глаза остро наточенным ногтем.       Капелька ци, искорка, умещающаяся на его кончике, передалась излишне бодрому и радостному, болтливому и любопытному, излишне наивному и беспечному, малосведущему о мире вокруг Шан Хуа. Капелька ци растеклась по замершему телу сжигающей кожу, отслаивающей мясо с костей лавой — медленно застывающей и каменеющей неподъёмными кангами.       Взгляд карих глаз лишился осознанности. Помутнел, как у высохшей рыбы.       Лицо уродливо скривилось, из уголка раззявившегося в немом крике рта потекла нить слюны.       Зная, что будет дальше, Ван Илян развернулся и вышел вон, так что падение тела слилось с грохотом захлопнувшихся за его спиной ворот, что заглушили все звуки из Главного зала.       Достоверность — во всяком важном деле требуется достоверность. — Отволоките своего шиди через некоторое время на Цяньцао и позовите в зал уборщиков, пусть вытрут всё, что натечёт, и проветрят, — обратился он к молча склонившимся адептам-привратникам Цюндин, а сам на миг обернулся к массивным створкам и посетовал: — Всё же ваш единственный чудом выживший шиди получил множество травм — предупредите на Аньдин, что Шан Хуа ближайшие недели будет неработоспособен.       Хотя «состояние овоща» подошло бы точнее. — Ван-шибо, — с почтением обратился один из привратников к обернувшемуся через плечо Ван Иляну, чтобы преклонить колени и надлежащим образом на двух руках протянуть запечатанный свиток. — По наводке госпожи-княжны был пойман шпион. Глава школы просил вас провести допрос.       Хм, значит, нужно будет выделить время между уроками для детей, чтобы сходить в пыточную… Дела-дела, ни дня покоя. — Передайте, что я прибуду в Небесный грот завтра к обеду, — согласно убрал дознаватель прочитанный свиток в карман рукава и, сопровождаемый неизменными поклонами каждого встречного, проследовал на пик Цинцзин.       Сие незначительное происшествие стало лишь косвенной уликой к происходящему, — Шэнь Цинцю многозначительно молчал обо всех своих планах и не торопился посвящать в них заинтригованного Ван Иляна.       Обрадовало, что за беседой в застенках стало известно: последнюю из тех самых потерянных подвод, пропавшую в тот же день, когда было совершено нападение на адептов Аньдин, сумели обнаружить разведчики Чжу Вэня. И диво — оказалось, что возница из числа солдат был убит секретным орудием Цветочного дворца, которое ни при каких обстоятельствах не могло попасть в чужие руки. Даже у Ван Иляна не было образца, пусть ему и была известна суть:       Тонкий и лёгкий, словно крыло стрекозы, цветочный дротик был покрыт обезболивающим составом, так что жертва далеко не сразу замечала, что он вошёл в тело, но при первом же телодвижении золотой цветок «распускался», вонзая шесть острых как бритва лепестков во внутренние органы, разрывая их на части и выпуская смертоносный для всего живого яд. После ранения не выживали ни люди, ни демоны.       Цветочный дворец о подобном оружии на своём счету не распространялся, ведь обычно такие вещи приписывали их прямым врагам, однако в данном случае совпадение с лёгкостью объяснялось тем, что это изобретение принадлежало одному из старейшин Цветочного дворца, который, будучи в услужении у демонов, спасся, едва избежав смерти. Впоследствии в качестве искупления за предательство он создал для родной школы «цветочный дротик», основываясь на принципе действия демонической травы под называнием цинсы или «узы любви».       Через неделю шиди Ишао зачем-то угрюмо и опасливо уведомил его, что Шан Хуа наконец пришёл в сознание, но дар ясно изъясняться, а не заикаться и лепетать, ещё не вернул, равно как и возможность свободно двигаться. Вечером того же дня, в общих чертах зная о произошедшем за закрытыми дверьми и заботливо навестив своего выздоравливающего шиди Шана, которому отчего-то после визита стало хуже, Шэнь Цинцю за партией в облавные шашки намекнул: — На днях Лю-шиди напомнил мне слова из «Секретного учения дракона». Вспомните сами, что ответил Тай-гун на вопрос У-вана о том, как сделать запреты — нерушимыми, а приказы — исполняемыми?       Дети вокруг прислушались.       Сидя в освещённом многочисленными фонарями павильоне Выражения мысли с видом на побелевшую бамбуковую рощу и утёс, за которым открывалась великолепная перспектива на заснеженные горы, лорд и старший адепт пика Цинцзин услаждали взор — видом, разум — игрой в облавные шашки, вкус — изысканным чаем и лёгкими закусками, а Ван Илян свой слух ещё и незамысловатой композицией, которую наигрывали сидящие в отдалении и донельзя сосредоточенные младшие ученики с подготовишками — те из них, кто был этого удостоен за проявленное радение в учёбе.       Порою взмокшие от напряжения и страха детские пальчики соскальзывали со струн, порою дети просто ошибались в нотах, вынуждая горного лорда делать негромкие замечания: — Мин Фань, положи пальцы на цине ниже и следи за собой, ты то и дело повышаешь лад; Лю Минъянь, неплохо, но сэ для тебя слишком велик, лучше возьми сяо и уступи место.       После чего сделал ход и обратился к равнодушному к музыке Шэнь Цинцю: — Продолжай свою мысль.       Кивнув, но заметив среди детей передвижения, тот проследил взглядом за своей невольной любимицей, которой не хватало длины ручонок для надлежащей игры на пятидесятиструнном сэ. Вместо этого Лю Минъянь — сменившая вуаль, что прятала низ её лица, на лёгкую шляпку-доули, ныне скрывающую голову до нежно-розовых губ за млечно-белой тюлевой завесой, — взяла бамбуковую сяо и, чуть улыбнувшись, тут же влилась в игру.       Очень хорошо.       Откусив от никогда прежде не виданной — как же это назвали?.. Ах да! — "дрожжевой" лепёшки с коричневой присыпкой и начинкой из диковинного "сахара", Ван Илян взглянул на место укуса: это же надо было придумать, пористый хлеб! И сахар этот такой сладкий, слаще мёда. Чего только не придумают: и ладно ещё в его детстве дети бедняков тростник жевали вместо конфет, но добывать тот вкус из стеблей и добавлять в пищу совсем недавно научились.       Равнодушный к новому виду сласти и не способный оценить простенькую красоту детской музыки, Шэнь Цинцю перевёл прохладный взгляд на подготовишку, ныне под присмотром Цяо Мянь готовившего ему чай. Разломав плитку в пыль и неверно взбив венчиком получившийся порошок до пушистой белоснежной пены, которая была свойственна лишь элитному загустителю из рисового крахмала, тот с журчанием наполнил чёрную фарфоровую пиалу, на фоне которой цвет пены подтверждал качество чая. Приняв почтительно поданный трясущимися ручонками напиток и лишь пригубив его, Шэнь Цинцю чуть скривил губы и гулко отставил посуду! Чай плеснулся на поднос!       Испуганно тренькнула струна.       Музыка стихла. Все затаили дыхание.       Детёныш, готовивший напиток, сидел ни жив ни мёртв, а под взглядом угрожающе округлившихся глаз старшей ученицы схватил поднос с пиалой, в коей плескалось что-то явно невкусное, и под всеобщими завистливо-перепуганными взглядами спешно утопал прочь из павильона, а его место по молчаливой указке Цяо Мянь тут же занял выбившийся в её любимчики Мин Фань. Ван Илян расслабленно сделал глоток своего чая, который тут же приготовил иной подготовишка, едва не отдавший в процессе богам душу. Иные дети теперь боялись вдохнуть.       Ай-я! А так хорошо сидели… Острые ногти лорда негромко отбили по столешнице ритм нужной мелодии.       В тоскливой тишине мягко зачирикала сяо.       Первой нарушившая всеобщее молчание Лю Минъянь узнала композицию и сначала играла одна, не выражая ни малейшего волнения по этому поводу, но вскоре к ней робко присоединились иные дети.       Ван Илян вновь задумчиво окинул взглядом девочку, похожую на цветок нежной орхидеи в зелени шёлковых листьев: помнится, Лю-шичжи тревожился, что его младшей сестре будет плохо на Цинцзин с его психологическими сложностями и насыщенным графиком, но выдержка молодой госпожи клана Лю оказалась крепче, чем думал её старший брат. Возможно, накалённая атмосфера поместья Лю не только травмировала, но и в достаточной мере закалила её, позволила привыкнуть к частой напряжённой обстановке вокруг, в которой необходимо действовать. Тут же в памяти всплыли и сведения о её более чем успешном обучении и качестве усвояемой информации.       У Лю Минъянь определённо был потенциал — к её обучению и будущему в целом стоило отнестись вдумчивей.       Отпив из второй порции чая и кивнув, Шэнь Цинцю позволил справившемуся со своей задачей Мин Фаню облегчённо выдохнуть и вернуться за цинь, чтобы вскоре подладиться к иным детям, уже спокойней играющим и прислушивающимся к возобновившейся беседе. Шэнь Цинцю наконец сделал ход пешкой и раскрыл начатую мысль: — Тай-гун сказал, что полководец утверждает свою устрашающую силу, казня великих, и становится осведомлённым, вознаграждая малых. Запреты делаются нерушимыми и приказы — исполняемыми, благодаря безупречной точности в применении наказаний. Если после казни одного армия будет дрожать от страха, убей его. Если после награждения одного армия будет довольна, награди его. Казня, цени большое, награждая, цени малое.       И по прошествии нескольких быстрых ходов, временно выгодных ему мелкими потерями за счёт сохранения крупного, Шэнь Цинцю был вынужден подставиться, и Ван Илян одной фишкой перевернул ход игры, слыша: — Вот видите. Какое мнение сложится о полководце, который не просто казнит малое, но казнит беспричинно? Кажется, что ни к чему, но на деле, когда «малостей» соберётся слишком много, они приведут к сомнениям в сердцах. Нет на войне ничего губительней для полководца, чем сомнения в сердцах его солдат и их ропот.       Задумавшийся над внезапно и кардинально изменившимся полем игры Ван Илян наблюдал, как потерявший шанс на победу Шэнь Цинцю спасает оставшееся у него, но и сам сделал более аккуратный ход, предположив три возможных варианта ответа — один из них на поверку оказался верным. Так, по донесениям бессмертных красавиц — скрывающихся в лагере осаждающих под личинами обозных девок, состоящих в браке с приближёнными врага или играющих роль влюблённых до потери разума любовниц, — когда запасы еды у войска Чжу Вэня почти кончились, ведающий провиантом и смотритель житниц пришли с докладом: — Что делать? Войск много, а провианта нет. — Выдавайте малой мерой — это спасёт нас на время, — сказал Чжу Вэнь. — А если в войсках подымется ропот? — спросил смотритель житниц. — Тогда я придумаю, что делать, — успокоили его.       Выполняя приказ, смотритель житниц стал выдавать провиант малой мерой. Прослышав, что среди воинов растёт недовольство и ходят разговоры, якобы Чжу Вэнь обманывает их, тот вызвал к себе смотрителя житниц и сказал так: — Я хочу кое-что попросить у вас. Необходимо успокоить воинов. Не поскупитесь. — Что желает господин? — Вашу голову. — Я ни в чём не виновен! — воскликнул перепуганный смотритель. — Я и сам знаю, что вы не виновны, — успокоил его Чжу Вэнь, — если я не казню вас, подымется бунт. Не беспокойтесь о семье, я обещаю вам обеспечить её после вашей смерти.       Смотритель житниц пытался что-то возразить, но Чжу Вэнь кликнул палача; несчастного вытащили из палатки полководца и обезглавили. Отрубленную голову выставили на высоком месте, а войскам зачитали приказ:

«Смотритель житниц при выдаче провианта пользовался малой мерой и таким образом обкрадывал наших воинов;

за это, согласно военным законам, он казнён».

      Волнение среди воинов улеглось. На другой день в лагере был разослан приказ, гласящий, если в течение трёх дней город не будет взят, все военачальники поплатятся головой.       Третий день истекал сегодня и накладывался прямо на вынесение Шэнь Цинцю приговора.       Все доказанные стороной обвинения действия судимого говорили в пользу того, что он и правда совершил преступление, спутав сословия и заботясь о новорожденной рабыне как о свободной. Поэтому пристально следящего за удлиняющимися тенями от солнца и едва заметно нервничающего Шэнь Цинцю, на чьём лице Ван Илян впервые заметил лёгкий, но весьма фривольный макияж, приговорили к сорока ударам прутняком — наказанию, должному «стыдить».       Ворон-солнце летел по небу всё дальше от Янчжоу, где согласно Хуайнань-цзы стояло священное древо Фусан. Понимая, что происходящее подошло к долгожданному логическому завершению, всеобщее любопытство удовлетворено и стоило бы поскорей направиться к штурмуемым стенам прямо сейчас переживающего прорыв осады Янчжоу, Лао Гунчжу начал нетерпеливо подводить итог: — Я не думаю, что приведение приговора в жизнь будет уместно: состояние здоровья молодого мастера Шэня однозначно оставляет желать лучшего. Боюсь, даже столь малая мера наказания может обернуться для него тяжёлым периодом восстановления. К тому же, битьё прутняком — самое лёгкое из всех возможных наказаний и создано для вразумления. Если нам удалось пристыдить молодого мастера Шэня за его неблаговидный поступок, он вполне может откупиться всего лишь четырьмя цзинями меди.       Четыре цзиня меди.       За эти деньги на рынке можно купить мяса на два семейных ужина. Дёшево же стоят нервы будущего лорда Цинцзин и детская жизнь.       Однако стоило лишь Ван Иляну порадоваться долгожданному окончанию фарса, как его ушей коснулось: — Я не буду откупаться.       Произнеся это, Шэнь Цинцю поднялся со своего места.       В смысле? — Заслуживающие награду получают награду, заслуживающие наказание принимают наказание, — уверенно изрекал он, размеренно направляясь к центру зала под всеобщими взорами и окружённый потрясёнными шёпотками. — Для любых запретов должна существовать необходимость их применения и соразмерность целям. Это и есть Срединный путь, коему должен следовать каждый самосовершенствующийся.       Ожидая, что будущий лорд пика Цинцзин предпочтёт выплатить эти смешные деньги, нежели прилюдно получить сорок ударов прутняком по спине, все собравшиеся начали неверяще переговариваться, пока один из старейшин не качнулся и, тем самым поймав взгляд вышедшего на всеобщее обозрение судимого, не попытался смягчить ситуацию: — Молодой мастер, мы все в достаточной мере уважаем вас за прежние заслуги и не желаем вреда, — в ответ на что Шэнь Цинцю качнул головой и с покорностью, уважением процитировал речения мудрецов из Хуайнани: — Это и называется «иметь заслуги, а быть достойным наказания».       Окидывая взглядом облачённых в шитые золотом и серебром одеяния заклинателей, он остановился на том, кто последний высказывался, и с укором во взгляде отметил: — То, что вы говорите, непосвящённый может принять за речения школы «вертикали и горизонтали», и это едва ли вызовет уважение. Тем более после стольких долгих дней, проведённых за поиском истины. Этот Шэнь согласен с мыслью о том, что награды и наказания следуют за поступком, каждый человек сам навлекает их на себя. И доброе, и худое обязательно имеют надлежащие последствия, кто же осмелится не признать их? Если кто-то бедный и безродный имеет заслуги, необходимо его наградить. А если кто-то совершил проступок — даже если он именит и знатен, его необходимо наказать. Если низы будут уверены, что не останутся без награды, а верхи будут знать наверняка, что не избегнут наказания, первые будут служить ревностно, а вторые не впадут в гордыню.       В устах Шэнь Цзю жестокие, но справедливые речения легистов звучали спокойно и естественно. Возможно, тем, кто почитал его за своенравного молодого господина знатного рода, и слышалась фальшь, тогда как Ван Иляну чудилось лицемерие, которое проявлял беглый служка, обокравший собственного господина, но высказаться никто не решился, а он не собирался судить и уж тем более не причислял себя к сведущим лицам — зная о своём наследнике немало, он всё ещё слабо представлял, что сформировало его мировоззрение.       Кто знает, быть может, именно о справедливости, равенстве людей без оглядки на сословие и чин, возможности наказания для высших и наград для низших мечтал человек, взявший себе имя «Шэнь Цзю»?       Те, кто присутствовал на суде, чтобы оценить дарования и способности будущего лорда Цинцзин, негромко переговаривались, обсуждая услышанное, великий мастер Учэнь, не пропустивший ни одного разбирательства, казался обеспокоенным и торопливо перебирал чётки, оглаживая бусины сухими пальцами и горестно шепча себе нечто под нос, тогда как настоятель Уван насупил кустистые брови и, заметно ударив посохом об пол, отчего внимание глухого переключилось на него, со всей строгостью абсурдно громко вопросил: — Что определило ваше решение и слова? — Что определило? — изогнул бровь Шэнь Цинцю и без труда ответил: — Лишь две вещи в этом мире определяют поведение людей: мораль и закон. И, что примечательно, первое дано немногим, даже конфуцианцы это не отрицают, а значит, если воздействовать на людей моралью, как на меня, не получается, придётся воздействовать прямыми предписаниями — законами. Я покоряюсь закону.       Безнравственный, но законопослушный — потрясающая в своей бесстыдности и честности личина. Ван Илян остался впечатлён настолько, что весь последующий обмен репликами провёл молча: — Вы легист, молодой мастер Шэнь? — потрафил своему любопытству один из заклинателей, как и иные, поглядывая на потемневшего лицом бессмертного мастера Вана, в ответ на что стервец расплывчато ответил: — Любой легист — это разочаровавшийся в людях конфуцианец.       Кто-то рядом хохотнул, а сдёрнувший с себя узорный верхний дасюшэн Шэнь Цинцю с жаром, ему не свойственным, продолжал: — Иначе почему ещё Сюнь-цзы, конфуцианский идеолог, стоящий сразу же после фигур Кун-цзы и Мэн-цзы, стал учителем двух крупнейших легистов, ведь Хань Фэй и Ли Сы именно его ученики. Я всего лишь, как и они, разочарован в конфуцианстве, как изжившей себя доктрине. Она исчерпала себя тысячу лет назад, но отчего-то продолжает истлевать на полках всех уважаемых людей.       Расшитый пояс полетел на пол поверх дасюшэна. В зале стало жарче. — Отчего легисты считали, что добродетель рождается от наказаний? — продолжил размышлять Шэнь Цинцю, пока его гибкие пальцы ловко ослабляли шнуровку на кожаных наручах, чтобы сорвать их с перебинтованных под рукавами предплечий. — Оттого, что, если, управляя народом, можно будет сделать так, чтобы не рождались тяжкие преступления, а мельчайшие проступки не оставались бы незамеченными, в государстве настанет порядок.       Насмешливо глядя на некоторых сглатывающих обильную слюну «судей», он развязал изукрашенный драгоценной вышивкой ханьфу и ломко отвёл плечи за спину, чтобы позволить плотному шёлку неторопливо скользнуть на пол, словно в насмешку над всеми продолжая свои речи: — Если этот метод будет осуществлен лишь в одном государстве, порядок будет лишь внутри его границ; если два государства станут осуществлять этот метод, то войска смогут немного отдохнуть; если же вся Поднебесная будет осуществлять этот метод, то это приведет к восстановлению добродетели. Поэтому то, что вас столь отвращает, это лишь метод возврата к добродетели путём применения наказаний и соединения должного со злодейством. — Это ты его надоумил? — на всякий случай уточнила решившая сегодня поприсутствовать И Чжили, но, по одному лишь взгляду ошалевающего Ван Иляна осознав, что происходящее идёт не так, как им задумывалось, от слова совсем, разумно утихла.       Оставшись в одних лишь нижних одеждах, скрытых тонким нижним ханьфу, бесстыдно разоблачающийся у всех на глазах Злодей обвёл взглядом искусно подведённых глаз собравшихся и, точно издеваясь над всеми, кто жаждал собственноручно сорвать с него оставшиеся одежды, завершил речь столь же нетривиальным выводом, сколь и его подача: — Поэтому цели легистов те же самые, что у конфуцианцев, и, если вам будет угодно, янистов, моистов и даосов. Разве «Дао дэ цзин» говорит не о том же?       Те, кто ещё сохранил возможность мыслить, задумались, начали негромко обсуждать рассуждения молодого мастера, но нашлись и личности, которых хватило лишь на одобрительное мычание, а Шэнь Цинцю облизнул губы, так что меж них на миг показался острый розовый язычок — что?.. Нет! Он же не собирается?!.. — и вопросил: — Кто исполнит назначенное мне наказание?       Ах ты ж маленький!.. Маленький!..       Нет, он не будет ругаться, не будет! Он сам сказал, что вмешиваться в «злодейские планы» Шэнь Цзю не станет, — но как до этого додуматься можно было?! Это самоубийство!       Оглушительная тишина стояла недолго: со своего места поднялся Лао Гунчжу. Не иначе как опыт помогал ему выглядеть в целом респектабельно при подрагивающих руках и полном рту слюней. И как ещё заговорить сумел: — Не серчайте на этого старика, он возьмёт на себя тяжесть вашего исправления и возвращения на путь… добродетели.       Шэнь Цинцю улыбнулся. Неторопливо потянулся к тканевому поясу белоснежного ханьфу и, идя по полукругу в сторону только-только установленной плахи, не отрывая взгляда от взявшего в руки гибкий прутняк Лао Гунчжу, ослаблял узел. Заламывая плечи, снял с себя рукава, позволив верху ханьфу повиснуть на талии, и остался в одной рубашке — благо достаточно плотной, чтобы сквозь неё не просвечивали шрамы, но не настолько, чтобы ткань не очерчивала обманчиво тонкокостную фигуру, вдобавок полностью обнажая шею и яремную впадину с ключицами. — Почему он всё ещё не у меня на Сяньшу, — послышалось от И Чжили непонимающее, но Ван Илян укоротил её: — Даже думать забудь.       Хотя как? Каждый жест бывшего наложника искушал, каждый неторопливо оголяемый кусочек тела виделся даром, каждый взгляд обещал большее, много большее, нашёптывал: только подойди и обретёшь…       Торопливо спускающийся ему навстречу старик аж споткнулся на ровном месте и повинился осипшим голосом: — Я не сумею позволить себе пощадить вас и… бить слабее положенного.       В ответ опустившийся на колени Шэнь Цинцю прошептал: — Не сдерживайтесь, мастер.       Ван Илян закрыл глаза ладонью.       Если Лао Гунчжу не кончит в штаны до конца приведения наказания в исполнение, его можно признать гуру парного совершенствования. — Что вообще происходит?.. — У меня тот же самый вопрос, — с угрюмым бессилием ответил он пялящейся на происходящее во все глаза И Чжили, которой стоило бы начать придерживать падающую челюсть, равно как и всем тем, кто ныне вытягивал шею, стремясь увидеть разнузданное действо из-за спин сидящих впереди, тогда как шимэй решила озаботиться чужим, ныне ставшим прозрачным, как вода, будущим: — Останови их, или мне твоего старшего адепта и правда придётся у себя прятать! — полушёпотом затормошила она помрачневшего Ван Иляна за плечо, затрясла с тихим криком: — Илян! Да проснись ты, сделай хоть что-то, это добром не кончится!.. — Ну уж нет! — твёрдо произнёс он. — Пусть творит, что вздумается. — Ты хоть представляешь?!.. — Я. Не стану. Вмешиваться.       Это решено — он Шэнь Цзю предупреждал? Предупреждал! Ну и всё! Ван Илян снимает с себя всяческую ответственность за творящееся у всех на глазах безобразие! И за последствия в том числе.       А то, что последствия будут ого-го какие, сомневаться не приходилось. — Хотя да, — подтвердил он единственное и, глубоко вдохнув, расправил плечи. — Я понимаю, к чему это может привести. С завтрашнего дня я сниму всю цензуру с получаемых Шэнь Цзю писем. Я выполнял настойчивую просьбу старейшины Му, но боле не вижу в ней смысла.       Осознав, что они не медленным шагом подходят к пропасти, а уже бросились в неё очертя голову, И Чжили перепуганно умолкла и закрыла рот ладонью. Захочет, пускай помогает, ей Ван Илян чинить препятствий не будет, но сам и пальцем не шелохнёт. Он сделал всё, что посчитал достаточным, чтобы уберечь Шэнь Цзю, — дальше пусть сам выгребает, коли в омут с головой бросился.       Однако, если этот ребёнок решился на подобное поведение при своих страхах, ставка должна быть очень высока. Максимально.       Чего же он добивается?       Чувственным жестом огладив шею и собрав распущенные волосы в небрежный узел на затылке, оголив как плечи, так и уши с серьгами, Шэнь Цинцю опустился животом на плаху и, чуть поёрзав, отчего даже прежде старательно блуждающие взгляды прикипели к его заду и плавно изогнутой линии поясницы, сложил ладошки под щёчкой и, найдя жаждущим взглядом тяжело дышащего Лао Гунчжу, умильно обратился: — Прошу, накажите меня.       Вопросов у Ван Иляна скапливалось всё больше.