Беззвучный режим

      Свист прутника!.. Первый удар опустился на слабо вздрогнувшую спину! — Мгх!       Брови стоящего на коленях Шэнь Цзю жалобно изломились, сошлись на переносице, губы поджались, но через миг порозовевшее лицо вновь стало сосредоточенным. Лао Гунчжу стоял и смотрел, пока не услышал от наказуемого: — Не останавливайтесь. Я не заслужил снисхождения.       Это уж точно.       Все сорок ударов были нанесены в глухой тишине, разбавляемой тихими болезненными стонами, пока нездорово побледневший Шэнь Цинцю с чужой помощью тяжело не поднялся с колен и не закутался в заботливо наброшенный ему на плечи дасюшэн, под которым скрылась местами порозовевшая рубашка.       Плохо. Прутняком не бьют до крови.       Даже не стирая выступившие в уголках глаз слезинки, он позволил себе лишь тихонько пожаловаться багровому от натуги Лао Гунчжу: — Вы и правда… не пощадили меня. Благодарю за это.       Закусив припухшие губы, он в сопровождении адептов Цинцзин медленно удалился из зала Терновых лоз.       А не далее чем через меру варки риса, в течение которой все присутствующие старались прийти в себя, с юго-востока пришло срочное донесение: войско Чжу Вэня было разбито и бежало, а сам Чжу Вэнь пребывает в ярости, узнав о том, что провиант в пути задерживал именно Лао Гунчжу. С учётом оболганного смотрителя житниц, оголодавшее и потерпевшее сокрушительное поражение войско едва ли в ближайшее время будет способно вновь вступить в бой и довериться жаждущему престола властолюбцу.       Если бы кто знал, скольких сил Ван Иляну стоило не расхохотаться!       С восторгом представляя, насколько глубоким расколом это грозит между двумя сторонниками — Чжу Вэнем и Лао Гунчжу, — он уже по возвращении на Цинцзин в Бамбуковой хижине спросил у своего наследника: — Ты отдаёшь отчёт в своих действиях? — Безусловно, — удосужился лежащий на животе Шэнь Цзю ответить на увиденный им в отражении зеркала на запястье вопрос, заданный сидящим на краю дивана Ван Иляном. Целебная смесь коснулась очередной вспухшей красной полосы, умело рассечённой кожи на костлявой спине, в разрезе которой мокро лоснилось мясо. — Это был отвлекающий манёвр, а! А! Ай!       Заайкав да задушенно зашипев, лежащий на укрытом простынью диване в одних нижних штанах горе-преступник напряг спину, шею, изломленно заелозил ногами по простыни, упираясь пальцами, до судороги в икрах выгибая узкие ступни, чем вынудил раздражённо и оттого небрежно накладывающего лекарство Ван Иляна на миг замереть. Вот ведь. А ещё Лю Цингэ претензии предъявляют, что он безбашенный.       Как, ну как до такого додуматься можно было?!       Ну что с ним теперь делать? Что? Верно старейшина Му говорил: вот и хочется к Шэнь Цзю относиться по-взрослому, но порой поступки у него безрассудней, чем у малого ребёнка.       Сдать бы его вообще на Цяньцао, но тогда поползут слухи о том, что наказание превысило преступление. Лао Гунчжу уже наверняка остыл и сам понял, что перестарался, поэтому невозможность получения адекватного лечения стала очередным ходом в политической игре.       Травы, которые входили в состав мази, должной сбить жар и обеззаразить раны, снять воспаление и начать заживление, но не утолить боль. Поэтому с трудом заставивший себя расслабиться и вновь лечь спокойно Шэнь Цзю, задушенно посопев в простынь, всё равно попросил тихо и нерешительно, тяжело дыша: — Можно… отвар из демонической кровохлёбки?       Неужели настолько плохо? Нет, то, что вариант «перетерпеть» даже не рассматривался, Ван Илян понял сразу, как только спину наследника без рубашки увидел: отодрали его всё равно что батогами, если не похуже — силу старик и правда не сдерживал, ци в каждый из сорока ударов вкладывал, отчего изодранная, сине-красная, налитая кровоподтёками кожа местами аж лопнула. Чудо, что Шэнь Цинцю прямо в зале Терновых лоз не заорал. До конца вытерпел.       А ведь сорок ударов батогами к смертной казни приравниваются.       Увидев его глаз в отражении зеркала на запястье, Ван Илян спокойно предложил: — Выбирай, нормальное лечение или компромат на Лао Гунчжу?       Можно было и не спрашивать: тяжело задышавший сквозь сжатые зубы Шэнь Цзю молча показал два пальца, но всё равно просипел: — А… Отвар из болиголова? Обычного. Он у вас был, я п-помн-кха-кх! — закашлялся он от долгого лежания на груди. Из ран вновь выступила кровяная роса.       Настолько плохо? — За сердце не боишься? — уточнил Ван Илян, который предпочёл бы не опаивать ребёнка с его желудком, особенно пустым, столь сильнодействующим растением, кое ядом является.       Шэнь Цзю обессиленно помотал головой, больше повозив лицом о диван, и буркнул: — Я его обычно… пью… Помогает. Остальное плохо, — и с тихим стоном на выдохе упёрся мокрым от испарины лбом о сиденье.       Ван Илян зло цыкнул и прижал пальцы к чужому мокрому и горячему виску. Начиналась лихорадка.       Что ты будешь делать! По густому ковру быстро подойдя к узорно вырезанному ларю и недолго порывшись в шебуршащих мешочках да звякающих флаконах, где хранились необходимые для отвара безоар и жемчужная пыль, киноварь, мускус и реальгар, Ван Илян принёс с кухни подогревшуюся воду. Любые растительные снадобья на перекормленного ядами и афродизиакам ребёнка хорошо действовали.       Что-то такое старейшина Му писал, даже указывал, какие лекарства использовать, чтобы по внутренним органам не ударило, но Ван Илян уже запамятовал: обычно Шэнь Цзю занимался самолечением. И самообучением. И самоедством.       Удивительно самостоятельный ребёнок — всё сам, всё сам!       Главное, чтобы до самоубийства не дошло.       Горел трещащий камин. Окна по зиме запечатали, и было душно. Наскоро приготовив сильнодействующий обезболивающий отвар из болиголова, он подал его тяжело приподнявшемуся и жадно начавшему глотать Шэнь Цзю, чтобы, приняв опустевшую пиалу, продолжить густо наносить противовоспалительную смесь на уже багровеющие рубцы, расчертившие кожу прямо поверх перекрестья старых шрамов.       Уронивший покрытое испариной лицо в декоративную подушку Шэнь Цзю молча душил болезненные вздохи, когда вновь потревоженные от движения раны начали исходить кровью. Тихо хрипел от касаний. Елозил. Хотел было поднять руки, но Ван Илян лишь заломил их обратно, чтобы раны не пострадали сильнее, пускай и добился коротких вскриков и дрожи в теле избитого. Ничего, это уж перетерпит. Привычный.       Да и мало ему красоты на спине, можно подумать. Нечего кожу дорывать, старые-то шрамы выглядят так, словно их бессчётное количество, — удивительно, что кожа и внешне, и на ощупь относительно ровная. Местами даже швы виднелись. Хозяин «сяо Цзю» явно заботился хотя бы о подобии сохранности красоты на теле любовника.       И как бы ярко сейчас ни сияли два из четырёх камней духа в серьгах, заживление займёт время: нанесённые побои на «должные стыдить» никак не походили, недаром Шэнь Цзю теперь маялся да хрипел от боли. В лучшем случае к утру раны подсохнут и начнут затягиваться, в худшем — через неделю сойдут. До того момента Лао Гунчжу лезть не посмеет, в какой бы ярости ни находился, если только обвинений со стороны Цанцюншань не захочет, а потом так или иначе успокаиваться начнёт и за жизнь Шэнь Цинцю можно будет уже не бояться. За жизнь — иные аспекты оной продолжали находиться в опасности.       Вот и думай: может, не мучить ребёнка лишний раз, Му Цинфана позвать, раз уж повод выдался, а других целителей приглашать не положено к старшему адепту. Он бы зашил здесь, да и тут тоже стоило бы, вон как кожу рассекло, — под рубашкой в зале суда и не видно всего этого было, — или бинты просто туже стянуть? Как бы ещё не сталось, что прутняк мелко расщеплён был и в трещинах ворс вервия бессмертных содержался, но вроде нет — Ван Илян обильно промыл нанесённые раны и ничего не нашёл.       Смешно вообще, почему он этим занимается? Всё ведь началось с того, что было велено отвести слишком плохо выглядящего Шэнь Цинцю в Бамбуковую хижину, чтобы без свидетелей узнать о целях произошедшего. Едва ли он теперь продолжит молчать.       И верно: когда отвар из болиголова подействовал и Шэнь Цинцю заметно расслабился, он устало начал долгий рассказ.       Идею, как спасти княжество У от завоевания, они с Лю Цингэ обсуждали уже давно. Ещё месяц назад, когда осада Янчжоу переросла в первую попытку прорыва, осознающий всю опасность промедления Чжу Вэнь лично руководил воинами, засыпавшими городской ров землей и камнями. Со стен дождём сыпались на них стрелы и камни. Двух младших военачальников, которые в страхе пытались бежать, Чжу Вэнь собственноручно обезглавил тут же у стены. Затем он сошёл с коня и стал наравне с другими таскать землю и засыпать ров. Воодушевленное этим примером войско бросилось вперёд, но даже так им не удалось взять Янчжоу приступом.       Осада продолжилась, и город долгий зимний месяц медленно умирал бы, не предусмотри Ян Синми подобного развития событий и не запаси в хранилищах достаточно зерна и воды.       Получая сведения от Ци Цинци, Шэнь Цинцю завёл с ним разговор о том, что одной из бессмертных красавиц, скрывающихся во вражеском войске, любовник проговорился, мол, Чжу Вэнь заметил на юго-восточном углу стены кирпич разного цвета и полуразрушенные «оленьи рога» и, пускай активных действий совершать не начал, наоборот переместив войско на противоположную сторону, к месту разрушения стены ездил ещё не раз, в том числе со своими командующими. Из этого старшие адепты сделали разумный вывод, что Чжу Вэнь задумал именно в этом ослабленном месте нанести по Янчжоу сокрушительный удар, но притворился, что отходит к северо-западу и для отвода глаз стал запасать там хворост.       Шичжи Лю осознал, к чему Шэнь Цзю в своих речах клонит: Чжу Вэнь хочет обманом заставить Яна Синми оттянуть войска на северо-запад для защиты. Таким образом под покровом ночной темноты он сможет подняться на стену и ворваться в Янчжоу с юго-восточного угла.       Осознавая, что находящемуся внутри и не способному наблюдать за перемещениями врага Яну Синми подобное известно не может быть, на что его враг и рассчитывал, Шэнь Цинцю предложил тайно связаться с обороняющимся князем через его родичей в Цзиньляни. Так младшему брату Ян Синми, бывшему оружейником, пришлось скрепя сердце посылать в осаждённый город своего восьмилетнего сына.       Через маленького племянника князя, Ян Исюаня, было вместе с «чудесным мечом» передано послание, где советовалось получше накормить отборных воинов, а затем спрятать их в домах на юго-восточной стороне. Население Янчжоу пусть перерядится воинами и делает вид, что готовится защищать северо-западную сторону. Тогда, когда враг через юго-восточный угол проникнет в город, по условному сигналу из засады выскочат воины, а мирный народ не пострадает в ходе битвы.       Параллельно всему этому Шэнь Цзю с помощью Шан Хуа сумел не допустить доставки провианта войску Чжу Вэня, сначала просто ломая подводам колёса, а в один раз ранив возничего тем самым цветочным дротиком. Откуда вещь столь ограниченного круга использования оказалась в руках этих двоих, оставалось загадкой, ответа на которую Ван Иляну не дали. Не было даже гарантии на правдивость слов наследника, но тут уж ничего поделать нельзя.       В то же время Чжу Вэнь получил первое красноречивое доказательство предательства Лао Гунчжу — переписку сяо Лэ с родичами, касающуюся поставок провианта, где чётко было сказано, что всё доставлено адептам Цветочного дворца. Когда посланные им разведчики возвратились в стан с телом своего соратника, должного доставить провиант, а в его трупе обнаружили цветочный дротик, было получено второе неопровержимое свидетельство предательства соратника.       Учитывая общую отстранённость Лао Гунчжу от происходящего у стен Янчжоу, представленные доказательства явились исчерпывающими.       На фоне начинающегося голода и новых недовольств в войске, прежних неудач и столь сокрушительного предательства любое свидетельство грядущего успеха было обязано спровоцировать активные действия. И вот сегодняшним утром девы Сяньшу донесли Шэнь Цинцю о том, что разведчики Чжу Вэня порадовали последнего: юго-восточная часть Янчжоу совершенно опустела, а Ян Синми собрал всё войско на северо-западной стороне.       Казалось, всё шло, как Чжу Вэнь и планировал.       На деле всё шло, как планировал Шэнь Цинцю.       Недолго думая, Чжу Вэнь велел незаметно приготовить лопаты, крючья и всё необходимое для того, чтобы взбираться на стены, и вечером повёл основное войско к северо-западной стене с видимым прорывом. Едва лишь сгустились сумерки, прямо во время того, как Шэнь Цинцю публично принимал наказание, отвлекая внимание Союза бессмертных и ничего не подозревающего главного союзника Чжу Вэня, последний перебросил отборные части войска на юго-восточный угол укрепления. Воины спустились в ров и разобрали «оленьи рога». В городе не было заметно никаких признаков движения. Когда же вражеское войско проникло в Янчжоу, внезапно со всех сторон выскочили воины, скрывавшиеся в засаде. Войско Чжу Вэня бросилось наутёк, но Ян Синми во главе сильнейших храбрецов ударил ослабленному противнику в спину.       Уже повсеместно было известно, что загнанные в ловушку завоеватели дрогнули, проиграли бой и без оглядки бежали несколько десятков ли. Защитники гнали их до границ княжества, а затем остановились и победителями возвратились в непокорённый город.       Результат потрясал: с Янчжоу была снята осада; княжество У закрепило свой суверенитет; войско Чжу Вэня ослабло физически, растеряло моральный дух и веру в своего командующего; сам Чжу Вэнь насмерть разругался с Лао Гунчжу, чем ослабил свой тыл как претендента на трон Дракона, а Старый глава Цветочного дворца лишился лояльности надёжнейшего ставленника и тех новых богатств, льгот, что явно ему обещали. Стремления Цветочного дворца стать главнейшей заклинательской школой вновь потерпели крах и вновь по вине Шэнь Цзю.       И главное, ему не потребовались ни баснословные деньги на реализацию своей задумки, ни связи с верхушкой общества, ни многочисленные и верные до гроба подчинённые с незаурядными талантами, ни годы проработок стратегии, ни сложные артефакты или оборудование. Только разум.       Для достижения столь грандиозного результата Шэнь Цзю хватило одного. Своего. Ума.       Неужели Ван Илян недооценил его потенциал?       Погрузившийся в свои мысли и не знающий, как верно реагировать на всё произошедшее и грозящее в будущем вкупе, он оставил в покое облегчённо выдохнувшего и расслабившегося юношу, чтобы смыть травяную смесь с рук в принесённом Цяо Мянь бронзовом тазу с водой. Упёр руки в бортики. Чем случившееся обернётся для всей Поднебесной, было ясно, а вот что теперь делать с тем, кто весь сей хитроумный и многогранный, подробный и долгосрочный план продумал, а затем успешно реализовал, — оставалось темой для раздумий. Шэнь Цинцю не зря занимал место наследника лорда Цинцзин. Не зря…       Теперь осталась сущая мелочь: чтобы ту дочь рабыни, которую по всем документам именовали безыскусным Нин И, «первая дочь Нин», передали в казённый воспитательный дом для малолетних рабов, и ситуация будет исчерпана.       Главное, чтобы Шэнь Цзю не заупрямился. — Последний вопрос, — в раздумьях произнёс Ван Илян, взглянув на молодого стратега. — Где тот провиант для войска, который пропал в пути? — Раздал. — Раздал? — изогнул бровь Ван Илян. Увидел кивок. — Кому? Сирым и убогим? — Кому нужнее, — хмуро прозвучало в ответ. — Вдовам с детьми. Детям… которые на улице одни остались. Им большую часть. — А заодно старикам и больным?       Шэнь Цзю посмотрел на него непонимающе. Раздражённо даже. — А им зачем? Они бесполезны — всё равно скоро умрут.       Ван Илян спорить не стал: смысла нет. Произнёс лишь с укором: — Зверёныш.       Ведь так дикие звери к немощным относятся. Разве дело человеку подобными категориями мыслить, причина ведь даже не в конфуцианстве, что предписывает заботиться о старых и в угоду им ущемлять молодых, но в более простой морали. И в то же время в условиях ограниченности ресурсов, когда стоит выбор между жизнью старика и юнца…       Большинство образованных и благородных мужей, подвластных учению Кун-цзы, скажет — сохрани жизнь пожилому пусть даже ценой жизни ребёнка. Дети ещё народятся, а продлить жизнь старого человека — значит получить шанс дольше приобщаться к накопленной им мудрости.       Те, кому каноны неведомы, зато знакомы голод и постоянное выживание, скажут — оттолкни старика и накорми ребёнка. Старик своё уже отжил, а у ребёнка вся жизнь впереди.       Вот и скажи, кто из них прав.       Смотря в розовую воду с плавающими травинками, где жидким золотом и ржавчиной растекалось пламя камина, Ван Илян продолжал горбиться и держаться за нагревшиеся от его рук бортики таза. Заслуженно довольного собой Шэнь Цзю даже не хотелось огорчать. Не сейчас так точно, может, через пару дней, когда ажиотаж победы спадёт, а ныне… Похвалить, что ли? Для начала?       Хотя нет, для начала ему нужно по рукам дать: перекривившись, но взяв со столика рядом приготовленный бинт, болезненно, но торжествующе улыбающийся Шэнь Цзю сам принялся перематывать торс. Сказано же было!.. — Не дёргайся, тогда шрамов не останется, — впустую напомнил Ван Илян, даже не удосужившись убедиться, смотрит ли на него глухой. Смотрел, как оказалось.       Под треск огня переставший наконец дёргаться и тревожить раны Шэнь Цзю отложил полуразмотанный бинт и дотронулся до белёсой полосы от плети, огибающей костлявое плечо со спины. Потёр тонкую кожицу. — Не хочу новых, — ожидаемо прошелестел он, разморившись от боли, тепла и осознания, что всё позади. — Все шрамы со мной из прошлой жизни. Хотя я даже не знаю, как выглядел без них. Кажется, они всегда были на моей спине.       И поднял взгляд на промакивающего руки Ван Иляна. Просто взгляд — а он замер. Обмер. Мир сжался, сузился, слишком обманчивы были тени пламени, прямо до крови резанули слова: — Порой я думаю, что шрамы на спине остались со мной из прошлого перерождения.       Отблеск огня из пыточной печи отразился в чужих позабытых глазах. В нос ударил запах крови и копоти, неровные чёрно-красные тени пробежали по перекрестьям шрамов на худой спине, больше тысячи их было — Ван Илян сил не жалел, нанося их. Ещё и ещё! Сначала каждым криком, а после — хрипом упивался, от ярости и восторга дрожал, от упоения, одного вида, как чужая кровь по бокам стекает, позвонки огибает. Наговорами в Его умирающем теле жизнь поддерживал, мучиться заставляя, час-день-неделю, ни сдохнуть, ни заснуть, ни даже сознания потерять не позволял — слишком большая роскошь это была, незаслуженная! Ничего Он не заслужил, кроме нескончаемой боли, ничего!!!       Однако никакая физическая боль не могла сравниться с той, что плескалась в полуослепших глазах, когда Тот человек узнал о гибели своего ребёнка. Когда услышал звон осколков меча своего любимого сына — в тот миг упивающемуся его страданиями и воплями евнуху Чжао чудилось, что осколки вот-вот в чужом горле окажутся, что Тот человек их проглотит, жаждая хоть так извиниться перед убитым и умереть самому. — Как думаете, насколько наша прошлая жизнь влияет на настоящее? Учитель?       Сознание разбилось!       Водой захлестнуло, с лязгом и дрязгом ударило по ушам, холодом растеклось по телу и по ногам, а сделавший жадный вдох Ван Илян словно тысячу лет не дышал, закашлялся, отшатнулся, руку дрожащую на горле держал, задыхаясь и чувствуя шарашащий пульс!..       Он вновь был в Бамбуковой хижине.       За окнами зима. Заснеженная роща. Трещал камин.       Опрокинутый таз откатился к дивану, а по ковру и одеждам расплывалось розоватое пятно от опрокинутой прямо на себя воды. Холодная ткань липла к коченеющему телу.       А на диване, со спинки которого сползла и скомкалась простыня, сидел удивлённый Шэнь Цзю. — Что с вами? Не называть вас так больше?       Ничего Ван Илян сказать не мог, головой замотал, зажмурил глаза, будучи никак не в силах в себя окончательно прийти, морок сбросить. Лишь дасюшэн испорченный с себя скрючеными руками сорвал и, бросив на столик, где прежде таз стоял, всё понять пытался, осознать, что на него нашло. Сам не свой на диван опустился и чужую спину, вдоль да поперёк шрамами исполосованную, кое-как забинтовал, чтобы не видеть, не видеть просто!       А изуродованная плетьми кожа всё равно перед глазами стояла. — Из прошлого перерождения, говоришь? — севшим голосом повторил он слова обернувшегося через плечо наследника и с толикой отступающего безумия добавил: — Быть может. Коли так, ты умер в страданиях и муках.       И Диюя тебе после смерти мало было, чтобы за старые грехи расплатиться… Интересно, чем посмертие грозит самому Ван Иляну? Как подумает, умирать страшно становится. — Вы, если в Диюй попадёте, не выйдете из него до самого скончания мира и прихода будды Майтрейи, — прозвучало жутким и правдивым ответом; видимо, он вслух вопрос задал, совсем самоконтроль утратил. — Поэтому можете начинать расплачиваться.       Хрипло рассмеявшись, Ван Илян запрокинул голову и протяжно выдохнул. Пересел в кресло. Одежды на нём успели высохнуть, оставив напоминанием лишь розоватые потёки на измявшейся ткани, а почуявший слабость и теперь измывающийся Шэнь Цзю пересел ближе к камину, бок грея, спрятал худые руки в рукавах наброшенного на худое тело ханьфу, отчего Ван Илян себя ещё пущим безумцем почувствовал.       Взмахом длани камин потушил — вспыхнули угли и погасли. Дым в воздух взвился, а в ночной темноте беспомощно прозвучало: — Судя по твоему появлению в моей жизни, моя расплата за поступки прошлого уже началась.

***

      Жизнь дала ему два дня больничного. Удивительная по меркам Шэнь Цзю роскошь.       Едва только появилась возможность пусть и нетвёрдо, но стоять на ногах, постоянно опасаясь за дочку Нин-эр, он уже хотел было через пару дней, когда всё окончательно уляжется, забрать девочку из воспитательного дома, куда её должны были определить после суда, и передать на воспитание одной добродушной старушке, которую неплохо знал благодаря нескольким миссиям в её деревне, но никак не ожидал на второй вечер после принятия наказания обнаружить прямо на своей постели простой свиток без печатей. Аккуратно взяв его в руки, Шэнь Цзю потянул ленточку…       Развернул бумагу, отметив для себя, что на Цинцзин такую не используют, — впрочем, это ничего не значило, в отличие от слов:

«Лорд Ван считает маленькую госпожу Нин обузой для вас.

Сегодня после заката её жизнь оборвётся.

Поторопитесь».

      Больше не было написано ни иероглифа.       Бумага вспыхнула и осыпалась пеплом на прикроватный столик. Шэнь Цинцю замер: почерк был незнакомым. Доступ к его комнате, как старшего адепта, имело ограниченное число лиц. А не далее чем в начале зимы Лю Цингэ предупреждал: «За тобой следят».       Тогда Шэнь Цзю не поверил. Нет, вернее, он запаниковал, начал следить за происходящим вокруг ещё мнительней, но не было ничего хоть сколько-нибудь подозрительного, и волнение улеглось, оставив неприятный осадок и скребущее чувство опаски, а тут!.. От кого письмо? Зачем его написали? Его хотят вывести за пределы школы и устроить тёмную — совершенно не удивительно после случившегося на суде — или его искренне пытаются предупредить? Но зачем? Кому это нужно? Чем незнакомцу подобный ход может быть выгоден? Но…       Ван Иляна и правда не устраивала Инъин. Сам факт её существования он полагал излишним и не раз поднимал этот вопрос во время суда, однако после оглашения приговора не упоминал в разговорах. Неужели он и правда собирался умертвить грудного ребёнка?..       Оставшийся день прошёл как в тумане.       Шэнь Цзю не помнил, ни как закончил разбираться с внезапно навалившимися бумагами, ни как, зайдя для отчёта, покинул щурящегося Ван Иляна, но ясно осознал за дверьми Бамбуковой хижины — если он сейчас не начнёт действовать, завтра для Инъин не настанет.       Он нарушит своё обещание. Он предаст. Снова. В последний раз и уже без шанса оправдаться перед собой.       Забрав лишь мощный охранный амулет и настроив заклинание Сжатия тысячи ли на возможность его применения в любой момент без ручных печатей и ци, чтобы даже в случае лишения духовных сил иметь шанс молниеносно сбежать, Шэнь Цзю на закате рванул прочь с пика с одной лишь мыслью — успеть. Добежать-долететь-домчаться! Во что бы то ни было успеть добраться до Нин Инъин первым, а там дальше думать, что делать, лишь бы жизнь её сохранить, лишь бы не позволить повторить его собственную судьбу, лишь бы её имя пророческим не оказалось! Лишь бы она и правда той самой «талантливой шлюхой» не стала. В воспитательный дом для детей частно-зависимых рабов и сирот-невольников, где малышей растили, пока они не станут способны работать — то бишь лет до пяти, — Шэнь Цинцю вломился взмыленным. Вихрем пронёсся вдоль коридоров, не обращая внимания на подобострастные поклоны и взгляды в спину, понимая, что дурит, что так поступать нельзя, что он подставляет сам себя, но времени на стратегии и тактики не было! Прийти-забрать-уйти! Всё!       Благодаря личному знакомству с местным управляющим и парочке договорённостей, которые Шэнь Цинцю успел с ним заключить, меньше чем через мерку варки риса у него на руках лежал свёрток из серой шерстяной ткани, в которую была запелёнута сучащая ручками и сонливо зевающая беззубым ротиком Инъин. Шэнь Цинцю с облегчением коснулся осунувшейся щёчки. От сердца отлегло. Она жива. Жива… Он успел, всё в порядке, он успел, ничего не произошло, он не бросил, не оставил… Не предал.       Пообещав, что ни у самого управляющего, ни у причастных к случившемуся проблем не возникнет и требуется выставить всё так, словно он явился, чтобы избавиться от последних следов позорного суда и не дать никому возможность забрать девочку себе и вырастить из неё оружие против «отца», Шэнь Цинцю всучил исполнителю заказа увесистый мешочек с серебром и уже направился было к двери!       Хорошо, что он не дошёл, — иначе получил бы в лоб.       Очень хорошо, замечательно даже, ибо за вышибленной дверью оказался Лю Цингэ.       Слепо смотрящий на него Шэнь Цзю ощущал себя молодой матерью-одиночкой, горбатящейся на трёх работах и параллельно пытающейся доказать родительские права и заодно выбить алименты из папаши, попавшей в процессе в больницу и добившейся лишь того, что ребёнка отобрали «органы опеки». Он уже ничего не соображал: последние недели слились в бесконечную череду работа-суд-собрания-ребёнок-уроки-ребёнок-ругань-бумаги-налоги-отчёты-зарплаты-наказание-письмо-ребёнок!..       Пялящийся на него варвар, казалось, даже подготовил речь, но её содержание потеряло весь свой смысл от одного факта наличия новой переменной в их жизнях и конкретно сейчас у Шэнь Цзю на руках. «Это что», — через силу выдавил из себя Лю Цингэ, смотрящий на младенца как на щенка в пелёнках. С абсолютным непониманием, что и почему он здесь делает. — Ребёнок, — терпеливо ответил Шэнь Цзю и, взглядом дав понять управляющему, что он тут лишний, повторил для особо недогадливых: — Это называется ребёнок. И дверь на место верни.       Понять эту часть речи у исполнившего его просьбу Лю Цингэ разумения хватило.       А вот на более сложные выводы мощностей уже не нашлось, иначе почему ещё поступил вопрос от этого благородного молодого господинчика, который всю зиму кривил нос при одном лишь упоминании внебрачного ребёнка от шлюхи и игнорировал любые её упоминания, утверждая, что ему достаточно знать о непричастности Шэнь Цзю к её зачатию: «Тот самый, из-за которого суд начался. Доказали ведь, что ребёнок чужой, или ты мне врал…» — Тебе-то какое дело, чужой или мой собственный? — прошипел Шэнь Цзю и прижал своё Выполненное Обещание к груди.       Можно подумать, он девица, которая не соблюла себя до свадьбы, о чём облапошенный жених внезапно для себя обнаружил, когда ему в паланкине помимо невесты приплод принесли! Тьфу! — Зачем явился, нотации мне читать? Без надобности, — отрезал он, а, увидев слова: «Успокой…» — едва не затопал ногами! — Я спокоен! «Ребёнка успокой».       Что?..       Шэнь Цзю непонимающе опустил взгляд. Инъин и правда вошкалась в пелёнках, её покрасневшее личико кривилось, ротик мелко-мелко открывался. — Она… Плачет? — с трудом выдавил он из себя и, на пробу качнув руками, поднял взгляд, чтобы повторить вопрос: — Плачет?       Лю Цингэ глянул на него то ли обиженно, то ли оскорблённо со словами: «Я уже ответил…»       Что толку?! — Что толку, — уже озвучил Шэнь Цзю, в этот миг едва сам не плача от беспомощности и нахлынувшего осознания. — Да, ты, такой молодец, ответил, когда я этого не видел! Цингэ, мы сколько времени знакомы!.. — но, почувствовав копошение, осёкся. — Она правда плачет? Плачет?       Уже жаждая ему что-то вот от всей души сказать, Лю Цингэ захлопнул рот. Отвёл взгляд. И ответил: «Она хнычет. Уже тише».       Что значит «хнычет»?       Это не то же самое, что «плачет»? Или это ближе к «рыдает», или?!.. Не слыша ничего, Шэнь Цзю казалось, что ещё немного и у него случится никакое не искажение ци, а куда как более банальная истерика, когда вдруг Лю Цингэ шагнул ближе. Его до невозможного красивое лицо так исказилось, что Шэнь Цзю рефлекторно съёжился, обошёл стол и шаг к окну комнаты сделал, прижал ребёнка к себе, но в тот же миг ощерился и прежде, чем Лю Цингэ успел хоть слово произнести, сам зашипел: — Я пообещал позаботиться о ней. Я поклялся.       Он не какой-нибудь предатель!!! Он сдержит своё слово!       И в тот же миг лицо Лю Цингэ прояснилось. На нём такое облегчение проскользнуло, словно у него гора с плеч свалилась, и он, дабы прояснить последние сомнения, ненадолго запрокинув голову и зажмурившись, в последний раз уточнил: «Погоди. Ты пообещал её маме, что позаботишься о ребёнке, я верно понял. А её папа…» — Это мой ребёнок. Я…       «Хочу воспитать её», — уже начал было произносить Шэнь Цзю, чтобы больше не было недоразумений, когда с лицом окончательно запутавшегося шиди Лю начали происходить странные метаморфозы. Оно сначала побелело, потом покраснело, следом позеленело и вновь вернулось к оттенку сырой штукатурки. Вид Бог Войны являл довольно жалкий. «Ты… заклинатель-инь, вы мжтттт, как жнщ…»       Что?       Что он пытается сказать? «Я окончательно запутался, ты сам её, что ли, родил, поэтому на суде говорил, что не являешься отцом, но когда, живота не было, а беременность…» — Ты пьян?       Тараща глаза на выдавшего сей бред и оставшегося от самого себя в шоке Лю Цингэ, Шэнь Цзю, вынужденный слушать о том, что он внезапно в комплекте с инь-ци приобрёл матку, выплюнул: — Какое «сам родил»? Ты своровал у Ци Цинци книжку «Мужчина, матерью ставший»?       Читал он это творение современной мысли! Грёбаная мужская беременность, фу! Что ты так смотришь?! «Но ты же сам сказал, что ты её мать, как иначе».       Мать?       Мать… Ма…ма. Папа.       Сообразив, в чём дело, глухой покрылся красными пятнами стыда. Губы задрожали. Нет, ну это уж слишком!       Буквально всучив ребёнка этому замершему столбом остолопу со словами: «Головку придерживай!», — и жестикулируя освободившимися руками вокруг рта, багровый от стыда глухой шипел: — Буквы «м» и «п», — отчётливо протянул он первый звук и резко выдохнул второй, — похожи при чтении с губ. «Мама» и «папа» выглядят одинаково! Её мать — девушка из павильона, с которой я был знаком, отец — один из её клиентов! Поэтому я. Никого. Не рожал. И не рожу, — на будущее уточнил он.       Что за позорище?! Боже! Схватив свободную руку опешившего Лю Цингэ, который аж злиться перестал и вообще в прострацию впал, круглыми глазищами глядя то на младенца у себя на сгибе локтя, то на Шэнь Цзю, последний плотно прижал мозолистые пальцы к своей шее, прямо к обнаженной коже, и втянул губы, напрягая горло: — М-м-м! М-м! Чувствуешь? Смотри мне на губы и говори, чувствуешь? Гортань вибрирует.       И, не давая отдёрнуть руку, свободной растащил края своего ханьфу в стороны и положил чужую ладонь себе на грудь прямо поверх тонкой нижней рубахи, резко выдыхая: — П! П! Чувствуешь? Резкий толчок, грудная клетка быстро сокращается? Чувствуешь?       Лю Цингэ несмело кивнул, затем закивал активней, заодно укачивая Инъин, а сам зачарованно глядел на свою ладонь, кажется, ничего на самом деле не понимая с того самого момента, как ему вручили младенца, и тем невероятно раздражая, а Шэнь Цзю всё никак не мог уняться, он отнял чужую руку от своей груди и приблизил ко рту, так что ещё чуть-чуть и пальцы бы коснулись губ. — П! — снова протолкнул он воздух сквозь сжатые губы и спросил: — П! Чувствуешь? Между плотно сложенных сначала губ резко прорывается струя воздуха. П! Приблизь ещё, если не чувствуешь!..       И пальцы Лю Цингэ бережно накрыли его губы. Трепетно обвели контуры, чуть-чуть надавливая и замирая.       Это отрезвило — мгновенно. Отбросив чужую грабалку прочь, словно гадюку, Шэнь Цзю сам отшатнулся и, вжав голову в плечи, взъерошился: — Что ты меня трогаешь? — но весь запал ушёл вслед за румянцем на чужих щеках, нервно бегающим взглядом глаз, где расширившиеся зрачки оставили тонкие серые ободки радужки. «Не трогаю…»       Да конечно! Выхватив у этого обнаглевшего варвара Инъин и проигнорировав дверь, Шэнь Цинцю вышел в окно воспитательного дома — Лю Цингэ за ним. Как репейник! Вот что он припёрся? Зачем?! Плевать, теперь главное миновать квартал и!.. Тень сверху! Шэнь Цинцю на рефлексах шарахнулся обратно, начал пятиться в тёмный проулок, угадывая в воздушном образе заклинателя Цинцзин, ступил назад, ещё!..       Спина уткнулась во что-то.       В кого-то.       Высокого!.. И!.. И м-мускулистого, похожего на м-му… мужчину, лицо исказилось, на плечо опустилась тяжёлая мозолистая рука и чуть сжала — Шэнь Цзю медленно-медленно повернул голову, н-не трогайте его, не прикасайтесь… Он отвёл взгляд, чтобы просто не видеть, не видеть мужских рук на себе, ломко дёрнул плечом, в меридианах молниями по воде заискрилась ци!..       Разворот! Спина ударилась в мёрзлые камни! Его зажали между кладкой и горячим телом! Поднявший над ними заклинание Отвода глаз, раньше него среагировавший на обстановку Лю Цингэ смотрел себе через плечо, — летящие рукава и подолы адептов Цинцзин в полумраке навевали мысли о призраках. Значит, всё же!.. Ван Илян и правда хотел избавиться от Инъин. Послал людей с пика, и теперь они искали…       Лю Цингэ продолжал следить за происходящим острым и вдумчивым взглядом, неужели он не понимает, на что нарывается, помогая ему и идя против воли горного лорда?! Неужели не понимает, какими проблемами это грозит?! Из чужого приоткрытого рта вырывались клубки пара, на виске виднелась испарина — слишком сложно было поддерживать заклинание над двумя людьми, скрывая ещё и их ци! Шэнь Цзю опустил дрожащую замёрзшую руку ему на шею в месте прохождения меридиана и направил сквозь него свою ци, вызвав лёгкую дрожь. И вздрогнул сам — зажатая между ним и их сегодняшним защитником Инъин завошкалась в пелёнках, задёргалась, нет-нет-нет, только не плачь, пожалуйста!       Тело заколотило. Мысли поплыли, рваной тканью начали расползаться, горло дёрнулось!..       Время замедлилось — даже снег замер в воздухе. Остался лишь лютый холод и вспотевшая спина, которую морозило стылыми камнями, заставляя не до конца затянувшиеся раны от «прутняка» остро ныть. Прижимая к себе копошащуюся Инъин, Шэнь Цинцю через чужое плечо распахнутыми глазами смотрел на своих же будущих подчинённых и чувствовал спиной холод, а грудью — тепло и размеренное биение сердца.       Лю Цингэ был спокоен. Следил за обстановкой, держа одну руку на рукояти меча и будучи готовым в любой момент либо ударить, либо улететь прочь. Скрывая Шэнь Цзю с ребёнком от чужих глаз, он передавал крохи того абсурдного спокойствия и хрупкой уверенности в том, что всё закончится хорошо, — ведь это зависело не от них. Только бы Инъин не заплакала. Не выдала их. Только бы вела себя тихо — мимо скользили огни ночных жемчужин, полупрозрачные тени, пусть Небеса услышат его молитвы…       Пусть хоть раз!.. Разве это не будет справедливо?       Их не заметят, если Инъин не заплачет, но Шэнь Цзю даже не способен понять её состояние! Он даже не заметит, если она издаст звук!!!       Хотелось зажмуриться, но вместо этого Шэнь Цзю, обратившись к духам, поклялся: «Если Инъин подаст голос, я не найду в себе сил пойти против воли Ван Иляна, и она умрёт; если Инъин промолчит, она станет мне дочерью».       Мгновения тянулись, как нити мёда, никак не сменялись, медленно-медленно лились, снег летел в небеса, в насмешку отматывая время вспять, от серьёзности совершаемого поступка, осознания того, что он не просто творит, что хочет, но идёт прямо наперекор воле горного лорда, мутило, его накажут, изобьют батогами, плетьми, а потом отымеют, Цю Цзяньло прикажет… Нет! Он больше не раб, нарушивший волю господина!       Дыхание вырывалось рваными клочьями, взгляд Лю Цингэ сквозил испугом, Шэнь Цзю буквально заваливался на него, едва не висел, заставляя поддерживать себя на ногах, смотрел расширившимися глазами куда-то в грудь, прижимал к себе всё сильнее дёргающегося ребёнка, его Обещание… Переведя взгляд холодных, как низкое снежное небо, глаз на него, Лю Цингэ что-то говорил-говорил-говорил, но слепо смотрящий на него Шэнь Цзю даже не сразу разобрал: «Они ушли, ушли, ты меня понимаешь. Ты видишь меня… Что у вас на Цинцзин творится вообще».       Шэнь Цинцю не сдержал нервный смешок и, соскользнув на заснеженную землю, невольно увлёк следом едва не дрожащего на пару с ним Лю Цингэ. Взглянул на обиженное таким неаккуратным обращением личико ребёнка и вновь поднял лихорадочный взгляд на своего спасителя. — Ты вроде хорошо знаешь историю?.. — и, получив в ответ кивок, запустил руку себе в мокрые от нападавшего снега волосы. — Помнишь, сирота-наследник княжества Чжао был спасён точно так же. Восстание началось прямо во время родов, и мать завернула новорожденного в брючину, а когда князь оказался повержен, во дворце устроили обыск….       Тот младенец не издал ни звука и тем спасся. Правящий род земель, на которых родился Ван Илян, не прервался в ту ночь, хотя был как никогда близок к умерщвлению.       Продолжая неотрывно смотреть на стянувшего с себя песцовый полушубок и набросившего тот ему на плечи Лю Цингэ, так и продолжающий сидеть в сугробе Шэнь Цзю нервозно облизал губы и продолжил: — Помнишь, чем всё закончилось? «Советники погибшего князя понимали, что позже будут повторены поиски наследника. Они укрыли его, взяли ребёнка у какого-то простолюдина, завернули в красивые пелёнки и укрыли его в горах, чтобы послать людей победившего правителя по ложному следу. Подставного младенца убили, уверив врага, якобы наследник княжества Чжао мёртв, но на деле его скрыли в иной семье».       Постепенно успокаивающийся и отогревающийся в двух слоях меха Шэнь Цзю кивнул и спросил: — Если я попытаюсь спрятать Инъин, выдав за неё чужого ребёнка, это поможет? «Должно сработать. И прекращай дрожать, у меня у самого сейчас руки трястись начнут».       Хах!.. Инъин мирно сопела, дуя губки и морща лобик. Погладив тонкую кожицу на нём и поправив шерстяное одеялко, Шэнь Цзю поднял голову, чем воспользовались, чтобы спросить: «Как её зовут. Ты так и не сказал», — заставив задуматься и вскоре уверенно произнести: — Нин Инъин. Нин Инъин как «тихий ребёнок».       Это имя подойдёт ей куда больше…       Будучи человеком действия, Лю Цингэ явно предпочёл принять ситуацию такой, какая она есть, и не крутить колёса велосипеда на морском дне, а начать грести, поэтому уточнил: «Ты уже нашёл ей кормилицу».       Хороший вопрос. Пытающийся начать мыслить ясно Шэнь Цинцю вспоминал, что прежде Инъин наверняка вскармливали тем же самым, чем и иных детей бедняков, чем вскармливали и его самого, родившегося у отравленной матери: отваром из рисовых отрубей. Шэнь Цзю практически ничего не знал о своём раннем детстве: Ци-гэ не любил распространяться на эту тему, но кое-что рассказывал, а до чего-то сяо Цзю догадался сам. Так он знал, что у его кровной матери из-за тяжких травм и тревог на третий день пропало молоко. Что детей-ровесников в их деревне не было, а значит, не было и кормящей женщины, что могла бы помочь и поделиться молоком.       Порою Шэнь Цзю с чёрным юмором думал, что недоедание преследует его с первого дня рождения.       Му Цинфан, которому он, что знал, рассказывал о своих первых годах жизни, говорил, что его непроходящие воспаления лёгких не удивительны: мало того что в болотах, где стояла деревня, царствовала малярия и холера, так ещё и отсутствие грудного вскармливания провоцировало пневмонии. Кровная мать-заклинательница сумела уберечь его от самых страшных болезней, но почти ежегодно переживаемые Шэнь Цзю воспаления лёгких, что обескровливали их, были не только следствием погоды и слабого здоровья, но и наследием младенчества. — А без кормилицы не получится? — предположил Шэнь Цинцю, но его не поняли: «Она ведь грудничок. Я не особо в детях разбираюсь, но даже я знаю, что грудничкам нужна грудь. В смысле грудное молоко».       Спасибо за пояснение, шиди. Ты явно закончил родительские курсы, не то что этот Шэнь. — У меня не было кормилицы, — пробормотал Шэнь Цзю в качестве оправдания своей непродуманности и тут же осёкся.       Идио-о-от, какой же он идиот, хоть бы Лю Цингэ не заметил!.. «А как тогда. У тебя же мать родами умерла».       Не разлепляющий губ Шэнь Цзю смотрел в пустоту. Молодец просто. Что следующим ляпнешь? — Я… Не помню, — в итоге произнёс он. — Может, и была кормилица.       Была.       По легенде была, и по легенде он был к ней привязан.       Ругающий себя вдоль и поперёк Шэнь Цзю отвёл взгляд от хмурого лица, сделал шаг в сторону. Лю Цингэ был… Догадливым. И умел сопоставлять факты.       Он уже однажды умудрился поймать Шэнь Цзю на том, что не удалось даже Лао Гунчжу, пару недель назад задав в контексте беседы единственный вопрос: «Ты часто общался с отцом». — Зачем тебе это знать? — со скукой переспросил Шэнь Цзю, больше думая об осаде Янчжоу и возможных тактиках прорыва да лениво глядя на движения чужих губ: «Ты почти никогда не заговариваешь о своей семье. Только однажды упомянул мать».       Пожатие плечами. — Нас ничего не связывает. «Тогда кто посмел бить тебя».       Что?.. Шэнь Цзю тогда сел прямо. Располагавшийся на кровати с поджатыми ногами Лю Цингэ, не сводя с него глаз, без утаек прямо пояснил: «У тебя на спине шрамы. Такие остаются от…» — Откуда ты знаешь? — прошипел поднявшийся с лаково-чёрного табурета Шэнь Цинцю, у которого все прочие мысли из головы вылетели, а этот урод напротив и не думал таиться: «Видел. Когда ты упал… Когда я уронил тебя на жаровню. Осенью. Тебя лечил Му Цинфан. Я пришёл, чтобы извиниться, вошёл, а ты сидел спиной. Я никому не скажу».       Да какая теперь разница?! Тяжело дыша, Шэнь Цзю подхватил лежащий неподалёку плащ направился к двери, развернулся у самого порога, да что он творит?! Но… Но это ведь значит, значит, что Лю Цингэ знает о его типе энергии, он знает! Знает!!!       Вставший с постели Лю Цингэ хотел было шагнуть ближе, но Шэнь Цзю отшатнулся! Застывший посреди комнаты хозяин уже обеспокоенно продолжил: «Даже не зайди я тогда случайно в комнату, всё равно понял бы, что ты практикуешь Путь-инь. Вспомни, сколько раз мы были на совместных миссиях. Я и так… увидел бы. Я видел. Я знаю, как выглядят шрамы от меча. Шрамы от копья. От стрел. От когтей и клыков самых разных тварей. Шрамов, подобных им, на твоём теле меньшинство — большая их часть была порождена иным». — Умолкни. «У тебя больше всего шрамов от плетей и батогов. Батоги те не судебные. Они домашние, щадящие. Ими бьют непокорных рабов, слуг и младших членов семьи. Чаще всего детей. Меня били такими. Всегда по приказу отца. Если ты со своим отцом не общался, если тебя били не по его приказу, то кто бы посмел поднять руку на молодого господина дома. И кто посмел бить тебя плетью». — Я неразборчиво сказал? — повторил ощутимо задыхающийся в ставшем неожиданно душном и спёртом воздухе крохотной комнатушки Шэнь Цзю, нашаривая за спиной ручку двери. — Замолчи. Закрой рот…       Тогда его просьбу исполнили и проводили к выходу — оставаться в тот вечер в доме Дикой сливы Шэнь Цзю больше не мог — но Лю Цингэ не был слепцом. И не был идиотом. И его отношение к Шэнь Цзю не изменилось ни на сколько: ни одного фривольно касания, ни одного пошлого взгляда, ни попытки зажать его в углу, запереть двери спальни, залезть под подол ханьфу — ничего! Поведение Лю Цингэ было образцовым, каким ему и предписано быть у благородного мужа.       В то же время он определённо был человеком, который умел держать язык за зубами, — лишь поэтому Шэнь Цзю ныне позволил себе с затаившейся в груди радостью моргнуть на словах: «Тогда решай вопрос здесь, а я отнесу Инъин в Янчжоу к моей кормилице». — Ты сейчас серьёзно? — неверяще уточнил Шэнь Цзю.       Он весь вечер наблюдал за явными нравственными метаниями на чужом лице, но сейчас, словно нечто для себя решивший, Лю Цингэ по нервозной привычке зачесал волосы назад и, явно подавляя в себе риторический вопрос: «Во что я вообще сейчас ввязываюсь?», — начал спутанную речь: «Если у тебя не появились иные идеи, я предлагаю такой выход. Я своей кормилице доверяю. Искать у неё вряд ли станут, мало кто подумает, что я решил тебе помочь внебрачного или какого-то ещё ребёнка скрыть. И… ты же сказал, что хочешь воспитать Инъин не из-за того, что… не потому… ты не, не родитель… в общем ты понял. Ты так много для меня сделал, столько сил на Янчжоу извёл, даже на телесное наказание согласился, чтобы внимание в самый важный момент отвести, а мне что. Я пнём, что ли, стоять должен, когда у тебя проблемы. Или мешать. Я же не… какой-то там, да и ребёнок этот, Инъин, ты ведь не со зла ей помочь хочешь. В память о её матери, я верно понял».       И как-то невыносимо жалостливо глянув на него, в ответ на нерешительный кивок произнёс главные слова — слова, которые Шен Цзю так редко видел в свой адрес, практически никогда!!! «Тебе ведь это важно». — Важно, — кажется, одними губами произнёс он, потрясённо глядя на человека, который был готов ради него не только говорить, но и действовать.       В этот миг нечто в облике Лю Цингэ изменилось — или это у Шэнь Цзю в глазу растаяла прежде попавшая льдинка, но вместе с ней согрелись щёки и так томительно заныло в груди!..       Глядя вскоре скрывшемуся в ночной тьме заклинателю, вернувший ему перед отлётом полушубок Шэнь Цинцю едва заставил себя принять дельнейшее решение. У него и правда возникла идея — и даже хорошо, что Лю Цингэ покинул его. Он бы не понял. Наверняка не понял.       Порою Шэнь Цзю спускался с гор, чтобы провести ритуалы очищения, а потому знал, что можно сделать: в не так уж и далеко располагающейся разорённой демонами деревеньке жила овдовевшая жена кузнеца, оставшаяся после войны с тремя детьми, но не потерявшая редкой привлекательности и тем привлёкшая к себе внимание адепта какой-то захудалой местной школки, похожей на гриб-трутовик на теле Цанцюншань. Как и многие женщины, вдова цеплялась за любую возможность сблизиться с заклинателем и, когда тот обласкал её, пожелала было надёжности, но вместо этого любовник провёл следующую же ночь у её менее красивой, но зато бездетной соседки, следуя принципу: «Пусть, мол, помучается».       Так, навещая то одну, то другую, адепт заставлял их соперничать друг с другом, пока всё не завершилось беременностью вдовы и местью её соседки, чьи действия привели к преждевременным родам. Адепт тот как-то сразу пропал с горизонта, соседка притихла, а оставшаяся отныне с четырьмя ртами на шее вдова была готова либо продавать старших в рабство, либо…       Недоношенная дочка — одна обуза.       В прошлый его визит несчастная, которой он прежде отдал часть — слишком малую! — продуктов из украденных войсковых подвод, уложила спать старшего сына и дочку, и с опустевшим взглядом рассказывала, как нашла деньги на тёплую одёжу для них.       Взяла младшего годовалого сына, дрожавшего в ветошках, положила его к себе на колени и дала ему в ротик грудь, а возле себя положила на стол хлебный ножик. Изнурённый ребёнок, несмотря на свою усталость, взялся за грудь, но молока вновь не было, и он только защёлкал губёнками и сейчас же опять оторвался и запищал… Тогда обрюхаченная безымянным уродом мать пощекотала у него пальцем под шейкой, чтобы он поднял головку, а другою рукою взяла нож и перерезала ему горло.       Покуда младшая дочь была в чреве, в сердце ещё билась надежда на отца, но после его пропажи надежда потухла вместе с последними отсыревшими дровами в кане.       И сейчас, встретив Шэнь Цинцю на пороге, вновь истощавшая вдова узнала его, проводила к своей лежащей в тех же самых ветошках дочери, бескровными губами затвердила: «Я позвала целителя, как вы и советовали, но он сказал, что у маленькой нездоровые внутренние органы. По его словам, она не проживёт и годика».       Больше не было сказано ни слова.       Шэнь Цинцю кивнул и одеревеневшими руками взял квелую девочку на руки. И он, и мать заставляли себя не смотреть ей в личико, ведь пусть девочка и была обречена на раннюю смерть, умрёт ещё раньше. Избавится от мук? Или потеряет даже призрачный шанс на жизнь?       Этого Шэнь Цзю не знал и понимал лишь, что её смерть повиснет на его шее кангой, которую никогда снять не получится. Совершив над спящим ребёнком ритуал очищения души, чтобы она переродилась легко и быстро, он направился к порогу. Его ухватили за край мехового плаща! С глазами дикими, огромными и покрасневшими от невыплаканных слёз, рухнувшая на колени вдова затвердила: «Не говорите никому. Пожалуйста. Но я правда не могла её воспитывать, я не могла, я не хочу продавать старших в рабство, пожалуйста…» — Позаботьтесь о сыне и дочери как следует, — только и произнёс Шэнь Цинцю, перед тем как выйти в ночной мрак и метель. Невесомая ноша оттягивала руки.       Завернув младенца в чистые и мягкие пелёнки из хорошей ткани да найдя энергию одного из адептов Цинцзин, он намеренно проскользнул так, чтобы его краем глаза заметили, и увёл погоню за собой.       Лицо горело. Серый снег, кружащийся во мгле, бил наотмашь. Шэнь Цинцю петлял так долго, как мог, запутывал след, то отрывался от погони, то она настигала его. Он дышал ртом и драло горло, объём ци стремительно уменьшался, спина остро ныла и простреливало в ключицы, зимний лес обращался лабиринтом из ночных кошмаров, в которых беги, не беги — далеко не уйдёшь! Его окружили на поляне, залитой холодным светом луны, что прорывался клочьями из грязно-серых облаков.       Глядя на лица, скрытые в тени капюшонов, задыхающийся Шэнь Цинцю оскалился и спросил у своих будущих подчинённых лишь одно: — Посмеете?       Стоящий в центре теней адепт — нет. Старейшина. Это был старейшина пика Цинцзин — преклонил колено. Тени на лице рассеялись достаточно, чтобы старший адепт разобрал смазанные движения губ: «Не вините нас, молодой мастер. Воля горного лорда превыше ваших желаний».       Больше Шэнь Цинцю не помнил ничего. Словно уснул на мгновение, а как проснулся — никого вокруг. Ночь. Лес. И мёртвое тело переставшей дышать девочки на руках.       Собственноручно разрыв снег и мёрзлую землю, доведя руки до кровящих ран, обломав ногти, он захоронил тельце в лесу под сенью молоденького дерева. В спину смотрели чужие глаза. На собственных вскипали слёзы. Ничего. Ничего… Шен Цзю хороший актёр. Он до конца отыграет эту роль — и по возвращении на Цинцзин не вздрогнет от страха, когда толкнёт Ван Иляна в грудь.       Его не наказали. Велели уйти и привести руки в порядок, на что Шэнь Цинцю с воспалёнными от бессонной ночи глазами бессвязно кричал прямо в чужое лицо. Он устал. Правда устал и, получив возможность выплеснуть всю ту накопившуюся за зиму усталость, не сдержался.       Шэнь Цзю плохо понимал, что творил.       Кажется, он плакал до икоты прямо в Бамбуковой хижине, надсадил связки и в итоге рухнул на пол, прижимая к груди искалеченные обмороженные руки. Было плохо, пусто и мерзко. За собственный поступок. За выборочную слепоту. За издевательства на суде. За взгляды Лао Гунчжу во время наказания. За мытарства с Янчжоу. За страх ошибиться, не справиться, подвести всех. За бессонные ночи. За неисполненные клятвы, за все загубленные им жизни. За всё и сразу.       Ему поверили. Не могли не поверить — Шен Цзю и правда хороший актёр, особенно когда старался. Когда играл то, что чувствовал на самом деле. Холодный пот струился по вискам, сердце билось неровно, ци начинала волнами биться в стенки меридианов, качалась в обе стороны, мир начал двоиться, а в глазах Ван Иляна сквозило удовлетворение. «Ты не сумел защитить её, так какая разница, от чьих рук она умерла — от моих или от рук твоих врагов», — это было последними словами, которые удалось разобрать, когда прямо в его голове зазвучал голос, мягкий, но тяжёлый, словно отрез парчи: — Почтенный императорский наставник, утруждать своё сердце, стремясь к недостижимому, делать бесполезные дела, подобные гравировке по льду и резьбе по гнилому дереву, — такая работа никогда не будет успешной.       В груди вновь кольнуло!       Тело скрючилось, колотьба отдавалась в шею и руку, сменялась болью — нарастающей! Щемящей! Его повело в сторону, всё двоилось, вещи наслаивались, кровати и ширмы, меха под ногами, котлы с маслом над головой и всё!.. Двоилось, двоилось, глаза зажмурились, рука схватилась за сердце! На глазах вскипали злые и горькие слёзы, горло сковывало от желания разрыдаться, он хватал воздух ртом, корчился в невольном желании ослабить настигшую муку, но сердце щемило так сильно!.. Так невыносимо, так мучительно больно!!!       Его вздёрнули за подбородок — и миры слились в одно. Обрели чёткость в хищном лице напротив.       Лице евнуха Чжао.       Потом была лишь боль в сорванном горле. Боль в спине.       Боль в сердце. Рваные образы, руки из багровой пустоты, коей обернулся мир, и ужас, выразить который в словах было невозможно.       Запах мёда с сонными травами. Му Цинфан…       В себя Шэнь Цинцю пришёл со стучащей в висках головной болью, тугими бинтами на туловище, аккупунктурными иглами по всеми телу и даже не мог дать самому себе ответа, что на него вчера — вчера ведь? — нашло. Чем день закончился? Последним он помнил, как позорно ревел, ещё и у других на глазах. Вся ночь состояла из обрывков, бессвязных и многочисленных, сумрачных, наполненных провалами. Отчего-то дежурящая возле него Ся Фэй подскочила, едва лишь заметивший её присутствие Шэнь Цзю попытался встать, начала укладывать обратно: «Тебе сегодня нельзя вставать. И завтра тоже стоит отлежаться, ни в коем случае не напрягаться, Учитель Ван и старейшина Му приказали проследить». — У меня случилось искажение ци? — предположил он единственное подходящее под воспоминания, на что замявшаяся Ся Фэй поправила иглы и пробормотала: «Его быстро купировали. Ты замёрз, и долго бегал, и перенервничал очень-очень сильно…» — Тогда в чём причина? — повторил Шэнь Цзю перефразированный вопрос, вынуждая Ся Фэй признаться: «У тебя остановилось сердце. Никто не понял почему».       О… Вот как. Шэнь Цзю положил руку напротив сердца, то стучало спокойно. Ровно. Как и должно стучать здоровое сердце. Что за номер? Ся Фэй, уверившая его в том, что по словам вовремя подоспевшего Му Цинфана, последствия должны быть минимальны, даже острой необходимости на Цяньцао отлёживаться нет, пообещала принести со стыдом выпрошенные притирки и капли, чтобы опухшие глаза и нос, да вообще всё лицо, пришли в норму. Предположила, что у него эмоциональная перегрузка. Так много всего за зиму произошло, и вообще он слишком строг к себе — для Шэнь Цзю это было не оправданием. Он всегда много работал, так что теперь, от усталости каждый раз в гроб падать? Просто безобразные мгновения уродливой слабости, истерика, вылившаяся в то, что он чуть бесславно не подох.       Сердце остановилось? Серьёзно? Что такое его испугать могло?       Всё произошедшее прощалось лишь потому, что пришлось хотя бы к месту. И спину долечить удалось: оказалось, что у него разошлись края ран и пришлось-таки накладывать швы. Может, и к лучшему. Пообещав себе больше не допускать подобного позора, о котором кажется, узнали слишком многие, вытерпевший контрольный осмотр Му Цинфана и после положительного вердикта с кучей рекомендаций продолживший работать в прежнем темпе Шэнь Цинцю напряжённо ждал новостей об Инъин, внутренне не до конца веря Лю Цингэ вплоть до момента, когда тот, — как позже оказалось, по указанию лорда Цинцзин — уволок его в Янчжоу на полдня «проветрить голову и успокоить нервы». Лю Цингэ отвёл его в гости к своей кормилице. И лишь на месте он облегчённо выдохнул и невольно мелко рассмеялся.       Одного только взгляда на вышедшую к воротам с младенцем на руках дородную и донельзя довольную их приходу женщину хватило, чтобы понять: своим молоком она может прокормить не только Инъин, но и всех старших адептов Цанцюн.