Беззвучный режим

      Лю Цингэ был не виноват. Честно!       Он правда не сделал ничего такого, совершенно! Он чётко помнил: они отмечали день рождения Юэ Цинъюаня, все веселились, завершающим элементом торжества должен был стать бой между ним и виновником праздника. Кто-то из гостей предложил вместо обычного боя исполнить танец с мечами по мотиву Хуньмэнского празднества, где скрестили мечи воины со стороны Верховного правителя юга и Лю Бана, которого втайне хотели тут же убить.       Этот танец был одним из самых известных и традиционно изучался на Байчжань как часть боевой подготовки — однако неожиданно смущённо улыбнувшийся Юэ Цинъюань признал, что не знает движения идеально и попросил не корить его за ошибки. Никто о подобном и не помышлял, ожидая скрещённых мечей Сюаньсу и Бога Войны, лишь Глава школы неодобрительно поджал губы, выказывая порицание недостаточной образованности своего наследника. Было жаль, что Шэнь Цинцю куда-то незадолго до этого пропал, но, может, так и лучше. Не увидел его позорного проигрыша.       Лю Цингэ не поддавался. Бился в полную силу против фактически безоружного человека, ведь Сюаньсу, как всегда, был зачехлён, но это не помешало Юэ Цинъюаню в очередной раз уложить Лю Цингэ на лопатки — стоило признать, что он и правда не знал движений и получилась полнейшая импровизация. В оригинальной истории телохранитель Лян, который ныне хмуро выглядывал своего потерявшегося старшего адепта, сумел победить воина со стороны Верховного правителя юга и тем спас Лю Бану жизнь. Что ж. Времена меняются.       Лю Цингэ не помнил ни раза, чтобы победа в бою с Юэ Цинъюанем оказывалась за ним. Сегодняшний раз отличался от прежних лишь тем, что, не желая откровенно позориться на публике, он вынудил-таки противника извлечь ставший легендарным меч из ножен наполовину. В тот же миг боевой танец был окончен: Лю Цингэ оказался вбит в треснувшую землю без шанса подняться собственными силами и, кажется, с парой сломавшихся со спины рёбер, мелькнувший Сюаньсу — зачехлён, а потемневший лицом и покачнувшийся Юэ Цинъюань молча удалился с арены под громогласные возгласы восхищения и аплодисменты, от которых разительно отличался обеспокоенный взгляд великого мастера Учэня.       Слова утешения заставляли проигравшего Бога Войны лишь поджимать губы, благо Му Цинфан помог ему дойти до разбитого посреди сада Подметённых лепестков шатра, где и начал лечить Лю Цингэ. Лечил, к слову, с трудом, словно выжимая капли из тряпки, а не передавая ровным потоком целительскую ци, отчего сипящего сквозь сжатые зубы Лю Цингэ мелко встряхивало при каждом вздохе. — Отойди, цяньбэй, — прозвучал требовательный детский голос, и лёгшие на спину детские ладоши одним мягким толчком поставили на место мигом сросшиеся рёбра, позволяя вдохнуть полной грудью. — Цяньбэй, если ты и дальше продолжишь в том же духе, лишь искалечишь себе меридианы и напрочь потеряешь возможность исцелять пациентов. Ты этого добиваешься? Сколько уже длится твоя демонстрация щедрости?       Глубоко вдыхающий и выдыхающий Лю Цингэ пытался смириться с поражением, вольно или невольно слушая краем уха: — Это не демонстрация, а последствия моего выбора, — с усталой безнадёжностью ответил Му Цинфан, говоря о чём-то Лю Цингэ неизвестном: — Или ты предлагаешь и дальше позволять Янму-эр жить в той халупе? Я сказал, что обеспечу её жильём и средствами.       По-стариковски ворчащий шибо Бай словно хотел привычным жестом заправить короткие волосы за уши, но те, отчасти заплетённые в тонкие косицы и обнажающие лоб с висками, были собраны на затылке полукругом и закреплены золотыми бусинами, которым снизу вторил золотой серп, напоминая рассеянный диск солнца на рассвете. Не став растрёпывать причёску, лорд Цяньцао и Цзуйсянь продолжил выговаривать, упомянув некую госпожу: — Я не говорю тебе прекратить помогать госпоже Синь, но купи ты ей наконец дом. Нормальный. У заклинателей Цанцюншань нет запрета на покупку жилья в Кантоне. — Во-первых, это может подставить её. Цветочный дворец обратит внимание на такую покупку и её владелицу. Во-вторых, на что купить? — утомлённо звучал голос Му Цинфана, который сел на резной табурет, прислонил затылок к столбу шатра. — У меня нет таких денег. Недвижимость сегодня стоит как… — Возьми в долг. Цяньбэй!.. — злым тихим голосом отругивал его Бай Ижэнь, чьё живое в своей детской подвижности лицо казалось бы комичным, если бы не хмурый взгляд. — Школа Цанцюншань ещё не настолько обнищала, чтобы её старший адепт не мог позволить купить дом своей будущей жене.       Жене? Какой жене? Затихарившийся Лю Цингэ навострил уши, слыша свои же мысли: — Какая жена… — Прекращай! — не выдержал Бай Ижэнь, хлопнул ладонью по столу, так что вытканный золотом рукав колыхнулся. — Пусть не жена! Наложница! Всяко лучше, чем любовница! — Не называй её так. — Я-то не буду называть, но иные языки сдерживать не станут, — нетерпеливо затряс Бай Ижэнь пальцем в сторону апатичного Му Цинфана, — а ты так и продолжишь выжимать свои меридианы досуха, круглосуточно уже который месяц поддерживая в развёрнутом состоянии сжатое пространство, — с этими словами он перевёл взгляд на незаметно греющего уши Лю Цингэ и задал глупый вопрос: — Лю-шичжи, скажи, у тебя не найдётся лишнего домика вдоль Жемчужной реки, который ты мог бы уступить Му Цинфану хотя бы в рассрочку? — Найдётся. Бесплатно, — нахмурился Лю Цингэ, готовый воспринять подобные слова как личное оскорбление, тем более что Му Цинфан ему явно не поверил, продолжив смотреть пустыми глазами в стену напротив. Ставший внешне взрослее лет не пять, если не семь, он ныне казался даже старше Ван Иляна. Оценив его состояние, с трудом представляющий, насколько колоссальные объёмы ци тратятся на постоянное поддержание артефакта развёрнутого пространства, который обычно применяли сильные адепты и старейшины на длительных ночных охотах или их группы, Лю Цингэ аккуратно уточнил: — Что стряслось? — Цяньбэй нашёл женщину своей мечты, — без обиняков выдал шибо Бай, наконец добившись от оцепеневшего Му Цинфана хоть какой-то эмоции на лице, пусть даже той и была мученическая усталость. — С самой госпожой Синь всё прекрасно, она чудесная, пусть и не без изъяна в лице бывшего мужа и отсутствия как приданого, так и жилья. К тому же её приёмный сын — маленькое чудовище и сжирает цяньбэю нервы только так. — Ижэнь-эр, прекрати… Это ребёнок. И проблема не в нём, — угрюмо и без уверенности произнёс Му Цинфан, наливая себе вина из стоящей же в шатре бутыли.       Вошедший Учитель бросил было беглый взгляд на Лю Цингэ, который без слов дал понять, что уже в порядке. — Что это? — спросил он у целителя, чья жизнь, судя по всему, стала совсем безрадостной, раз Му Цинфан задумчиво изрекал, покачивая пиалу: — Вино Снежного цветка. Камфорное дерево как главная составляющая и корни сюсерея как вспомогательное. Выпей это — и почувствуешь себя свежо.       В ответ Учитель покачал головой и, похлопав мрачно продолжающего цедить вино Му Цинфана по плечу, со знанием дела, что основывалось на собственном горьком опыте, произнёс: — Что-то ты в последнее время зачастил на Цзуйсянь.       Бай Ижэнь натурально фыркнул. Запрыгнув на кушетку рядом с ногами продолжающего изображать из себя бревно Лю Цингэ, он прямо заявил: — Цяньбэй, бесплодные попытки напиться до потери сознания оставь мне. В конце концов, я основал пик Бессмертного Пьяницы именно для этого, а не для того, чтобы превращать тебя в алкоголика.       Саркастично и оттого непривычно глянув на главу двух пиков, сидящий с откинутой на столб головой Му Цинфан уже хотел было ответить, когда его перебил Учитель: — Поверь, Му Цинфан, пьянство делу не поможет. Как там… — задумался он, зашевелил губами, — а! Вспомнил: Вино — источник гибели людей, Вино — источник грубости и ссор, Вино врагами делает друзей, Вино — семей проклятье и позор.       Заметно смутившемуся Му Цинфану оставалось лишь кивать в такт каждой фразе. И продолжать цедить вино. — У меня нет семьи, а чужую я разрушать не хочу, — в итоге негромко озвучил он. — Я не хочу, чтобы Янму-эр выбирала между своим сыном и мной, тем более что я даже… Эх…       Учитель безрадостно вынес вердикт: — Что-то ты совсем расклеился с осени, — когда Му Цинфан внезапно отставил вино и, ударяя себя рукою в грудь, с надрывом признался: — Я хочу жениться на ней! Жениться! Жениться, ты понимаешь, понимаешь это?! А не в постель её тащить, не любовницей делать, нет! — Так женись, кто запрещает, — уверенно решил Учитель, закупоривая бутыль и убирая в мешочек цянькунь к себе. — Сын её, что ли? Ну побузит он ещё немного и привыкнет. — Да не в Бинхэ даже дело, — произнёс Му Цинфан, кривясь так, словно у него остро заныл зуб. — С ним вся проблема и началась, когда он узнал о том, что я на его матушке жениться не смогу. До этого всё… Терпимо было. Даже когда он узнал, что А-Цзю их пока навещать не будет, он не так мне кровь портил, — умыл он лицо ладонями, закатывая глаза к потолку и упирая локти в колени.       Потеряв весь выстреливший мгновеньем раньше запал, Му Цинфан закрыл глаза ладонями и опустил руки на колени, отчего склонилась и голова. — Закон абсурден, — угрюмо заговорил он. — Янму-эр получила развод и теперь может войти в дом другого мужчины лишь наложницей, и то лишь после того, как он возьмёт себе главную жену, а я не желаю ни оскорблять её статусом наложницы, ни в принципе видеть постороннюю женщину в роли главной жены в своём доме. Тем более что Янму-эр придётся той вечно кланяться, прислуживать и даже не иметь права присесть в её присутствии. Не такой судьбы я желаю для той, что вошла в моё сердце и поселилась в думах, — положил он руку на сердце, разрываясь от стремления к невозможному. — Рождённый ею ребёнок даже не посмеет звать меня отцом — я буду для него господином.       Доселе молчащий Лю Цингэ глубоко задумался, положив кулак под подбородок.       И правда. Наложница — это полужена-полуслужанка, всё равно что узаконенная любовница, чьи дети — лишь привилегированные слуги в отцовском доме.       Лю Цингэ и сам задумывался об этом вопросе, ведь Минъянь — дочь наложницы, а та традиционно может претендовать лишь на такое же место. Именно поэтому он решил дать за младшей сестрой достойное приданое, чтобы ей не пришлось унижаться в семье мужа.       Кроме этого, говорят, хорошего не жди: если нарушаешь семейные устои или повторно выходишь замуж. Хуже то, если эта госпожа Синь получила развод, ведь брак со столь ничтожной женщиной может опозорить Му Цинфана.       Учитель, которому едва ли в голову приходила крамольная мысль привести наложницу в дом Дикой сливы, предложил то же самое, что крутилось в голове у Лю Цингэ: — Приведи свою женщину в дом наложницей и возведи в жёны после брака, — в ответ на что Му Цинфан бессильно махнул рукой. — Глупостей не говори. Тот, кто возвёл наложницу в жёны, наказывается двумя годами каторги, ведь он исказил путь мужа и жены, поставил все с ног на голову и ввёл Хаос в каноны моральных устоев. — Так ты познал горечь семейной жизни в обход её радостей, — подвёл итог зашедшему в тупик разговору Бай Ижэнь, — поскольку сейчас на тебе висит разведённая женщина, которую непонятно как брать в жёны, и трое детей-калек при полном отсутствии денежных накоплений, ибо всю свою зарплату ты прежде тратил на благотворительность, а как понадобилось — кошель пуст. — Прекрати! Калеки — как у тебя язык повернулся-то?! — не выдержал Му Цинфан, но был остановлен достаточно разумным: — По поводу себя я не обольщаюсь, сам не представляю, как ты меня терпишь, — прямо сказал Бай Ижэнь с невыразимо приятной усмешкой, прожигавшей душу отведшего глаза Му Цинфана. — Шэнь Цинцю болен физически и далёк от здоровья психологического, и это не считая абсолютной глухоты. Ему и без неё в анамнезе хватает диагнозов. — Ты меня вообще не слушаешь? — попытался в очередной раз заставить Бай Ижэня умолкнуть Му Цинфан, но тот не остался в долгу: — А ты не слушаешь доводов разума. Придумал себе какую-то ерунду, упёрся рогом, словно не ясно уже, что нужно возвращаться к материальному миру, где нужны деньги, а Синь Янму только наложницей твоей стать сможет, но нет! Женой взять хочу! — всплеснул руками Бай Ижэнь, которому любовь не затмевала рассудок. — И чудище это лохматое тебе жизнь по тому же поводу портит, дай ему уже по заднице!       Взметнулся полог шатра — не желающий больше присутствовать при разговоре Му Цинфан вышел вон, оставив своего хмурого воспитанника-ученика наедине с решившим не перебивать его Лю Цингэ. Скрутив руки на груди, тот в ответ на вопрос: «Что за дети-калеки?» — пояснил: — Я, Шэнь Цинцю и приёмный сын Синь Янму, о которой ты и так уже всё должен был понять. И если я доставляю проблемы цяньбэю в моменты приступов, то Шэнь Цинцю последние полгода — это просто песня, — взмахнул Бай Ижэнь рукой. — Ушёл из дома и возвращаться не хочет, с него хоть картину пиши — «Виноватый кот». При любой случайной и неслучайной встрече с цяньбэем аж пригибается к земле, прижимает уши к голове и драпает на Цинцзин. Смех один, — прицыкнул он, чем-то напомнив А-Ци, когда та делилась впечатлениями об этом же человеке со своим отцом.       Лю Цингэ, который, как, впрочем, и все остальные, не знал причину ссоры Шэнь Цзю и Му Цинфана, не ожидал услышать новое для себя имя: — Просто если мы двое хотя бы не желаем цяньбэю вреда и портим его жизнь несознательно, то Ло Бинхэ — это один из тех детей, которых больше всего боится взять на свой пик твой Учитель, верно я говорю, — обратился он к тому. — Что с ним не так? — не удержался Лю Цингэ от вопроса, поскольку проблемы Му Цинфана могли грозить не только ему, но и Шэнь Цзю, а взглянувший на него Бай Ижэнь насмешливо уточнил: — Помимо того, что в его глазах мир создан и существует для него одного? Ерунда вроде, кто из нас в детстве не считал себя центром мироздания? Некоторые и в сто годиков так думали, — непрозрачно намекнул он на Ван Иляна.       Уперев руки за спиной и чуть откинувшись, Бай Ижэнь задумался, поднял взгляд к куполу шатра. Бессильно выдохнул. Живой, пусть и усталый взгляд, как всегда, говорил о внутренней стойкости, которую сейчас в очередной раз испытывала жизнь: — Ло Бинхэ ещё ребёнок, цяньбэй верно сказал. Ему позволено злиться на абстракции.       Злиться на абстракции?.. — Именно, — подтвердил его негромкие слова горный лорд. — Нельзя жить, не принимая в расчёт то, что в мире помимо тебя существует множество людей и взаимосвязанных факторов, которые провоцируют цепочки событий. — И что вы собираетесь делать? — полюбопытствовал Лю Цингэ, услышав сказанное скорее в шутку, чем всерьёз: — Ну-у-у, ситуация сложная, но мы молимся.       Лю Цингэ сохранил равнодушие на лице, хотя в душе надулся. Вот так спрашиваешь, а тебя по носу щёлкают. Окликнутые вошедшим в шатёр адептом Цюндин горные лорды вышли прочь, так что пришлось последовать за ними.       На прощании с гостями он не задержался, уйдя сразу же за Юэ Цинъюанем, которому явно было нехорошо. Его оцепеневшее лицо, точно у выпившего вина ребёнка, со сжавшимися губами и ноздрями было бледно, а походка — замедленна. Так и не увидев Шэнь Цинцю, Лю Цингэ узнал, что в последний раз его видели входящим в Лотосовый флигель вместе с Юэ Цинъюанем, откуда тот вернулся на праздник в одиночестве.       Волнуясь, Лю Цингэ незаметно направился к Лотосовому флигелю.       Вокруг колыхалось море тьмы.       Чёрные ветви высоких деревьев качались от порывов налетающего ветра, и их широкие колебания напоминали прилив и отлив, словно Лю Цингэ находится под толщами вод. Отголоски затихающего торжества позади казались рокотом волн, разбивавшихся о каменистый берег безводной реки, по которой впереди с трудом плёлся Юэ Цинъюань, точно его одежда была насквозь намокшей и отяжелевшей, тормозящей шаги.       Лю Цингэ успел лишь увидеть, как он вошёл в Лотосовый флигель, но покачнулся на пороге, опёрся предплечьем о дверь, заскользил вниз, вваливаясь внутрь дома. Да что с ним? Он ранен?!       Вверх по ступеням крыльца! Двери распахнулись!       Откуда столько разлитой ци?..       Искажение!!!       Лезвие едва не чиркнуло по горлу! Чэнлуань выскочил из ножен! С дрязгом скрестился с Сюаньсу! Действовавший на чистых рефлексах Лю Цингэ даже не успел осознать происходящее, отразил удар, и ещё! С трудом!       Толчками исходящие от Чэнлуаня волны жара горячили тело и душу. Сердце меча жаждало крови. Жаждало битвы. Реванша. Победы! И бьющееся в ритм с ним сердце желало того же.       Лю Цингэ пятился, едва успевал выставлять блоки, пространство вокруг словно заволокло чёрным костровым дымом, клубилось по полу, ослепляло; вышедшая из-под контроля чужая ци обжигала кожу, вонзалась тонкими иглами, заставляла шипеть и хрипеть от боли, чувствовать ток собственной крови, чувствовать ток собственной ци, что рвала кожу, вытекая наружу потоками магмы, опаливала дотла, бурлила и вихрилась огненными смерчами в даньтянях, утягивала стремительно, до головокружения, до тошноты, до полной потери ориентации в пространстве и времени!       Лишь меч, лишь противник и оборвавшийся праздник — точь-в-точь как в Хунмэне, даром что тогда его бессмертный с гор Куньлунь спас, телохранителем Ляном представившись, даром что сбежать помог — этот нагнал. — Убью!!! — взревел он, видя перед собой лишь дым и огненную пелену, лишь хладный взгляд. — Хах. Ты-то?       Покачнувшись, занёсший над чужой головой меч Лю Бан подавился вдохом. Опустил взгляд:       Из живота торчало знакомое лезвие.       Бронзовое лезвие с узорами волн, чей дол украшали жемчужины, словно позвонки на хребте подводной твари.       Он моргнул. Покачнулся, заторможенно разглядывая торчащий из себя клинок: кажется… Так описывали один из десяти легендарных мечей, только как его называли?       Как же?.. Он ведь помнил, всегда помнил, ещё хотел спросить у Ли Сы, нет ли в казне Цинь иных мечей чудесного мечника из Юэ. Ведь этот принадлежал Цинь Ши-хуанди, а потом… потом после ограбления и сожжения столицы достался Верховному правителю юга.       Только у него ножны… были драгоценными камнями украшены, и неудобные совсем, совсем — Ши-хуан однажды даже, ха-ха! Меч вытащить сразу не смог, так и бегал, убегал от убийцы… Как заяц между колонн вихлял, Цзин Кэ дурак, конечно, сам, но тогда ещё Ли Сы чуть не в горло ранило, ох… Он потом своему Владыке по голове настучал, чтобы ножны сменил… Интересно, сменил? Вроде да, или нет, или у Сюань… су ведь они… чёрные… И мечу вообще… не п-подходят… Удобно зато. — Всегда мечтал увидеть тебя с Тайе в сердце, — прозвучал почти над самым ухом голос того, чья каменная поступь прежде заставляла людей падать на колени, потому что ноги не держали их. — Не помешай мне страж Лян в Хунмэне, Юй бы не умерла. И я бы остался жив.       Остался жив… Так ведь Ван Илян жив, его же так звали?.. Он так часто менял имена…       А Повелитель юга мёртв. Должен быть. Лю Бан сам велел гнать его из Хань, как зверя дикого, назначил награду за его убийство, а тот сам себе горло перерезал на берегу и в великую Янцзы рухнул. Живучая тварь — даже тогда не умер, кровью захлёбывался. Лишь когда его из воды вытащили и расчленили, подох, да и то не до конца — гулем обратился, нежитью речной…       И меч его, "Берег великой реки", из последнего владельца остатки души выпивший, собственную обрёл — приходившие бессмертные ему имя Сюаньсу дали, даруя вместе с новым именем новую жизнь, на пики Тяньгун забрали.       Лю Бан, сам захлёбываясь расплавленной бронзой, что текла из него вместо крови, попытался вытащить лезвие, но боль, пронзившая тело, стоило лишь древнему клинку вгрызться в плоть, ослепила. Силы покидали, а лезвие даже не окрашивалось кровью — та ручьями стекала по чужим рукам, лилась алой рекою на пол.       Ему терять в этой жизни нечего, он самого главного уже лишился, но какой позор будет, если его кровь единственная сегодня прольётся — и меч в руках вонзился в плоть даже не шелохнувшегося Верховного повелителя юга. Тот всегда таким был, с самыми страшными ранами в живых оставался, из любых сражений выходил, один против тридцати бился, живучий не по-человечески. Его хоть тысячей стрел и мечей пронзи — и то не умрёт.       Торопливые шаги наверху вынудили задрать голову.       Обмереть.       Пошатнуться, попятиться, на колени рухнуть!!! От вставшего в горле кома задохнуться. От боли в застарелом ожоге на месте умершего сердца зверем взвыть! Сегодня что, День поминовения усопших?.. Иначе почему на него смотрят глаза того, кого он уже оплакал? Ради кого поднял войска. — Ли… Сы? — Сюда!       Голос, незнакомый голос ребёнка, топот! Откуда дети? Они в ставке? В лагере? В Хуньмэне, в циньской столице, где они?! Ничего вокруг толком не разобрать, туман клубится, рвёт мироздание!.. — Они здесь, отец-наставник!       Мелькнул кинжал! Безжалостно выброшенный из рукава вернувшегося с того света Ли Сы, едва не вонзился в горло холодно сощурившегося Правителя юга! Водный занавес заклубился вокруг, утянул кинжал в свои глубины, где мелькали сорванные лотосы из обмелевшего пруда, вода вихрилась вокруг! Вихрилась безудержно!.. И расплескалась! Брызгами разлетелась вокруг! — Руки прочь от него, — раздалось сверху.       Окровавленный меч, пронзавший плоть Лю Бана, выскользнул из рук обомлевшего Повелителя юга, а тот, заломив руку за спину, с усилием вырвал из своего плеча ещё один кинжал, на сей раз достигший цели.       Ли Сы ранил его?.. Идиот!!! Лучше б сам спасался! Чудом живой — второй его потери сердце уже не выдержит!!! И!.. Его возвращения-то!.. Сердце не выдержит…       К ним бежали! От двери! По лестнице!       Монашеский посох пробил камни прямо на пути листопадом слетевшего с лестницы Ли Сы! Заставил его отпрянуть, начать зорко оглядываться в поисках напавшего, но увидеть лишь пожилого монаха — того самого буддийского монаха, что помог Лю Бану найти в себе силы для боя с Верховным правителем юга! — который ныне едва не рвал волосы на седой голове со словами: — Милостивый господин Ли, только вас тут не хватало! — Как причудлив мир. Вот уж кого не ожидал увидеть, так это советника Ли, — раздалось над ухом оцепеневшего Лю Бана, который от любимого взгляд оторвать не мог, о собственных ранах позабыв, а в следующий миг его толкнули к лотосовому пруду, толкнули, опустив сапог прямо на сквозную рану, вырывая из груди вой и глуша слова: — Этот господин милосерден. Меня по твоей воле расчленили, но ты найдёшь более лёгкую смерть.       Чётки слетели с шеи монаха, оплели полное бесконтрольно витающей в воздухе кострово-чёрной и дымной ци пространство мерцающей сферой!.. Белое сияние из глаз великого мастера было последним, что увидел Лю Бан — холодные воды сомкнулись над телом.       Холодные воды давили на грудь, смешивались с истекающей лентами кровью, пустые скользкие стебли оплетали трепыхающиеся руки и ноги неразрывными путами, а над поверхностью, над толщами вод, оставались двое:       Его любимый.       И заклятый враг.       Сияние, льющееся с поверхности, было столь нестерпимо, что вынудило даже под водой зажмурить глаза и не позволило увидеть, что покоится на хладном дне лотосового пруда.       Когда Лю Цингэ проморгался, сидящий подле Бай Ижэнь держал ладонь на его оголённом животе и направлял в неё целительскую ци.       Чт-то?..       Где он? В ушах словно прошла заложенность, и звуки обрели чёткость. Разве его уже не вылечили после боевого танца, или он уснул во время лечения, или?.. Протерев мокрое лицо мокрым рукавом, он аккуратно дёрнулся было, чтобы увидеть лоснящуюся розовую кожицу, которая напоминала о…       О чём?       Разве шисюн Юэ во время танца с мечами ранил его спереди? — Задет кишечник, — прозвучал спокойный голос Бай Ижэня, который, кажется, второй раз за день лечил рухнувшего на мокрый ковёр Лю Цингэ куда как с меньшим энтузиазмом, что не удивительно. — Сегодня поголодаешь, завтра-послезавтра будешь есть только жидкую пищу, в третий раз за день тебя лечить никто не будет. Подорожник выдам — и шуруй домой лечиться. — Подорожник?.. — выдавил из себя Лю Цингэ и закашлялся. Вода в нос попала. Он когда искупаться успел? — Конечно, подорожник. А что, раньше тебе помогало, — припомнил ему шибо Бай отроческую дурость. — Или ты взялся за ум и таким образом потерял возможность исцеляться словами «само пройдёт»? — Да?..       Детская тёплая ладонь отнялась от живота. — Тебе повезло. Жить будешь и, возможно, даже долго. Посиди немного, иначе по пути голова обязательно закружится, у тебя кровопотеря, — добавил он, но причин «везения» и в чём оно выразилось, не пояснил.       Собственноручно завязав нижнюю рубаху и кое-как запахнув цзянсу да поправив одежду, севший Лю Цингэ огляделся. В памяти царила дыра, наспех стянутая нитками с произошедшим на празднике боем и дорогой до Лотосового флигеля. Безэмоционально наблюдающий за ним Бай Ижэнь дал совет: — Скажи, а ты ведь хочешь жить долго, а, шиди Лю? — Конечно, — немало удивился Лю Цингэ подобному вопросу. — Коли так, запомни на всю оставшуюся тебе жизнь: что угодно делай, как хочешь изгаляйся, но не позволяй Юэ Цинъюаню извлекать Сюаньсу из ножен; не подходи близко, если он уже извлёк меч, а в моменты его искажения ци не пытайся помочь. И главное. Ты меня слушаешь? — Я внимательно слушаю, — хмуро уверил Лю Цингэ, глядя в непривычно мрачные глаза Бай Ижэня. — Не подходи к Юэ Цинъюаню близко, если вы находитесь в местах с повышенной концентрацией ци. Особенно в пещерах Единства душ. Особенно наедине. — Почему? — Много будешь знать, рано умрёшь, — только и сказал Бай Ижэнь, глядя спокойными глазами.       Сомневаясь в уместности своего вопроса, Лю Цингэ уточнил: — А сейчас я Юэ Цинъюаня могу увидеть? Или узнать, что произошло, — на что Бай Ижэнь произнёс: — Его искажение ци срезонировало с твоей духовной энергией, так что тебе помимо диеты показаны особые медитации. То же самое будет касаться Шэнь Цинцю, хотя его задело рикошетом от выплеска вашей энергии и он почти не пострадал. Юэ Цинъюаню же требуется длительный покой и помощь великого мастера Учэня.       Кажется, точно такой же ответ был дан Шэнь Цинцю, чей свистяще-шипящий от волнения голос раздался со второго этажа: — Почему? Что вообще произошло? — Милостивый господин Ли, — вновь обратился к Шэнь Цинцю подобным образом великий мастер Учэнь, явно находясь в сильном душевном волнении: — Прошу вас, не требуйте от меня ответов! Могу лишь сказать, что это последствие травмы, нанесённой духовной системе Юэ Ци во время обучения.       Две фигуры в зелёном и жёлто-оранжевом показались на лестнице.       Сжимающий в кулаке что-то неясное, от чего прищурившийся Лю Цингэ лишь кончик розовой ленты видел, сжавший плечи Шэнь Цинцю уточнил у обеспокоенного монаха: — Почему вы перепутали мою фамилию? Я всегда представлялся как «Шэнь», — на что самый древний из ныне живущих людей, в чьих глазах даже Ван Илян был молод, натужно рассмеялся, перед тем как искренне и неловко повиниться: — Шэнь, ну конечно же Шэнь. Простите этого старого монаха, — покачал головой великий мастер Учэнь. — Я знал столь много имён за свою жизнь, но столь мало душ, что порой путаюсь.       Осознавая, что дело в простой старческой забывчивости, когда пожилые люди начинают путать имена людей, Лю Цингэ успокоился было, но услышал рядом: — Я могу идти, отец-наставник? — Уже? — кажется, искренне расстроился великий мастер Учэнь, на что не заботящийся о чистоте песочных одежд, тканных золотыми рыбами, Бай Ижэнь отряхнул о те ладони и ответил: — Моя помощь больше не нужна. Позовите меня, когда Ван Илян начнёт харкать кровью, услышав, как вы обозвали его наследника. Я с удовольствием полюбуюсь на его выражение лица, но сейчас я чувствую его приближение и встречаться не имею ни малейшего желания. — Останься. Мне ещё понадобится твоя помощь, — попросил великий мастер Учэнь.       Покачав бритой головой и спускаясь по лестнице, держась одной рукой за поручень, а другой опираясь на посох, он услышал от идущего подле Шэнь Цинцю неловкие слова извинения: — Простите меня. Я был излишне резок, — когда грохнула дверь и по глади пруда гулко пронёсся голос Ван Иляна: — Чем этот непочтительный мальчишка, бродящий сам по себе, оскорбил и расстроил великого мастера?       Лотосы закачались на ряби вод, но великий мастер Учэнь замахал руками: — Это не стоит даже упоминания! Мне известно, что молодой мастер Шэнь остёр на язык, но он неизменно вежлив, и я могу понять, когда причиной его резких слов является желание оскорбить, а когда — его нрав. Сейчас он всего лишь волнуется о своём шисюне.       Окинув взъерошившегося Шэнь Цинцю недобрым взглядом с головы до пят, быстро прошедший мимо молчащих Лю Цингэ и Бай Ижэня Ван Илян потребовал: — Не докучай никому. Ты сегодня достаточно натворил.       Вынужденный подчиниться его воле Шэнь Цинцю почти с мольбой глянул на великого мастера Учэня, который пообещал: — С милостивым господином Юэ всё будет хорошо. Ему лишь стоит отдохнуть, я сейчас проведаю его снова, а ваш наставник подтвердит стабильность его состояния. Ступайте. Ну же, ступайте, милостивый господин Шэнь, вам и самому стоит дать отдых разуму.       Шэнь Цинцю кивнул и, рывком сбросив с плеча руку своего учителя, под лиственный шелест одежд стремительным шагом направился прочь. В это время проследивший за ним взглядом Ван Илян узнал от великого мастера Учэня о стабилизации состояния Юэ Цинъюаня и уже исцелённой ране Лю Цингэ. — Милостивый господин Бай в том помог, — не стал он забирать всю славу, но добился лишь слов, обращённых к своему ученику по вере: — Лорд Бай не перетрудился? — неясно, то ли всерьёз оскорбляя, то ли с сарказмом спросил лорд Цинцзин. — Надеюсь, подобная нагрузка не повредила вашей душе, — на что ему с самой вежливой и великодушной улыбкой ответили: — Отнюдь. И прежде, чем лезть в чужую душу, разберите хлам в своей, лорд Ван.       Не желая более находиться в обществе прожигающего его взглядом Бай Ижэня, Ван Илян извинился за то, что столь скоро покидает их. Нагнал Шэнь Цинцю у дверей и, схватив его за плечо, под сдавленное шипение уволок прочь. Достанется же ему за уход с праздника.       Едва не запричитавший вновь от этой картины мастер Учэнь на вопрос Лю Цингэ: — Вы беспокоитесь? — сказал иначе: — Я боюсь. Боюсь за них. Вы не понимаете происходящего, милостивый господин Лю, и в том ваше счастье. Эти двое, — горестно покачал монах бритой головой, глядя вслед Ван Иляну и Шэнь Цинцю. — Они уничтожат друг другу души, если продолжат находиться рядом. Нехорошо, очень нехорошо!.. И вы ещё, и милостивая госпожа Ци, ой! Доконаете вы этого старика, — запричитал он, подняв глаза к небу на словах: — Как хорошо, что хоть милостивая госпожа Юй в это не втянута. Иначе бы, ох нет!..       Всё качая и качая головой да вздыхая, словно кто-то умер, он отпустил Бай Ижэня наверх проследить за состоянием Юэ Цинъюаня, а сам проследовал в сторону пруда. Глядя на его колеблющуюся поверхность, где на мелких волнах качались нежные розовые соцветия, он лишь пуще расстроился. — В своё прежнее прибытие я спрашивал, как давно здесь растут лотосы, но мне никто не ответил. Разве прежде этот дом не звался Кипарисовым флигелем? Помнится, милостивый господин Фа, да пребудет его душа сейчас в более счастливом перерождении, даже написал на этих стенах стихи Ду Фу, как же они звучали?.. — «Кипариса крона, как балдахин, бросает тень веками, и сам он, наподобие дракона, стоит прямо, владычествуя над ветрами», — по памяти процитировал Лю Цингэ, которому довелось быть знакомым с Фа Циншанем в бытие того старшим адептом Цюндин.       Он слышал, как Учитель и шиму негромко обсуждали на кухне, мол, Юэ Цинъюань повелел стереть со стены сразу же, как только прочно установил власть на пике и переименовал дом старшего адепта Цюндин, повелев вырыть в нижнем зале пруд, вместо бывшего там прежде декоративного садика — модели мироздания с камнями, ручьями и бонсаем. — Травит себе душу, бередит раны… — бормотал сам себе пожилой монах. — Несчастное дитя, единожды ставшее врагом Небес. — Небо справедливо, — не согласился Лю Цингэ и заслужил очень странный взгляд. — Справедливо? — повторил за ним великий мастер Учэнь, и взгляд его выцветших от глубокой старости глаз был нечитаем. — Да, это правда. Небо бесчеловечно, оно не ведает жалости и сострадания, не ведает привязанности к смертным, а потому оно справедливо. Справедливость — понятие реальное, а не абстрактное. Лишь она демонстрирует любовь Неба к людям, небожителям и даже демонам. Однако Небо любит своих детей не только больше людей, но и больше небожителей, и ненавидит тех, кто причиняет им вред. — О чём вы? — не понял Лю Цингэ, но и услышанное не помогло осознать: — Тот, кто погубил сыновей Неба, не будет знать покоя ни в одном перерождении. Не будет ведать счастья. Небо будет из раза в раз возносить убийцу выше облаков, чтобы, рухнув оземь, тот страдал во сто крат сильнее, будет уничтожать всё вокруг, даровать, а вслед отбирать самое ценное. Небо мстит, и нет ничего страшнее Его мести.       Простившись с оставшимся в нижнем зале Лю Цингэ, монах, уже с трудом поднимаясь по лестнице, причитал: — Несчастное дитя, проклятое Небесами. Каждый раз возрождаясь в грязи, он поднимается выше облаков, но сгорает в свете единственного солнца. Несчастное дитя, губящее всех, кто находится вокруг, и приносящее муки тем более страшные, чем ближе к нему подойдёшь.

***

      Очнулся Юэ Цинъюань подле великого мастера Учэня. — Как вы, милостивый господин?       Хотел бы он в тот момент казаться сильным, но… — Мне дурно.       Это было самое короткое слово, отражающее то, насколько ему было плохо, тошно, тянуще-противно и просто устало, раздражённо!.. Болело всё: ломило все мышцы разом, кости, как при простуде, тянуло связки, словно он надорвал каждую из них, в голове пеклó, хотелось разрыдаться! Хотелось разломать всё вокруг, заистерить, убить кого-то, закричать и рухнуть без движения! Так плохо!..       Едва не хныча, словно малое дитя, Юэ Ци лежал, тяжело и шумно дыша в подушку, чтоб не сорваться, когда великий мастер Учэнь подошёл к нему и, сев подле, опустил на взопревший лоб сухонькую руку. Тёплая ци укутала мягким одеялом, в которое хотелось закутаться по самый нос и, свернувшись клубком, уснуть.       Вместо этого старающийся взять себя в руки и не подавать вида, насколько же ему плохо, Юэ Цинъюань предположил самое очевидное: — Сюаньсу опять вышел из-под контроля? Если бы я только знал, как с ним совладать, как его волю подчинить… — Милостивый господин Юэ, — покачал головой великий мастер Учэнь, держа руку на его лбу. — Я уже говорил вам однажды, говорил после победы над Тяньлан-цзюнем — это не Сюаньсу отторгает вас, это вы отторгаете Сюаньсу. Вы не желаете принять его.       Юэ Цинъюань не удержался и, лёжа с распахнутыми глазами, перевернулся на спину, глядя в потолок, прошептал: — Вы знали, что лезвие Сюаньсу в крови? — Тише, тише… — Оно в крови! — судорожно шептал Юэ Цинъюань. — В крови…       Даже сквозь смеженные веки Юэ Цинъюань видел!.. видел, он видел, он не хотел! Не хотел знать, помнить, видеть!!!       Свою кровь на лезвии меча. — Всему виною ваш Учитель, — вновь взялся за старое великий мастер Учэнь. — Не запри он вас в пещерах Единства душ, не искалечь он вашу душу!.. — Учитель тут ни при чём, — мотал головой Юэ Ци, но великий мастер Учэнь сидя затопал ногой, лицо его страдальчески исказилось. — Искажение ци тяжко переносится нашими душами, — повторил он свои старые слова. — Обычно заклинатели находятся в подобном состоянии считанные мгновения, порою немногим дольше, но никогда дольше времени горения палочки благовоний. Вы находились в подобном ужасном состоянии ровно год. Год! Год!!! Год в искажении ци! — неистово закричал мастер Учэнь и, будучи не в силах дальше сидеть, встал со своего места, забродил по комнате, хромая и опираясь на посох.       Юэ Ци отвернул голову. — Год, — повторил монах тихо. — Ваша душа год терзалась памятью прошлых перерождений, переживала каждую из жизней и смертей вновь, не ведая ни мгновения покоя.       Взглянув на его опечаленное лицо, Юэ Ци впервые тихо спросил: — Это ведь вы просили Учителя за меня, да? Я прав? Вы просили выпустить меня из пещер Единства душ и отправить на бой с Тяньлан-цзюнем. — Это была единственная возможность вызволить тебя, мальчик мой, — покаялся великий мастер Учэнь, и его ласковое обращение заставило душу потеплеть. — Если бы я только узнал о постигшем тебя несчастье раньше, если бы только твой Учитель не был столь упёрт в своей безумной идее!.. Твоя душа не пострадала бы столь безвозвратно.       Душа не пострадала бы… Его Учитель сотворил слишком многое в своей жизни, навредил слишком многим, но ему… — Что теперь уж об этом говорить, — негромко произнёс Юэ Ци, которого охватила апатия. — Учитель лишь хотел помочь мне приручить Сюаньсу. Он думал, что поступает верно.       Однако с ним не согласились.       Нахмурившись и посуровев, великий мастер Учэнь изрёк: — Он отдавал себе отчёт в том, что творит. Вместо того чтобы помочь, твой Учитель намеренно навредил тебе. Он разбередил твои душевные раны, посыпал их солью, втёр в них жгучий перец, и твоя душа, не прекращая, корчится в судорогах.       Покинув его покой, великий мастер Учэнь молчал, но заставляющий себя не спать Юэ Цинъюань сквозь шум в ушах различал: — Это не домыслы, Ижэнь-эр. Говорят, и верно говорят, что искажения ци приводят к изменению личности. В том нет ничего удивительного, ведь личность не есть душа. Переживая искажение ци, человек приобретает те черты личности, что были свойственны ему в прошлой жизни, перенимает страхи и страсти… Теперь даже мне неведомо, сохранилось ли в том, кого зовут Юэ Цинъюань, хоть что-то от мальчика по имени Юэ Ци. Способен ли его ещё узнать тот, кто знал Юэ Ци в детстве? — А меч? — Как можно взглянуть без страха и отвращения на оружие, которым в прошлой жизни совершил самоубийство ты сам и та, кого ты любил? — озвучил его страх великий мастер Учэнь. — Как можно смотреть, как с лезвия вечно стекает ваша с ней кровь?       Новый вздох сменился диковинными и слабо осознаваемыми сквозь дремоту речами: — Каждый раз извлекая Сюаньсу из ножен, Юэ Цинъюань словно переживает свою прежнюю смерть, от подобного его жизненный срок сокращается. Сюаньсу, как и многое древнее духовное оружие, как и Гункэ, обрёл себя через людские страдания и боль, через сотни им убитых, через реки пролитой крови, вместе с той кровью впитывая человечью ци и обретая собственную душу. Истинное духовное оружие, древнее, то, что не ковалось намеренно, пробуждается со смертью тех, кто был бесконечно дорог его владельцу, тех, чьи образы его владелец хранит в своей душе. Древнее духовное оружие тем страшно и прекрасно — его невозможно подчинить никому, кроме бывшего владельца. И Глава школы это знал. — Вы хотите сказать?.. — Я не хочу сказать, я прямо говорю, — звучало непреклонное. — Сюаньсу сам избрал Юэ Ци, узнавая в нём своего прежнего хозяина, но тот не смог вынести тяжести обладания им, не смог вынести непережитой боли, поэтому отверг меч, а духовное оружие подобного не терпит, и Глава школы решил по-своему помочь им. Пробудить память прошлого в надежде на преемника, которому не будет равных, но на деле толкнул всех нас в Бездну. — Школа Цанцюншань может пострадать?       Затянувшаяся тишина всё глубже погружала в свою трясину, так что хрупкий детский голос доносился как из-под толщ воды: — Отец-наставник, не молчите. Хуже нет, когда ничего не ответит тот, кто всё знает.       С тяжёлым вздохом великий мастер Учэнь сжалился: — Все могут пострадать, не только ваша школа. Однако я боюсь, что для детей «Цин» жизнь может быстро и плохо закончиться.       На том сознание померкло.       Лишь яркий свет ледяного колеса луны пробудил его ото сна. Заставил сползти с кровати, прищуриться, вглядеться в её облик.       Спускаться по лестнице было тяжело. Ничего внизу не напоминало о произошедшем, ведь Юэ Цинъюань ничего и не помнил. Бессильно лежал на краю лотосового пруда, болтая рукой в прохладной воде и скользя ленивым взглядом по мокрому полу и коврам, разбросанным вокруг бутонам, по стене, где некогда были писаны стихи Фа Циншаня. Юэ Ци помнил времена, когда это место звалось Кипарисовым флигелем.       Он помнил, как светлый вечер в кантонском уезде Цинъюань плавно перетекал в закат: золотой ворон-солнце — единственный оставшийся в живых Сын Неба — приближался к горизонту, чтобы опуститься отдохнуть в Янчжоу на дерево Фусан. Как угасал свет солнца, что озарял алым блеском верхи деревьев Бронзового леса, как по небу тянулись облака, чуть подцвеченные жёлтым сиянием.       Как Фа Циншань всё ниже шёл ко дну Жемчужной реки, а сидящий на обрывистом берегу Юэ Ци любовался закатом и думал: какая грустная красота!       Тонкий серп месяца выплывал из-за демонического леса на том берегу, прекрасный и печальный. Лунный свет лился сквозь тонкое сквозистое облачко, мерно журчала река, один-два светлячка тускло мерцали в водной траве, пока подводное течение уносило обгладываемое водными демонами тело старшего адепта Цюндин вдаль к Южному морю, а Юэ Ци со светлой радостью любовался, как тёмные облака понемногу тают в рассветных небесах и становятся всё светлее. Кажется, в какой-то поэме сказано о них: «Цвет, исчезающий на заре…» Юэ Ци был так глубоко взволновал!       В подобные минуты поэты слагают стихи.       Бывший нищий и раб стихи слагать не умел, поэтому он, подперев подбородок рукой, продолжал безмолвно любоваться, как белеют кроны, слегка озаряясь светом, а тронутые пурпуром облака тонкими лентами стелются по небу; наслаждался очарованием природы, чужой долгожданной смертью и тишиной.       Чу! Вблизи раздался плеск! Юэ Ци вскинул голову! Рыба играет? Нет, слишком громко для рыбы, тогда… вёсла? Кто захочет порыбачить в демоническом лесу, где открыт разлом в иное царство? Нет, это не вёсла и не рыба — звук шёл из-за спины.       Заклинатель обернулся — взгляды встретились.       Затуманенные усталостью, но вместе с тем полные досады и злости женские глаза, не столько они приковывали взгляд, сколько посиневшие губы на бледном, почти нежно-голубом круглом лице. Дрожащие от холода, посиневшие губы с фиолетовым подтоном — прежде Юэ Ци видел такой оттенок только у соцветий голубых лотосов в храмах Манджушри, бодхисаттвы победы духа над чувствами.       Едва дыша, едва различая знакомые черты лица, он, скрывающийся под личиной, которую в будущем назовут Полуночником, положил руку на согнутую в колене ногу и обратился к той, с кем уже не первый год наслаждался густыми облаками и щедрым дождём: — Ты давно тут?       Стоящая по середину груди в воде Юй-нян, словно лотос, возвысившийся над гладью вод, разомкнула лепестки губ и со свойственной ей угрюмой дерзостью произнесла: — Мудрые говорят, если долго сидеть на берегу реки, можно увидеть, как однажды вниз по её течению проплывёт тело врага. Вы засиделись.