Беззвучный режим

      Юэ Ци отчётливо помнил своё первое знакомство с Юй:       Как в свои семнадцать лет после миссии на границе между владениями школы Цанцюн и Цветочного дворца, в столице уезда Цинъюань, медленно ехал по мощёной улице под цокот копыт, пока, спешившись, на земле среди пыли и грязи случайно не увидел цветок лотоса.       Из грязи прорастающий… но ею отнюдь не замаран, и, чистой рябью омытый, капризных причуд он не знает.       Юэ Ци присел на корточки и очарованно коснулся земли. Лотосом оказался тонкий слой розовой пудры. Взяв коня под уздцы, заинтригованный, он пошёл по следу, чтобы вступить в городской сад и увидеть в открытой беседке молодую девушку, что, бесстыдно положив ногу на ногу, в задумчивости перебирала струны пипы и смотрела на дорогу в ином направлении.       Ждёт мужа? Едва ли.       Мельком бросив на коня со всадником взгляд нежных оленьих глаз из-под густых ресниц, красавица кокетливо сощурилась и удивительно вкрадчивым, парчовым голосом пропела: — Вы кого-то ищете, благородный господин?       Окинув заговорившую с ним деву взглядом, скользнув по её пышной юбке с бахромою по подолу, блузке с узкими рукавами и бархатной зелёной безрукавке, что глубоко оголяла пышную белую грудь, обезоруживающе улыбнувшийся Юэ Ци подвёл лошадь ближе к ограждению беседки и ответил: — При взгляде на вас я и забыл, кого искал. Зато нашёл луну, что сегодня сбежала с неба, — с красивым пасом воздел он руку к небу.       Незнакомая красавица фривольно улыбнулась в ответ, так что меж соцветия губ мелькнули зубы. — Тогда зовите меня Юй-нян.       Юй-нян… Лунная дева. Нефритовая дева.       Сколько чистоты и целомудренности в имени — не скажешь, что оно принадлежит женщине, что улыбается столь деланно невинно.       Беззастенчиво примеривший на себя маску повесы Юэ Ци привязал лошадь к балке и со всей возможной искренностью и восхищением изрёк: — Я бы признал вас самой Чанъэ, богиней Луны, если бы подле вас игрался кролик, но, возможно, он просто заигрался и убежал прочь; я бы назвал вас богиней процветания, но я не вижу лотоса у вас в руке. Скажите, где же вы уронили его? — Нет-нет, не оскорбляйте жительниц Небес сравнением со мной! — с притворным возмущением потребовала Юй-нян, умышленно погашая блеск своих прекрасных глаз и качая головой, так что серьги тихонько зазвенели.       Красива.       Удивительно красива. В миру подобные прелестницы всегда скрашивают ночи своих мужей, а коли не их — своих клиентов. В чём подвох? — Ваши матушка и батюшка не заругают вас за беседы с незнакомцами без пригляда служанок и стражников? — на проверку спросил Юэ Ци. — Они не заругают меня, коли вы не вынудите меня выбивать ваши зубы челноком али поднимать шум, — легко и обтекаемо ответила на его вопрос Юй-нян, полюбопытствовав: — И всё же, кого вы ищете? — А если уже нашёл? — не замедлил он с ответом, видя на ступенях следы-лотосы той же розовой пудры. — Не говорите так, господин, моя краса уже давно увяла, — практически искренне вздохнула Юй-нян, гладя шёлковые струны пипы. — Мне уже двадцать три, я давно преступила возраст долготерпения предков, и, если раньше могла луну затмить, подобно Дяочань, теперь мне даже не пристыдить цветы, как Ян-гуйфэй.       Юэ Ци лишь хмыкнул про себя.       А она не из робких, коли сравнивает себя в юности — с третьей, а сейчас с четвёртой из Великих красавиц.       Спешившись и войдя в беседку, он обхватил рукой столбик и ответил с улыбкой: — Луна с каждым днём полнеет и хорошеет, услаждая взор, и, увидь вас птицы в небесах, они бы перестали махать крыльями, приняв вас за возродившуюся Ван Чжаоцзюнь, что прелестней и Ян-гуйфэй, и Дяочань.       Звонкий смех и новый перебор струн пипы были ему лучшим ответом. Под подолом шёлковой юбки на пальчиках кокетливо покачивалась туфелька, то обнажая, то скрывая крошечную стопу в носочке. Как очаровательно фривольно. Точно не замужем. — Я буду Ван Чжаоцзюнь для вас, если ваше имя — Юань-ди.       Скосив глаза и проводив взглядом случайного горожанина, никуда не торопящийся и продолжающий безбожно заигрывать Юэ Ци отвлёкся было на настойчивое жужжание шмеля. Тот, весь перемазанный цветочной пыльцой, копошился в цветке, что рос на лозе, обвивающей столбик беседки. Сорвав бутон и добившись возмущённо громкого гудения улетевшего прочь насекомого, Юэ Ци дал такой же ответ собеседнице в стремлении добиться сегодня чего-то большего: — Для вас я буду кем угодно, хоть Хуан-ди — Жёлтым императором, если вы… сыграете мне на пипе.       Юй-нян, чьи изогнутые брови таили в себе чары весенних гор, с притворным расстройством посетовала, уже оценив его форму старшего ученика Цюндин: — Вам ли, благородным господам, желать услышать игру пипы? Как говорят учёные, пипа — инструмент варваров, что бренчат на струнах из конского волоса грязными руками, сидя в седле.       Не желая отрицать истины её слов, но и стремясь сделать комплимент, Юэ Ци нашёл что ответить: — Пипа и правда пришла в Поднебесную из степей, но разве это отменяет красоту её звуков? Как писал Бай Цзюйи: Толстые струны как крупные капли внезапного дождя, тонкие как шёпот влюблённых. Грохочут и бормочут, переплетаются звуки как жемчуг, большой и маленький, падающий на нефритовое блюдо.       Внимательно слушающая его Юй-нян негромко наигрывала в такт стихотворению.       Ещё недолго с ним поболтав уже на менее отвлечённые темы, она ушла, попросив не провожать, но согласившись встретиться в обозначенный срок на этом же месте. Следящий с помощью духовного орла Юэ Ци с удивлением и неприязнью увидел, как Юй-нян входит в местный публичный дом. Это покоробило. Отношения с певичкой были не тем, чего желал рассудок, но и прерывать столь внезапное и приятное знакомство желания не было. Слишком мало лёгкости общения оставалось в его жизни: в школе он сходился с кем-то руководствуясь выгодой, будь то возможность обрести связи, деньги или знания, полагая иные связи возможной будущей слабостью, а искать тех, с кем был знаком в прошлом, он, упаси Небо, не пожелал бы и в страшном сне.       Сколько раз они с Юй-нян потом встречались — то сближались, то отдалялись, чаще ссорились, чем ворковали друг с другом. Его неожиданная знакомая оказалась угрюмой и своенравной кокеткой, в чём заключалась невероятная прелесть. Отличаясь безусловной честностью, она была нетерпима к критике любого толка и мнению, отличающемуся от её собственного, отчего её вечно требовалось «гладить по головке» — иначе она дерзила. Сдерживал её даже не статус невольницы, а лишь привычный для смертных страх перед бессмертными и банальное нежелание наживать себе лишних проблем.       Лишь однажды сцепившись языками и рассорившись прямо под окнами Юй-нян в пух и прах, Юэ Ци добился того, что перед его носом с треском захлопнулись ставни борделя. Не выдержав публичного унижения, он заколотил ладонью плашмя на ставням, требуя: — Юй-нян. Юй-нян, открой! — но ему под гвалт и хохот других клиентов и певичек заявляли: — Ещё чего захотел? Иди туда, откуда пришёл! — Никуда я не уйду, я уже здесь! — возмутился Юэ Ци и ещё пуще заколотил по ставням, чувствуя, как те поддаются, но стоило лишь ухватить за створку и потащить на себя, как с другой стороны навалились плечом, защемляя ему пальцы и заставляя натурально заорать! — Тебя никто не звал! Поди прочь!       В тот же миг изнутри дома раздался характерный треск: запертые ставни подпёрли перекладиной. Вот своенравная женщина! Отъехав от борделя, возмущённый чужим нахальством Юэ Ци сердито подул на пальцы. Можно было бы и поласковей быть. — Женщины, — задумчиво протянул он вслух, проезжая мимо крыльца, где стояли товарки Нефритовой Луны. — Почему с вами так сложно? — Найдите себе мужчину, — весело предложила одна из певичек, вынуждая Юэ Ци чуть скривиться, а мужиков вокруг похабно расхохотаться.       Скажет тоже. Юэ Ци не понимал прелести мужеложства, не видел причин для энтузиазма вокруг сей темы в искусстве и сплетнях, с закономерной неприязнью относился к обрезанным рукавам и сам себя не видел ни «сверху», ни уж тем более «снизу», хотя знал, что в его окружении есть любители подобного.       Несмотря на нередкую грубость в его сторону, Юэ Ци навещал Юй-нян в уезде Цинъюань каждую луну с тех пор, как выудил, наконец, в мутной воде событий давно желанное положение старшего ученика пика и даже личного ученика Главы школы, который брался лишь за единиц. Не прошло и нескольких месяцев, как он сдал экзамен на адепта.       Вот только довольствоваться своим стремительным взлётом Юэ Ци не собирался. Он воспринимал каждое своё повышение как ступень к единственной цели — обрести такое положение в мире, на котором никто не мог бы ему приказывать.       Замысел по становлению Главой величайшей заклинательской школы родился в разуме Юэ Ци сразу же после прихода в школу Цанцюн. Тогда, встречая вернувшегося старшего адепта Цюндин, он услышал, как находящийся тут же будущий Лю Цингэ сказал о Фа Циншане своим шиди: — Вот каким должен быть великий муж.       Именно в тот миг разум наблюдающего за препятствием на своём пути Юэ Ци заволокли мысли: «Его можно убить и занять его место. Тогда после смерти Главы школы надо мной не будет господина. Я буду по-настоящему свободен».       Уже тогда ему, видя потенциал, начали создавать официальное жизнеописание и надлежащий публичный образ, одной из обязательных частей коего являлись связи с женщинами. Многие молодые господа, особенно из семей, далёких от заклинательства, придерживались весьма тоскливой, на взгляд Юэ Ци, формы ухаживаний за такими же высокородными девицами из семей патриархально-традиционного уклада.       Благодаря обмену письмами со своей дамой сердца, на первых порах воображение сих юношей воспламенялось изящной травяной скорописью на бумаге специально подобранного цвета, утончёнными стихами, намекающими на самые возвышенные чувства, а при более близком знакомстве — тихими звуками струн, случайно донёсшимися до слуха откуда-то из внутренних покоев таинственной девы, или — как предел возможного — вдруг мелькнувшими сквозь занавеси или щели в ширме волнами чёрных волос и краешком наряда.       Юэ Ци никогда не понимал всего этого извращения и виршеплётства, равно как не видел причины, почему у него должно вставать в штанах от того, как красиво девушка описывает травинку и былинку.       Нет-нет, после своего повышения он тоже вёл подобную переписку!       В конце концов, это было правилом хорошего тона — иметь тайную возлюбленную, но вместо традиционных вздохов в одиночестве где-нибудь между сосной и секвойей в реальности, он просматривал всю эту макулатуру где-то между бумагами о пополнении школьного бюджета и стремительно развивающейся торговле с демонами близ рубежей, что не нравилось заклинателям. В будущем у него появился конкретно обученный человечек, который отвечал на всю эту дребедень, — самому Юэ Цинъюаню оставалось лишь переписать сочинённое стихотворение своей рукой. Благо каллиграфию ему во время учёбы поставили. При жизни Фа Циншаня и до своего взлёта было чуть сложнее, но тогда и требования к его вымученным письмам были ниже.       Он не мог сказать, что является совсем уж неотёсанным деревенщиной. В конце концов он с огромнейшим удовольствием слушал оперы Нефритовой Луны и наблюдал за её танцами, которые оканчивались в постели, как бы красивы ни были. Почему? Потому что песни и танцы — это хорошо, но женщина дана мужчине природой не для них. Всем этим стихам и томным ахам он предпочитал публичную женщину. В модном наряде, раскованная, цветущая и благоухающая ароматом синего лотоса, Нефритовая Луна одним своим видом ублажала его. Юэ Ци привык к раскованности бессмертных красавиц, к их красивым телам и лицам, но даже их сковывал стыд, а Юй-нян носила однослойные одежды с глубокими вырезами с таким презрением к постороннему взгляду, столько равнодушия и привычности было в её наготе, что она даже не казалась неприличной.       Именно с Юй-нян ему было хорошо, как ни с кем, по одной простой причине:       Они были равны.       Так удивительно… Видеть своё отражение — наскоро нахватавшегося разных знаний человека низкого происхождения, но облачённого в шелка, знающего грязь и гнусь этого мира, но вынужденного изображать из себя, с одной стороны, возвышенную особу, а с другой — творить непотребство. И Юэ Ци был уверен: Юй-нян видит, ясно видит за шёлком его одежд мальчишку-голодранца, нищего босяка, но это не раздражало, как обычно бывало.       Скорее казалось чем-то естественным.       Рыбак рыбака видит издалека — вот уж точно.       Дела шли по плану, как река течёт по руслу, но Сюаньсу, столь внезапно для всех в школе, включая самого Юэ Ци, ставший его духовным оружием, оказался не только причиной нового повышения в иерархии, но и заключения в пещерах Линси.       И когда после победы над Тяньлан-цзюнем — чья все возрастающая власть в царстве демонов и желание взаимодействия с царством Людей стали видеться угрозой — Юэ Ци направился в уезд Цинъюань с целью устранения Фа Циншаня, насколько же велико было его изумление, его растерянность, злость и подкатывающий к горлу страх, стоило ему в пруду близ реки увидеть Юй-нян, что ещё вечером пришла за текущей из ключа молодящей водой, которую принимали певички, но в итоге мёрзла в пруду всю ночь, ожидая его ухода.       Тогда, не сумев поднять руку на свой голубой лотос, он вытащил из воды дрожащую от холода молодую женщину и позволил уйти, ведь она ничего особенного не поняла: кто такой Фа Циншань, Юй-нян не знала и даже лица его не видела, и узнать самого Юэ Ци спустя более чем год после полного разрыва отношений за маской Полуночника ей тоже не удалось.       Тела Фа Циншаня не нашли, равно как и не установили точную причину его пропажи, Юэ Ци быстро и верно завоёвывал последние ступени, отделявшие его от заветного титула, и он его добился, стал старшим адептом Цюндин — в восторге, в упоении переживал дни до наречения Наследником школы Цанцюншань!..       Чтобы Глава школы дал ему имя Юэ Цинъюань.       Из всех возможных именно Цинъюань, — «чистый источник», как тот, в котором Юй-нян в роковой для себя вечер набирала магическую воду, как название уезда, в котором был убит Фа Циншань! И тогда Юэ Ци решил.       Глава школы всё знает.       Дурак… Каким же он был дураком, паникующим идиотом!!! Словно рыба, попавшая в умело расставленные сети, он начал дёргаться, пока не лишился возможности двигаться. Скомпрометировал себя бесславно и бесполезно и должен был почитать за счастье, что вышел сухим из воды, решив сыграть наверняка!       Юэ Цинъюань взял на Цюндин дешёвую бумагу нужной состаренности, разыскал работорговцев, что поймали его и сяо Цзю, и под воздействием заклинания вынудил их написать новые бумаги о продаже Юэ Ци себя в рабство, а затем с помощью Сюаньсу довёл себя до того самого искажения ци, что воздействовало на физический возраст, и, вернувшись в своё детство, поставил печать, чтобы чудом выжить благодаря помощи великого мастера Учэня, к которому его переместил заранее подготовленный талисман. Бессмертный монах был единственным, кто не задавал бы лишних вопросов, а просто помог бы.       Юэ Цинъюань заново составил на себя рабские документы — подложные документы, которые мог громогласно в нужный момент опровергнуть и ошибки в которых знал лишь сам.       Юэ Цинъюань позволил Главе школы заполучить те бумаги и потрясать ими перед своими глазами.       Юэ Цинъюань позволил сделать вывод, что при поступлении намеренно занизил себе возраст, чтобы рабское прошлое не всплыло.       Юэ Цинъюань с грохочущим в ушах сердцем, со слезами подлинного страха в голосе молил о милости, валялся в ногах своего Учителя, туфли целовал, хватался за руки, а потом, «вернув себе самоконтроль», заполошно предложил то, от чего этот ублюдок не мог отказаться: от власти над Цанцюншань при поколении «Цин». От власти без влияния Ван Иляна.       Да, Юэ Цинъюань знал заветное желание своего Учителя… Его мечту. Его слабость. Надежду и шанс для самого себя.       В те далёкие годы, когда Глава школы «совершил свою самую главную в жизни ошибку», как он сам говорил, из учеников Мастера-основателя Цинцзин в живых остался лишь преемствующий ему горный лорд и владыка Хотана.       И, пускай второй лорд Цинцзин повесился, совершив самоубийство, долго его место не пустовало.       Ван Илян, — таинственный бессмертный мастер, что даровал своим ученикам в Хотане вековую мудрость и уникальные знания, не пожелал смотреть со стороны на погибель родины и впервые за века покинул горы Куньлунь, чтобы оказаться приглашённым Главой школы, которому к тому моменту никто не мог поведать его истории. Все ровесники и бывшие старше Ван Иляна мастера уже были мертвы, в то время как для всего мира он был миролюбивым и замкнутым даосом, который не лезет ни в какие дела, а просто медитирует в священных горах, приобщая молодое поколение к мудрости предков.       Зловещая истина открылась Главе школы слишком поздно.       Открылась из покрытых пылью столетий архивных записей Цанцюншань, из ветхих трактатов в секретных библиотеках, из уст Бай Ижэня, который многие годы кропотливо собирал компромат на сломавшее ему жизнь существо и узнал о том достаточно, чтобы его обидчика в любой миг вновь заперли в Хотане, а то и под священнной горой — если б решились и нашли достаточно сил для противостояния.       Новый лорд Цинцзин, должный стать неприметным кабинетным учёным, стремительно и неумолимо подминал под себя власть в школе, подминал власть в миру. Ван Илян в своих амбициях, властолюбии и желаниях был совершенно ненасытен — словно зыбучие пески, среди которых он прожил долгие века, жадно поглощал всё, что его окружало. Его скандальный брак с княжной рода Йаглакар хотя бы дал дольнему миру и цзянху рычаг управления, позволил Главе школы указать Ван Иляну его место и хоть как-то держать в узде.       Однако вот уже триста лет Глава школы лелеял мечту навсегда избавиться от того, кто имел в Цанцюншань большую власть, чем он сам. Ему так и не удалось то сделать, а потому Юэ Цинъюань, валяясь в ногах своего Учителя, держась за его колени, словно собачонка, и с надеждой заглядывая в глаза, предложил не биться с ветром, а дождаться затишья — ухода Ван Иляна из школы при его наследнике.       Кто же знал, что старшим адептом Цинцзин станет именно сяо Цзю?! Насмешка судьбы! Безумство!       Кто знал!.. Кто догадаться мог, что!.. Что сяо Цзю повзрослеет и у него будет такой характер?! Боже! Что он будет лезть во все дела, что он не то что старшим подчиняться не станет, но что он даже авторитет Ван Иляна признавать не будет!!! Как так?!       Если бы только сяо Цзю знал!.. Если бы он только догадывался, что в каждый свой приход Юэ Ци вовсе не желал действовать ему на нервы и выспрашивать всякие глупости — он убеждался в том, что его братец всё ещё жив и дышит! Что очередная попытка его убийства закончилась неудачей, а вопрос Ци-гэ о самочувствии — это не «излишняя забота», а стремление удостовериться, что всё и правда в порядке!       Можно подумать, Ци-гэ так нравилось к нему приходить! Можно подумать, ему заняться нечем! Что ему нравится на эту недовольную физиономию пялиться, поджатые губы и выцеженные между зубов речи терпеть! Времени свободного и так нет, дел валом, да! А Ци-гэ прям лишь бы к своему шиди наведаться, вызнавать о самочувствии, о делах, о планах на день и принести вкусности с очередным противоядием или безделушку с заговором от очередного же проклятия!       И плевать, что те намеренно купленные бесполезные безделушки тут же оказывались в дальнем ящике — они действовали. И вскоре, как Юэ Ци был уверен, выбрасывались, ну да и хорошо. Вечно хлам хранить ни один мешочек-цянькунь не способен, а свою цель к тому моменту вещи исполняли. Еда съедалась за выпрошенным с дёргающимся веком чаем и незаметно проделываемым комплексом воздушной гимнастики, который останавливал вымученно улыбающегося Ци-гэ от того, чтобы не встряхнуть за шиворот этот кусок шерсти с наглой и вечно недовольной мордой.       Главное Ци-гэ убеждался, что с его горе-братом всё в порядке, и благодарности за то не требовал.       Он не был готов вновь помириться с сяо Цзю по одной простой и ужасной причине:       Не был готов предать его второй раз.       Юэ Цинъюань слишком всерьёз продумывал, кто в поколении «Цин» мог бы стать козлом отпущения и каким образом его общение с Шэнь Цинцю должно выглядеть со стороны. Слишком многое от этого зависело. Если они вновь начнут хорошо общаться, их близостью смогут воспользоваться недоброжелатели, пострадать может как сяо Цзю, так и сам Юэ Цинъюань. Если они будут равно холодны друг к другу, их не поймут — как же, братья по секте, официально знакомы с детства, а тут такое! В чём причина?! Её поиски могут привести людей к неверным выводам или, что хуже, к правде. Если сяо Цзю будет биться в стену холодности Юэ Цинъюаня, это ударит по его репутации благостного человека и Наследника главы школы. Если наоборот Юэ Ци будет проявлять фавор по отношению к Шэнь Цинцю, это выставит последнего баловнем, который может творить всё, что вздумается, и не бояться наказания. С подобной «защитой» может пойти молва, что Шэнь Цинцю творит куда больше злодеяний, нежели становится известно в народе.       Размышляя над этим, Юэ Цинъюань пока что придерживался привычной роли «старшего братца», ограждая сяо Цзю от известных ему угроз и внешне признавая вину перед ним, но не озвучивая, в чём та вина заключалась.       Бросить брата… предать брата… как он может?       С лёгкостью? С грузом вины на шее, что однажды её переломит и заставит совершить глупость, рвануть на защиту того, кого предал ради себя? Юэ Цинъюаню было страшно даже думать об этом.       Он в одиночестве брёл среди невольничьих кварталов, загребая ногами и не отрывая взгляда от земли. Здесь не было ни тени праздника, который слепил обитателей пиков Тяньгун. Крыши лачуг невольников, не шибко нужных казне и лишь отягощающих её, были завалены мусором: его выбрасывали жители местных полуземлянок. Присыпанные снегом мясные и рыбные кости, овощные очистки, тряпки, рваные сандалии, глиняные черепки — все отбросы человеческого хлева вместо нарядных украшений.       Редкие люди, которых легко было перепутать с лесными обезьянами, кутались в плешивые собачьи шкуры.       Полуночник прошёл мимо невольника и ребёнка, что льнул к нему. Глаза сгорбленного мужчины были широко раскрыты; он глядел на грязный снег и думал какую-то свою думу — занятие не очень полезное для приравненного к скоту человека, обременённого такой же семьёй.       В грязных переулках, полных чёрного снега, копошилась замызганная детвора. Положение детей и в довоенные годы было незавидным, а ныне и вовсе стало безнадёжным. Они помирали как мухи, выживали лишь те, кто обладал исключительной выносливостью и чей организм приспосабливался к непроходящему голоду, избавляя несчастных от этого чувства вовсе, как это прежде случилось с сяо Цзю.       Ребёнок-невольник, равно как и сирота, да и семейный малыш, в трущобах не знал, что такое домашний очаг. В берлоге, где он жил, он привыкал к бесстыдству и непристойностям; в бедности, тесноте и грязи чахла его душа и хирело тело. Если отец, мать и десятеро детей ютятся в одной комнатушке и те дети должны по очереди дежурить ночью, чтобы отгонять крыс от спящих, жить постоянно впроголодь, драться с обезьянами за кусочек еды и буквально погибать от паразитов, малярийных комаров, гнид и змей, легко себе представить, в каких мужчин и женщин превратится уцелевшая молодая поросль.       Нездоровый труд и нездоровые условия жизни порождали нездоровые желания. Не может человек, трудясь как вол и питаясь как свинья, сохранять чистые идеалы и здоровые желания. И, возможно, это правило было применимо к самому сяо Юэ. Было применимо к Ци-гэ.       Однако он выбрался из хлева, пусть сейчас и пришёл вновь туда, где люди не жили.       Невольникам было неведомо, что такое жизнь. Непригодные и лишние, брошенные на произвол судьбы, окружённые презрением, эти несчастные влачили полуживотное существование, пока над ними не смилуется смерть.       И всё же казённые невольники считались за «любимых детей» Сына Неба.       Злополучные, они были всех других несчастнее: они не только страдали без всякой помощи, но ещё со связанными руками и с тряпицей во рту. Они даже не имели права отлучиться, и нередко их жалобы и стоны принимали за грубость, за которую строго наказывали плетью и батогами рослые откормленные вооружённые люди.       В стране ведь царил голод.       Послевоенный голод, какой бывает от незасеваемых полей и от тех, что на свой страх и риск засеяли, да всё вытоптали, выжгли. Осенью народ ещё ползал по лесам в поисках диких плодов, но того хватало, лишь чтобы ноги не протянуть, а как ударили заморозки, так и начался повал.       Если невольников кое-как кормили, то что касалось людей других сословий — с ними у казны было ещё меньше хлопот: о торговом сословии нечего и говорить, так как они земли не пашут и рис не собирают, — стало быть, у них неурожая и не было, и при том о них давно было сказано, что они «все воры», и, как воры, они могут достать себе всё, что им нужно; лично-зависимые рабы были в таком положении, что о них нечего было и беспокоиться, — они навеки предоставлены «попечению владельцев», и те о них пеклись, если считали необходимым. Если же нет, земли для могил пока хватало.       Заработок ныне подрабатывающих подёнщиками земледельцев был самый ничтожнейший, или лучше сказать — никакой. Работали они больше только «из одного прокорма», и то считалось ещё хорошо, если работник прокормится и назад домой вернётся. Страшное это представляло зрелище, как они, бывало, плелись по дорогам длинными вереницами и сами взъерошенные, истощённые и ободранные — одни скелеты, обтянутые кожей… Считалось, что землепашцы не солдаты и что «до новины они могут одну зиму как-нибудь перебиться», и это будто бы послужило достаточным успокоением чьей-то душевной тревоги.       Жизнь стоила как никогда дёшево.       Была и унылость, и отчаяние, и муки, и неимоверное мужество… каждый человек переносил свои страдания сообразно своему характеру и не во всякую минуту одинаково.       С виду даже, пожалуй, незаметно было, что люди переживают особенные муки: жизнь в халупах, которые в угоду своей работе навещали заклинатели, плелась почти такая же безотрадная, как и всегда. То же шарканье по полу стариков; тот же дым и вонь, а часто и снег, пролезающий по углам с наружной стороны во внутреннюю; те же полуголые и еле живые дети со вспухшими животами и красными от дыма глазами.       Юэ Ци и сам помнил стылые зимние вечера и ночи: если летом и осенью ещё можно было наесться лесными плодами и маленькие рабы жили на «подножном корму», не слишком докучая просьбами о еде, то зимой забота об их пропитании полностью ложилась на плечи работорговцев. Те же тратиться на своих подопечных не торопились, особенно с учётом того, что, чем жальче выглядел попрошайка, тем больше была вероятность получения им звонкой монетки от сердобольного прохожего.       Как результат — с утра им выдавали миску горячей, чтобы согреть нутро, пахнущей костровым дымом и пеплом похлёбки из рисовой трухи и жмыха, в лучшем случае бульона на костях, а вечером после работы — ломоть лепёшки да плошку горячей воды, чтобы не околели ночью. Даже крепкий, закалённый взрослый заболевает от подобной еды. Особенно малолетние рабы страдали от поносов, которые их обессиливали, заставляя днями напролёт безвольно лежать перед мисками для подаяний. Чтобы они не слишком часто бегали «в кусты», работорговцы регулярно выдавали глину в качестве крепящего, не дожидаясь просьб. Ци-гэ помнил, как сяо Цзю, терзаемый голодом и страхом не проснуться к утру от холода, с проглядывающим в дырах лохмотий покрасневшим от холода тощим телом «тайно» плакал иногда до глубокой ночи, утыкаясь раззявленным ртом в костлявое предплечье или в грязную ткань, потому что был не в состоянии есть эту грубую, мерзкую пищу, но иной не было вовсе.       В детстве Юэ Ци думалось, что лучше бы сяо Цзю и правда выкупил сутенёр, ведь тогда его страдания стали бы меньше.       Если зимой он страдал от голода, то летом — от погоды. На южном побережье Поднебесной жара стояла страшная, к тому же духота и влажность. Зловоние прокисших фруктов, тухнущей рыбы и пота наполняло застывший в пространстве воздух. Щуплый, как все, но удивительно белокожий и тем выделяющийся на фоне остальных детей, словно бы купающихся в соевом соусе, сяо Цзю сгорал на безжалостном солнце до волдырей, когда жара огненным дождём падала с неба, когда неумолимое солнце загоняло рабов в тень, где они растекались по земле, словно масло по тёплой лепёшке. Тогда сяо Цзю клал голову Ци-гэ на плечо и тот утешающе гладил его по мокрым волосам, под которыми царило самое настоящее пекло.       Таким Юэ Ци помнил названного брата. Слабым, маленьким, с полопавшейся от ожогов кожей, вечно розовеющим от жары лицом и испариной на лбу, с катящимися по вискам каплями пота и часто приоткрытыми растрескавшимися, словно шкурки переспелых фруктов, губами, с которых слетали невнятные звуки. Мутным взглядом. Снами-обмороками. Тихими припадками.       Лишь осенью сяо Цзю оживал.       Духота и влажность отступали, заставляли брата смотреть на мир чистым взором, в его теле появлялась сила, а в разуме — призрачная, как осеннее небо, ясность.       Все те беды остались в прошлом, но прошлое осталось с Юэ Цинъюанем и никуда не отпускало.       И сейчас, стоя перед нужной полуземлянкой той, кому он сам оставил лишь одно только назначение в своей жизни: слепо повиноваться и слепо ублажать, — Юэ Цинъюань в забытьи читал сажей написанные на гнилых досках слова:

Мир — это хлев, а мы в нём — скот,

Что чувствует голод,

жрёт

и мрёт.

      Согнувшись пополам, Юэ Ци толкнул дверь полуземлянки, которую впору было бы назвать норой или берлогой, но никак не человеческим жильём. Тёмная, душная, она встретила сутеменью. Единственное, что озаряло пространство, это блёклый свет из дыры окна, что располагалось под самым потолком, так что всё тонуло в полумраке.       Половину душной и затхлой берлоги занимала огромная прогнувшаяся в середине кушетка, покрытая ветхим тряпьём, остальное место почти заполняли колченогие столья, стул и несколько плетённых из тростника коробов, в которых был сложен немудрёный скарб. Ни коврика, ни дорожки на полу, зато стены и потолок обильно изукрашены кровяными пятнами. Каждое такое пятно свидетельствовало о насильственной смерти насекомого, которыми забиты все щели жилища.       Лежащая на той кровати на куче тряпья Юй-нян имела… Нецветущий вид. Без косметики была особенно заметна желтушность покрывшейся язвочками кожи, воспалённые до насыщенной красноты глаза гноились и лишились половины ресниц, но бывшая певичка, на горе своё получившая превосходное образование, ломала глаза, читая в свете коптящего огарка.       Она ведь была так красива… Удивительно красива, но не как юный цветок — она уже пышно расцвела и приобрела приятную сочность и сладкий аромат зрелого осеннего плода, но сейчас она гнила и плоть её разлагалась заживо. — Неужели ты хочешь переспать со мной? — спросила она, даже не поднимая глаз от страниц. — Учти, я плату по прежней ставке возьму. — Я не сплю с тобой с тех самых пор, как ты подцепила эту дрянь, — спокойно ответил Полуночник, опускаясь на кровать рядом и протяжно выдыхая. Он по сей день не мог понять, как мог искренне наслаждаться ночами на ложе Нефритовой Луны, над чьим телом тряслось слишком много посторонних мужчин, хватало её, сопели и хрюкали ей в лицо, кончали, клеймили!.. — Зараза к заразе не липнет, — пожала сама Юй-нян плечами, за что получила: — Ты меня совсем бояться перестала. — Я своё уже отбоялась, — прозвучало свободно и естественно. В прежде полных угрюмости и презрения глазах ничего не осталось. Два окатыша гальки, не более чем. — Отболело всё. Отмерло. Ничего внутри нет.       Молчание было долгим. Не тягостным, нет. Самую толику удивлённым. — Почему ты отказалась лечиться? — так и не понял Юэ Ци, впервые задавая этот вопрос и не ожидая ответа: — Я им отомстить хотела, — прямо ответила невольница, не имеющая права не то что на месть, но даже на собственную жизнь. — Всем им отомстить. Ублюдкам. Дома главная жена. Наложницы, служанки, рабыни, гаремы, а им свежее мясо подавай!       И, потерев гноящиеся глаза, так что глядеть на неё спокойно стало невозможно, выплюнула: — Твари ненасытные. — Дура, — коротко резюмировал Юэ Ци, на что губы Нефритовой Луны задрожали, скривились в оскале, а из глаз полились слёзы. Сев и приблизившись лицом к его лицу, она повторила с кивком: — Дура. Да, я ещё и дура. Больная дура, или что я вообще такое? Какая-то всемирная плевательница, помойная яма, отхожее место!       Не выдержав этих слов, Юэ Ци погладил взбрыкнувшую Юй по голому плечу. Не было у неё ничего: ни имущества, ни свободы, ни даже лица и тела больше, которым можно торговать, а ведь всю свою стремительно отгоревшую юность и молодость Юй-нян приковывала взгляды мужчин молочно-белой кожей, фигурой и глазами — прекрасными печальными глазами робкой лани, в которых он видел лишь застарелую ненависть ко всему подлунному миру.       Опустившись на это лежбище и потянув тихо всхлипывающую женщину за собой, обманчиво ощущающий себя в этой берлоге как в родном доме, Юэ Ци коснулся пряди волос, пропустил её шёлк сквозь пальцы. Мягкие, словно текучая вода, сквозь них лучи луны пробиваются, лентами вплетаются.       Юэ Цинъюань мог разделить ложе с любой девой Сяньшу. С любой, кроме разве что тех из них, кто был замужем. Он не отказывал себе в этом удовольствии, пусть и не мог потакать подобной прихоти: на Цанцюн ценились более крепкие союзы, даже среди спутников на тропе совершенствования не любили «случайных попутчиков», в то время как Юэ Цинъюань никак не мог остановить свой выбор на какой-то одной.       Он совершенно искренне, хотя и по-скотски был влюблён в Юй-нян.       Будь она дочерью земледельцев или ремесленников, торговцев средней руки, он бы привёл её на Цюндин служанкой, чтобы зажигала благовония в красных рукавах. Он был бы с ней нежен и не корил бы ни за какую, даже самую тяжкую провинность.       Будь Юй-нян хотя бы из семьи мелких чиновников или обедневших книжников, он привёл бы её в свой дом послушной наложницей. Наряжал бы в парчу, расшитую цветами и звёздами, дарил нити жемчуга и яшмовые серьги, баловал бы и исполнял любую прихоть. Будь она госпожой знатного дома, он привёл бы её своей женой. Лунными ночами на берегу лотосового пруда Красавица Юй смотрела бы лишь на него, не смея ни сбежать, ни даже за порог выйти, — и тогда душа Юэ Цинъюаня была бы столь спокойна, силы бы его столь возросли, что он и Сюаньсу извлек бы из ножен без страха.       Однако Юй была казённой невольницей. Певичкой. Той, чьё имя в одном списке имущества с кобылицами да буйволицами указано и кого он наравне с той же скотиной незаметно велел перевезти к себе поближе пару лет назад. Рабыня, что кому-то принадлежит, ещё может счастья попытать, выпросить, чтобы её выкупили по-настоящему, или сына понести и родить на радость хозяину, а тот, авось, и освободит её да и возвысит, но то рабыня! Невольнице о свободе помышлять вовсе непотребно. Не на невольницу он и не взглянул бы — вот цепочка и замкнулась.       О том, чтобы сделать её своей наложницей или хотя бы служанкой, стоило забыть. О возможности извлечь Сюаньсу без страха стоило забыть. О крохах тепла в женских глазах можно забыть. Ха-ха…       Её глаза никогда не смотрели на него тепло.       Её глаза никогда не смотрели на него.       Никогда. Даже при первом их знакомстве до убийства Фа Циншаня. Они всегда смотрели сквозь, смотрели прочь, в высокое небо, в зелёную рощу, в глубокие воды, где он не сумел бы до неё дотянуться. И сама Юй-нян лишь повторяла: — Ты невыносимый собственник, Юэ Цинъюань. Уж публичной-то женщиной мог бы поделиться с миром. — Своим я не делюсь ни с кем, — качал он головой.       Никто не знал всего его, такого, кем Юэ Ци был сегодня. Никто. Сяо Цзю знал, и помнил, и искал Ци-гэ из своего прошлого, молча выпрашивая ответа за то, что давно прошло и к чему Юэ Ци не желал возвращаться даже в своих мыслях; иные люди знали Юэ Цинъюаня как Наследника школы Цанцюншань, положительного абсолютно во всём. На Цюндин его знали… с худшей стороны. Он не мог позволить себе доброты, что являлась синонимом мягкотелости. Не мог быть милосердным или сострадательным — так он сам считал. Он был достаточно откровенен с Прислужником, который, ведая его кабинетом, знал очень многое, слишком многое о его делах.       Он искал… выгоду. И страх.       Страх заставлял молчать лучше иных клятв, ведь те можно обойти, а порождение собственного воображения — нет.       Наверное, Юэ Ци запутался в своих ролях, перепутал все маски, все реплики, наверное, он начал понемногу сходить с ума. И лишь один человек знал его без всех масок… — О чём задумался будущий Глава Цанцюншань? — больнючим крючком поддели его слова, вытащили на поверхность из глубин собственных мыслей. Заставили усмехнуться.       С этим вообще смешно вышло.       Когда Юй-нян впервые обратилась к нему как к Юэ Цинъюаню, он был готов убить её на месте и убил бы, не узнай до этого о её болезни. Кто поверит отравленной ядом тополя и сливы певичке? Кто позволит ей хоть слово сказать? Да никто. — Как ты это поняла? По поведению? — предположил тогда Юэ Цинъюань, в ответ на что получил фырк. — Если нет, то как? Я же полностью меняю внешность! — Не полностью.       Взглянув ему ниже пояса, Нефритовая Луна преспокойно повторила: — Ты не полностью меняешь свою внешность. Некоторые твои части тела остались теми же, что были и в семнадцать лет. В том числе это касается размера, если что.       Да ладно…       Это звучало оскорбительно. А ещё до невозможного смешно. Нет, ну нет, не может быть!       Как оказалось — может быть. Певичке хватило опыта опознать его по нефритовому ключу, а Юэ Ци не хватило мозгов изменить и его. Ему, признаться, даже в голову это не пришло. Выплыви правда наружу, Юэ Цинъюань не только от всех обвинений, но и от позора не отмылся бы!!! Как звучит: в главе величайшей заклинательской школы опознали беглого раба по форме члена! Вот уж была бы хохма, не дай Небеса!..       Тем временем, пока он вспоминал прошлое, оголив лезвие скользнувшего ей под руку Сюаньсу, Юй-нян взяла в руки ткань и, единственная помимо него способная увидеть кровь на мече, стала её стирать. Юэ Цинъюань уткнулся носом в женское плечо. Пахло гнилью. Разложением.       Шеи коснулся холод металла. — Руби, — сквозь накатившую в этой продавленной постели с драными простынями дрёму позволил Юэ Цинъюань, даже не открывая глаз и не глядя на готовую лишить его головы женщину.       Лезвие чиркнуло о кожу!       Заводило по шее в бесплотной попытке перепилить кожу и позвоночник. — Не получается, — с искренним расстройством в голосе посетовала Юй-нян. — Не режет. И меня не режет, — попробовала она в очередной раз провести по своему бедру, но Сюаньсу словно стал детской игрушкой и не оставлял даже покраснения на коже.       В прошлом Юэ Циньюаню даже пришлось доказывать, что меч настоящий — сначала разрезать шелковый платок, а потом камень. Юй поверила в подлинность духовного оружия, но всё равно не понимала, почему он не даёт порезаться ни ему, ни даже ей. И почему ей в руки даётся, льнёт, слёзы льёт, ластится и чистить себя от крови охотно позволяет, а из него самого только жизненную силу тянет. Ох уж это духовное оружие — не зря Юэ Цинъюань на одиночных ночных охотах пользовался обычным мечом, который в мешочке-цянькунь лежал.       Дремля в месте, слишком похожем на его родной дом, и позволяя себе на мгновение вернуться туда, он заставлял себя думать, что не испытывает привязанности к этой женщине и уж тем более — любви. Он лишь… чувствовал себя настоящим подле неё. Обнимая мягкое женское тело и дыша в изгиб шеи, он был искренен: — Ты моя ошибка. Одна из двух моих самых губительных ошибок, — с искренней горестью произнёс он, положил ладонь на бледную женскую щёку, видя внутренним взором, как сяо Цзю уводит Нефритовую Луну прочь, видя заросший душистым тростником и ряской пруд, видя жалкую халупу, где на полу сидел неразумный ребёнок с зелёными глазами.       Видя названного брата, который так и не удосужился ни умереть, ни пропасть без вести. Видя желанную женщину, которую он никогда не назовёт своей.       Лёжа с открытыми глазами и в последний раз глядя на ту, чьё гниющее тело сегодня испустит последний вздох, Юэ Цинъюань ясно видел и осознавал свои ошибки, — а от ошибок нужно избавляться раз и навсегда.       Когда он покинул оставшуюся без хозяйки полуземлянку, луна пропала с неба и мир погрузился во тьму.       Когда он вернулся на пики Тяньгун, в Лотосовом флигеле было сыро. Душно. Тяжело.       После порывов ночного ветра Юэ Цинъюаню чудилось, что у него горит всё тело и кожу саднит, точно его избили плетьми. Тлетворный ветер застыл в воздухе, парил над водами обмелевшего гниющего пруда.       Пол был залит, всюду валялись обрывки лотосовых стеблей, увядающих цветков и листьев. Подбирающая оборванные лотосы Цинь Ваньжун вскинула голову. — Что ты тут делаешь? — холоднее обычного спросил Юэ Цинъюань и закрыл за собой гулко грохнувшую дверь. — Кто пустил тебя? — Велели… — пролепетала сегодняшняя внешняя адептка, от которой и тени её предыдущей не осталось, и сложила находящиеся в руках стебли возле бортика искусственного пруда. — Глава школы велел, сказал прибраться. — Прекращай, — коротко ответил Юэ Цинъюань и, едва поднимая ноги, неспешно направился к краю пруда. — Принеси чай. — Какой?..       Взгляд Юэ Цинъюаня лениво скользнул вдоль горы подарков, которые принесли во флигель. Очень рассчитывая, что те, кто переносил подарки, умеют держать язык, он пробежался пальцами по коробочкам с плиточным чаем, пока не замер на одной из них. — Его, — бросил он в неловкие руки Цинь Ваньжун один из коробков.       «Колодец дракона» с его откровенной бодрящей горечью был хорош не только тем, что прекрасно согревал, но и приводил мысли в порядок. Ему требовался именно этот эффект — спать пока рано. — И позови Цзюань. Скажи, есть дело.       Раз он принял для себя решение, больше медлить нельзя. Конец любого выбора — это начало последствий.       Чай подоспел раньше благородной супруги.       Лениво разглядывая поднесённые подарки, периодически делающий глоток из кочующей со стопки на стопку пиалы Юэ Цинъюань крутил в пальцах стебель лотоса с увядшим прежде, чем успел распуститься, бутоном. Под ногами влажно хлюпал ковёр.       Ему уже давно не хватало в доме женских рук — Юэ Цинъюань не доверял уборку чужакам, в отличие от Вэй Цинвэя, который притащил к себе с Аньдин Шан Хуа на роль бытового помощника, или Му Цинфана, что прежде держал при себе Шэнь Цзю. У Ци Цинци на Сяньшу тоже была девочка с Аньдин, которая периодически под присмотром помогала латать и чистить платья, следила за косметикой.       Юэ Цинъюань же никого с Аньдин больше в Лотосовый флигель пускать не хотел. — Подойди, — начал он обрывать лепестки лотоса, обращаясь в пустоту, но так оставалось недолго.       Покинувший тёмные тени Прислужник скользнул на свет. Некогда бывший учеником Аньдин, он был без предупреждения приставлен к Юэ Цинъюаню как бытовой помощник, но доказал свои незаурядные таланты и с его личного ходатайства был принят на пик Цюндин в качестве внутреннего адепта.       Довольно посредственный заклинатель, за время своей службы он не заслужил ни одного нарекания, был посвящён в дела Наследника школы Цанцюншань глубже кого бы то ни было и посему контролировался таким количеством клятв, что вся его духовная энергия уходила на нейтрализацию негативных последствий. — На Аньдин появился кто-нибудь, способный заслужить достаточно доверия, чтобы впускать его в покои флигеля? — Нет, Наследник, — расстроили его, но тут же предложили: — Цинь Ваньжун, на самом деле, вполне могла бы справиться с помощью вам. Она достаточно глупа и напугана, к тому же и так уже допущена до ваших комнат. Ни к чему приглашать ещё кого-то. — Звучит здраво, — согласился Юэ Цинъюань и бросил стебель лотоса, с которого уже оборвал все лепестки, себе под ноги, а когда в флигель вошла сама девушка, сообщив, что благородная супруга Цзюань вскоре подойдёт, он довёл до неё информацию: — Ты уже начала здесь прибираться. С завтрашнего дня будешь помогать следить за порядком в Лотосовым флигеле. — Вы!.. Невозможно! — впервые после осеннего инцидента возмущённо повысила Цинь Ваньжун голос.       Когда Юэ Цинъюань обернулся, имитируя удивление, осмелевшая Цинь Ваньжун вздёрнула свой крошечный подбородок и припомнила: — Мой отец носил титул знатности! Я всё ещё аристократка! То, что меня один раз попросили здесь прибраться, ещё не значит!.. — Милая моя Жун-эр, — неторопливо прошёлся Юэ Цинъюань вдоль стены из подношений и взял в руку бирюзовое яйцо саблезубого грязного дракона-ящерицы, который, как и их родичи-аллигаторы, обитал в Янцзы. — Ты не аристократка. Ты внешняя адептка школы Цанцюншань и пика Цюндин.       Проходя обряд смены Неба и становясь адептом, заклинатель разрывал связи с кровной семьёй и становился духовным сыном или дочерью горного лорда. С тех пор горный лорд становился его отцом и господином. — Мой господин — Глава школы, — решила совершить попытку вырваться Цинь Ваньжун, чем вызвала лёгкую улыбку. — Глава школы всё ещё не знает истины о вас с сестрой и считает её предательницей, а тебя — не сохранившей себя блудницей. Ты у него на плохом счету, но если продолжишь дёргаться, глава школы узнает правду. Правду о том, что ты хотела скрыть свою потерю добродетели, выставив Хэ Сина насильником, и тогда, как я и говорил, твои духовные силы запечатают, ты будешь лишена звания заклинательницы, подвергнута двум сотням ударов батогами и приговорена к шести годам каторги за каждого оклеветанного человека с лишением аристократического титула и приданого. Так что ты выберешь? Прибрать небольшой беспорядок или толочь рис на границе с разорванной батогами спиной?       Девушка продолжала стоять прямо с болезненно ровной осанкой, словно согнись она — и сломается позвоночник. И вот, молча и с трудом опустившись на колени под его ожидающим взглядом, чтобы продолжить дрожащими руками собирать с мокрых ковров лотосовые стебли, Цинь Ваньжун с дрожанием в голосе произнесла: — Знаете, что отличает вас от молодого мастера Шэня? — И что же? — искренне полюбопытствовал Юэ Цинъюань. — Он относится к женщинам словно к своим сёстрам, за что его искренне ценят. А вы относитесь словно к своим рабыням. — Шиди Цинцю поистине следует заповедям будды, — умиротворённо согласился он и, подняв с пола очередной цветок лотоса, цветок будды, сжал мясистый бутон в кулаке. — В тех, кто старше него, он видит матерей, в ровесницах — сестрёр, а в юных девочках — дочерей.       Раздавленный цветок был отброшен на горку к другим сорванным в искажении ци цветкам. Позволив наговорившей лишнего Цинь Ваньжун убраться прочь, Юэ Цинъюань дождался, пока она вместе с Прислужником не поднимется наверх, и вновь пригубил чай, продолжая оглаживать пальцами скорлупу яйца рептилии. Может, ему завести домашних зверушек? К тому же Лотосовые корни уже не справлялись со своим обильным питанием, требовалось что-то более…       Прожорливое.       Способное в один миг добраться до беззащитного нутра.       Взять хотя бы Цзюань, имеющую выдержку, подобную чешуе дракона, — у неё есть чешуйки, и стоит до них дотронуться, как боль лишит разум способности мыслить. Следовало лишь нанести выверенный удар в нужную чешуйку. Только не сразу… Как его учил лорд Ван, по правилам хорошего тона такие разговоры должны начинаться с вежливого приглашения в пыточную.       Именно поэтому, когда в Лотосовый флигель пришла благородная супруга старейшины Цюндин, чей изменчивый облик, как всегда, умело скрывал истинную суть, он, предложив чай с выпечкой, далеко не сразу напомнил ей, словно о некоей сущей мелочи: — Я узнал у Главы школы, как так случилось, что ты вышла замуж, будучи ученицей, ведь в обычное время госпожа-основательница Сяньшу не допускает подобного. И выяснил, что именно ты сто семнадцать лет назад подменила противозачаточное И Чжили на пустышку, а чтобы спастись, сбежала с Сяньшу на Цюндин, где по приказу Саният Илэ и позволению своего мужа родила от него ребёнка, — небрежным движением пальцев сбросил он редкие крошки, упавшие на одежду. — Госпожа-княжна не доверяла мне, — не изменившись в лице, подтвердила Цзюань и, даже не поперхнувшись, сделала глоток. Согласный с данным доводом Юэ Цинъюань вновь предложил собеседнице сладкого, но она, сославшись на ночное время, отказалась. — Ты поступила разумно, исполнив волю госпожи-княжны, — согласился он, отметив, — пускай надолго лишила своего мужа того, зачем он взял тебя в жёны.       Беглая бессмертная красавица, привыкшая жить и чувствовать дыхание смерти за спиной, лишь шевельнула точёными плечами. — У нас родилась чудесная дочь и, пускай она не была предрасположена к заклинательству, мой господин её выгодно выдал замуж. Её детство было счастливой порой для нас.       Мельком улыбнувшись от последних слов, Юэ Цинъюань вспоминал личное дело Цзюань и сдержанно напомнил благожелательным тоном: — Однако смертные рано уходят из жизни. Твоя дочь давно мертва, а мужа ты не любишь и никак к нему не привязана. — Вы обвиняете меня в отсутствии благочестия? — с явной насмешкой изогнула бровь благородная супруга, пытающаяся понять, к чему идёт разговор, но даже не догадываясь о том, к какому капкану её ведут. — Или неверности моему мужу? — Лишь в неверности школе, — поправил Юэ Цинъюань и перевёл взгляд на заиленный пруд.       Ещё бы избавиться от этого гнилостного смрада портящихся трав — и вечер станет идеальным. Несомненно, лотосы цветут в мутной болотной воде, но даже им нужно, чтобы вода не была загрязнена чрезмерно, — а значит, потребуется чистка. Цзюань смотрела на Юэ Цинъюаня с непониманием, порою переводя напряжённый взгляд на обмелевший сегодня пруд. Она знает, что лежит на его дне.       Знает, но молчит, как молчал её сын. — Багряный узор сердоликов старинных, — вспомнил откинувшийся на спинку дивана Юэ Цинъюань те чудесные стихи, созданные учеником Цинцзин. — На глади пруда распустившийся лотос, Его корни питает… — Прекратите… Вы обещали, давали мне слово, что больше не будете давить на него и заговаривать о службе на себя! — с вскриком не выдержала первого же прикосновения к заветной чешуйке, к своему слабому месту Цзюань, вырывая из его уст удовлетворённое: — Я обещал, что не трону твоего шисюна Хэ, Цзюань. Но я никогда не говорил, что не использую потенциал прижитого тобой на стороне ребёнка, — и, хмыкнув, припомнил его отличительную черту: — Я понимаю, почему Хэ Син так часто шутит на тему шиди, шицзе, шисюнов и шимэй. И думаю вот — твоё имя всё же значит «азалия», или его истинное значение — «кукушка»?       Изучающе глядя на тяжело дышащую двойную шпионку, чья голова в любой момент жизни могла покатиться с плеч, Юэ Цинъюань резко встал с дивана и сообщил: — Ты полюбила бывшего главу Хэ или же влюбилась в него, не важно! Не важно, что именно ты к нему испытывала, но твои чувства были достаточно сильны, чтобы княжна Саният их заметила и привязала тебя к пику Сяньшу ещё сильнее, поставив твою преданность Главе школы и мужу под вопрос. — Я не воспитывала Хэ Сина, — сжимая ткань в кулаках, всем сердцем клялась Цзюань. — Я не видела, как он растёт, я оставила его сразу же после рождения! Он не считает меня своей матерью!.. — Милая Кукушка, — прервал её вновь подошедший к корзинке среди подарков Юэ Цинъюань, которому больно сильно сегодня приглянулись подаренные яйца демонических аллигаторов. — Твоя крылатая родственница оставляет свои яйца в чужих гнёздах, но из них вылупляются вовсе не соловьи и стрижики, — поднёс он ближе к глазам бирюзовое яйцо. — Из подкидышей кукушки вылупляются кукушата. И они выталкивают яйца высидевшей их птицы подобно тому, как твой сын лишил своего старшего брата мужского потомства, чтобы остаться единственным наследником в родовом гнезде клана Хэ. Зачем? Ради каких таких целей он ищет для себя пути к отсуплению? Разве мало ему защиты Ван Иляна, о которой ты озаботилась? — припомнил Юэ Цинъюань то, за что Цзюань в своё время окончательно лишилась благосколонности мужа.       Ведь Хэ Син должен был поступить на пик Цюндин.       Муж его матери не ожидал появления Хэ Сина на свет, но оказался не против его детской дружбы с молодым господином клана Лю и его обучения в Цанцюншань, видя во всём этом выгоду, но никак не рассчитывал на то, что пасынка уведут прямо из-под носа, да ещё и совершенно безосновательно. — Я не знаю, я уже столько раз говорила, что не знаю, не знаю, почему лорд Ван принял его на Цинцзин! — закричала не выдержавшая Цзюань, для которой это было ещё одним слабым местом, для которой это стало причиной опалы и ежедневной опасности смерти, на сей раз нависшей как над ней самой, так и над её сыном.       Ведь лорд Ван никогда не берёт в ученики маленьких детей. Хэ Сину было семь, он был даже младше минимального возраста поступления, так почему на него обратили внимание? — Почему вы об этом вспомнили? — соскользнув ему в ноги, зашептала несчастная женщина. — Почему сейчас, столько лет прошло… — Ци Пань вернулся в школу, — озвучил Юэ Цинъюань источник беды. — С того самого дня лорд Ван внезапно заинтересовался обстоятельствами первой беременности своей подруги, Госпожи-основательницы Сяньшу, и может узнать, что цветы Материнского сердца, появляющиеся раз в тысячу лет, в последний раз был выкуплены не кем иным, как Бай Ижэнем.       А вот этими сведениями двойная шпионка явно не обладала. Более того, не могла о таком даже догадываться, ведь: — А ему-то они зачем? Он же!.. Он… Лорд Бай бесплоден.       Юэ Цинъюань пожал плечами. — Без понятия. Может, хотя нет, он всегда мечтал о детях, а цветы Материнского сердца способны на чудо зарождения новой жизни, — припомнил он заветную и неисполнимую мечту лорда Цяньцао. — Что куда важнее, лорд Ван не пойдёт к нему с вопросами, но рано или поздно он узнает о том, что та бутыль волшебного вина лорду Байчжань не досталась. — Н-но почему тогда, — медленно начала мотать Цзюань головой, словно в поиске ответов, — почему тогда Бай Ижэнь смолчал? Ведь Ци Июн ему не враг!       Согласный с её доводами Юэ Цинъюань ответил искренне: — Лорд Бай слишком хорош для этого мира. Я уверен, он и не знает, что лорду Ци досталась «иная бутыль». В конце концов она была тайно презентована Главой школы, да и сомневаться в его искренности перед своими шиди — это грубейшее оскорбление, за которое и горного лорда могут из школы выгнать. Однако как долго лорд Ван будет бездействовать? — продолжил Юэ Цинъюань развивать мысль. — Глава школы с трудом перенаправил его внимание на недавний суд над Шэнь Цинцю, который им же тайно был инициирован и поддерживался в нескольких версиях, однако дело закрыто и лорд Ван снова. Принялся. За поиски. А тут твой младший сын пропадает из школы прямо за пару месяцев до экзамена на адепта. Как так, Цзюань? — упёр он ладони о колени и склонился над этой смазливой, но хитрой женщиной, которая уже успела взять себя в руки и, распластавшись в поклоне по полу, но не утратив элегантности, спросила: — Что этой ничтожной нужно сделать? Как я могу уберечь своего сына? — Ты никак не способна его уберечь. Ты можешь лишь спасти себя. Попроси Хэ Сина вернуться в школу, но перед этим пусть подставит Шэнь Цинцю так, чтобы разразился новый скандал, громче прежнего.       Слова соскользнули с губ легко, как капли воды. Юэ Цинъюань принял решение: что относительно своей модели поведения с шиди Цинцю, что относительно будущего «козла отпущения».       И, поразмыслив, предложил: — Убийство Чжу Ююя вполне подойдёт.       Женские глаза расширились от ужаса. От стремительного осознания последствий подобного события, что потрясёт Поднебесную. — Вы хотите, чтобы Шэнь Цинцю обвинили в убийстве первенца Чжу Вэня?! Того, кто скорее всего станет нашим будущим императором?! — в ужасе вскрикнула Цзюань. — Вы пон?!.. — задохнулась она словами. — Понимаете, к чему подобное может привести?! — Я хочу, чтобы он не просто «убил» первенца и наследника Чжу Вэня, но «сделал» это, мстя за свою опороченную мать в манере своего отца, — сделал Юэ Цинъюань принципиально важное уточнение. — Чтобы Чжу Вэнь поверил, что один из восьми Спящих Драконов Поднебесной вернулся с того света, но потом осознал, что почерк принадлежит иному человеку. Одному определённому, уже известному ему человеку.       Юэ Цинъюань не думал, что Чжу Вэнь наблюдал за битвой при Хуанхэ, когда лицо Шэнь Цзю увидел весь цзянху, но он был уверен, что после смерти своего старшего сына Чжу Вэнь захочет посмотреть в глаза его убийце и очень. Очень удивится.       Велев Прислужнику принести книгу со своего стола в спальне, он показал первый том «Шен Инь» немало удивившейся Цзюань, спросив: — Тебе ведь известна эта книга? — Конечно, — подтвердила словно бы даже оскорбившаяся подобному вопросу Цзюань. — Она написана Шэнь Цинцю. Начата была ещё на Аньдин. Её днём с огнём не сыскать, за бывший в чьих-то руках экземпляр нужно дом продать, а за снятие рукописных записей об одном демоне — нитку серебра. Поэтому же на Сяньшу те, кто посмекалистей, так бегут занять места, если «братец Шэнь» к ним приходит с лекцией. Я тоже ходила слушать. — Вот видишь, какая ты молодец, — залистал он шелестящие страницы. — А тебе известно, с чьим именем созвучно название этой книги?       Цзюань слабо мотнула головой. — А вот Чжу Вэню известно, кто такая Шен Инь — и это самое главное.       Главное, не слишком торопиться. Цинь Ваньюэ после сплетен с её стороны по поводу мужского бессилия ныне почившего старейшины Чжу достаточно долго была в опале, но сейчас Лао Гунчжу ей вновь благоволит. Кроме этого, её задание по привлечению внимания старшего из приёмных сыновей Чжу Вэня и второго из них по счёту проходит успешно — юноша был очарован и недавно просил у отца позволения на свадьбу. Два любящих сердца были достойны соединиться до того, как смерть их старшего брата наложит на них траур и право первоочерёдно претендовать на будущие титулы императора и императрицы Поднебесной. Лао Гунчжу, несомненно, одобрит брак в надежде получить контроль над будущим Сыном Неба через его жену, но на самом деле в выигрыше останется Юэ Цинъюань. — Зачем вам вредить молодому мастеру Шэню? — не понимала Цзюань, которая из его прежних реплик явно начала догадываться о части задумки. — Разве вы не были знакомы в детстве? — Я помогаю ему, — не согласился Юэ Цинъюань и, взглянув на женщину, вздохнул. — Цзюань, политическая ситуация в Поднебесной сейчас кажется весьма непростой, но на деле это всего лишь борьба двух противоборствующих лагерей, несмотря на обилие лиц.       Просто два лагеря. Лагерь Чжу Вэня, которого поддерживает Лао Гунчжу, и лагерь сторонников династии Тан, состоящий из генерал-губернаторов и князей, которых поддерживают горные лорды Цанцюншань. Всё. И когда Чжу Вэнь взойдёт на престол, а он взойдёт на престол, не сомневался Юэ Цинъюань, очень многие генерал-губернаторы не признают его узурпацию престола и, заявив о суверенитете своих земель, будут прославлять тех, кто противоборствует лже-императору. — Хотите сказать, Шэнь Цинцю станет национальным героем? — верно поняла его замысел Цзюань, пытающаяся понять, как это скажется на судьбе её сына, которому предстоит сыграть роль в происходящем. — Можно и так сказать. Он лишь рубил корни и ветви семейного древа Узурпатора. Достойное восхищения и восхваления дело! — пафосно вскинул Юэ Цинъюань руку!       Что важнее для него самого, это докажет Главе школы, что Юэ Цинъюань всё ещё поддерживает его замысел, отвлекая внимание Ван Иляна от внутришкольных проблем, — а Ван Илян не дурак. Кто угодно, но только не бессмертный мастер Ван. Он быстро поймёт, что дело нечисто, и начнёт искать причину. И он доищется… Уже очень скоро он поймёт, какая тайна скрывается за появлением на свет его любимого воспитанника, ставшей непонятой трагедией И Чжили.       Понимающая всё это ничуть не хуже него Цзюань, бледная, как снег, шевелила бесцветными губами. Обессиленно сидела на мокром полу в окружении редких увядающих цветов. И беззвучно плакала. — Вы же понимаете, что груз вины ляжет на Хэ Сина, — дрожащими губами озвучила она и воздела на него полный звериного ужаса взгляд. — Если дело коснётся горных лордов, их личных жизней, если о вмешательстве Хэ Сина в клевету на Шэнь Цинцю станет известно… он же… он же!.. он заслужит недоверие и ненависть что лорда Вана, что Шэнь Цинцю!!! Его же убьют! Моего сына убьют!!! — с воплем схватилась Цзюань за его подол! — А кто просил тебя нарушать договорённость и прятать его на Цинцзин?! — вырвал Юэ Цинъюань ткань из женских рук! — Что интересней, кто просил тебя обучать его шпионажу? Тот удар себе в спину, который Хэ Син нанёс, отрицая своё совращение Жун-эр, — припомнил он давнее дельце, — я специально узнавал, Ван Илян не учит своих учеников такому, ведь подобный навык нужен не для ночных охот или научных исследований, а для доказательства своей непричастности к происшествию! Даже он не учит нанесению самому себе увечий — зато знаешь, кто учит? Знаешь. Прекрасно знаешь.       Княжна Саният.       О, вот у кого следовало поучиться! Если в годы прихода в Цанцюншань Юэ Ци наивно полагал, что лорд Ван жесток и мучает своих учеников, заставляя заучивать колоссальное количество трактатов и рисковать жизнями на полевых занятиях, где съедение ученика демоном было в разряде нормы, то с годами стало ясно — по сравнению со своей обожаемой супругой бессмертный мастер Ван использовал щадящие методы.       Что диковинней всего, в том ему помог многовековой опыт истязаний. О да! Соединить пытки и обучение подрастающего поколения мог только этот человек!       Он намеренно брал учеников с десяти лет и даже старше, потому что, чем старше, тем крепче психика и больше элементарных знаний вложено в детские головы. Что же до времени, за которым так гнались иные учителя, то Ван Иляну его хватало сполна. Бессмертный мастер Ван великолепно знал, что способны претерпеть человеческое тело и разум. Он умело прощупывал пределы каждого из своих малочисленных учеников и, заставляя их непрестанно развиваться, буквально доводил до грани, за которой скрывался нервный срыв и несочетаемые с жизнью заклинателя травмы. Он вынуждал работать не на износ, вовсе нет! Но выкладываться на полную и чуть-чуть больше!.. Чуть-чуть!.. До вечной тянущей боли в мышцах, до хронической усталости, что не мешала назавтра учиться, до непроходящих слёз в уголках глаз!       Все ученики Цинцзин признавались, что по вечерам их общежитие словно окуривается запахом обезболивающих трав, мазей, что пропитывали бинты и примочки от ушибов и синяков, от порезов и потянутых связок да мышц, и амбре фирменного успокоительного чая, но вот серьёзное вмешательство со стороны целителей им требуется в редчайших случаях, и даже с психологическим напряжением они могут справляться сами или с помощью медитаций. И ныне Юэ Ци беспокоился лишь о том, что в случае с сяо Цзю Ван Илян мог поторопиться и… по-настоящему навредить.       Поэтому учить наносить самому себе раны Ван Илян не стал бы ни в коем случае — это был не его метод.       Зато это вполне мог быть метод его жены. Его пугающей и заставляющей восхищаться издалека жены, что порою создавала впечатление истязателя куда более бессердечного и искусного, чем муж. — Сначала я думал, что шпионажу Хэ Сина научила Ся Фэй, — начал Юэ Цинъюань развивать мысль, более не глядя на всхипывающую и льющую слёзы женщину, — но потом понял, что меня смущает: его стиль похож на стиль моих шиди. Всем приёмам поиска тайных сведений и разведке его тайно обучала ты. Не удивительно, что он столь хорош в этом деле. Ведь его стиль сочетает в себе техники разведки как пика Сяньшу, так и Цюндин. Уникально, — начал Юэ Цинъюань неторопливо обходить Цзюань вокруг, не опуская на неё свой взгляд, — столь привлекательный и талантливый юноша, владеющий никогда не сочетающимися техниками разведки школы Цанцюншань. Такой ресурс грех не использовать.       Опустившись напротив и намочив рукав воде пруда, Юэ Цинъюань стёр с одной половины заплаканного лица Цзюань кричащий макияж. От неловкого движения причёска с той стороны разрушилась и часть волос, переплетённых синими лентами, скользнула вдоль виска.       Теперь лицо двойной шпионки ровно на половину было похоже на бессмертную красавицу, а на другую — на благородную супругу старейшины пика Цюндин. — Не надо… Не трогайте, не вредите… не заставляйте Хэ Сина совершать нечто большее… — взмолилась Цзюань, хватая его за руки и стремясь поцеловать.       Милостиво улыбнувшись, Юэ Цинъюань пообещал: — Так уж и быть. От него понадобится сделать лишь одно дело, но я обещаю тебе — о его роли в происходящем не догадается никто, если только Хэ Син сам всё не разболтает. А он же не станет подставлять сам себя?       На лице женщины разлилось облегчение, мало с чем сравнимое.       Позволивший ей сесть поудобней и убрать волосы в более приличную причёску Юэ Цинъюань не жалел о своём решении: в конце концов, Хэ Син помог ему справиться с последними оппозиционерами на пике Цюндин, пусть и преследовал собственные цели. Стоило уметь быть благодарным. — Тогда что вы сами будете делать? — Следить за ветром, — с лёгкой полуулыбкой ответил Юэ Цинъюань и поднялся в полный рост. — Просто следить? — промокнула дорожки слёз на лице женщина. — Да, — подтвердил он, слыша, как за окнами начинается ночная буря и наблюдая за трепещущими кронами сгибающихся дерев.       Он вытащит вёсла, возьмёт в руки канат для управления парусом и позволит ветрам самим донести его лодку до трона Главы школы, который стараниями нынешних горных лордов вскоре освободится.