Беззвучный режим

      За всем произошедшим Лю Цингэ и не заметил, что уже наступил канун Нового года.       Праздник сулил неделю официальных выходных у адептов, но каникулы учеников начались за неделю до праздника, благодаря чему дети получили возможность отдохнуть, в то время как взрослые в предновогоднем угаре носились с кипами отчётов за весь год, тонули в вале внезапно возросших ночных охот, с которых возвращались взмыленными, да и не удивительно — тёмных сущностей как магнитом тянуло к местам вспышек народного веселья.       На пиках Тяньгун ученики всех возрастов развлекались как могли: «ходили по белому льду», строили снежные крепости, играли в «Поймай за хвост дракона», где собирались паровозиком и первый в получившейся цепочке ловил последнего. Кто-то то и дело падал в сугробы, утягивая за собой остальных, начиналась куча-мала, тут же находился умник, который первым бросал в соседа снежок, а дальше всё перерастало в снежную битву.       Дома и ворота, беседки и даже деревья пышно украшались, косяки дверей традиционно увешивали посеребрёнными ветвями ивы, чтобы уберечь жилища от злых духов. Шиди Лю Цингэ этой ночью пробрались на Цинцзин и, по деревенскому поверью, повесили над входными дверьми общежития бараньи головы, а под окнами — тушки мёртвых куриц. Смрад к утру должен был стоять по всей общаге, несмотря на крепкий морозец, и книжникам пришлось проветривать комнаты.       Не прошло и полдня, как те встали на след шутников и, вооружившись дохлыми курицами, направили свои стопы к пику Байчжань, где разразилась битва века. Лю Цингэ наблюдал за творящимся с стороны, не видя смысла вмешиваться. За мечи ни одна из сторон и не думала хвататься, обходясь подручными средствами убиения, то бишь птичьими тушками и снежками, толчками в сугробы да снегом за шиворот.       К счастью или сожалению, это собравшее толпу праздных наблюдателей зрелище было прервано Ван Иляном, которому донесли о том, что его подопечные «Дохлыми курями колотят по щекам да седалищным мышцам тех-то и тех-то прямо у всех на виду». Несмотря на возмущение: — Вы всерьёз хотите, чтобы я шёл и разбирался с курицами?! — «дохлых курей» и так запаренный от предновогодней суеты Ван Илян конфисковал лично.       Схватив букет из лишившихся оперенья птиц за тощие шеи, он уже хотел было вернуться на Цинцзин, чтобы пустить несчастных в суп, но подоспевший Учитель куриц попросил оставить и пообещал, что мокрые снутри и снаружи, краснющие и довольные донельзя провинившиеся ученики к Новому году приготовят пику Цинцзин праздничное блюдо в качестве извинения. Сам Ван Илян, посчитавший поведение особо отличившихся и боевитых из своих учеников недостойным, велел им оправляться на ту же кухню, где, по словам участвовавшего во всём этом веселье Хэ Сина, парни быстро скооперировались.       В первый день после Нового года девы Сяньшу по народной традиции собирались гадать: убрать комнату, поставить перед отверстием печи полный воды котелок и опустить на воду ложку. Затем помолиться и провернуть ложку в воде. Когда ложка перестанет вращаться, девушка должна будет взять старое зеркало, убранное в парчовый мешочек, две парчовые ленточки и пойти в том направлении, куда укажет ручка ложки, а затем тайком, чтобы никто её не увидел, подслушать чужие разговоры.       Первая услышанная фраза должна будет стать её предсказанием на этот год — и парни с обоих пиков собирались расположиться во всех направлениях вокруг Сяньшу, чтобы стать теми самыми «предсказателями».       В то же время тучи резвящейся детворы катались на горках, которых в горах Тяньгун было навалом, за самыми экстремальными спусками следили старшие ученики, уже получившие мечи и способные поймать улетевших за шкирки в полёте. Примерно то же самое делали некоторые экстремалы-адепты с разных пиков: запаслись нартами и ухайдокали на самые высокие и крутые горные склоны, чтобы, спустившись оттуда в полный рост на полной скорости, вихляя между деревьями и поднимая пургу, вылететь в пропасть! Тут наступал самый ответственный момент: сделав акробатический трюк в воздухе, заклинатель должен был приземлиться точнёхонько на свой висящий в небе меч. По меркам Лю Цингэ, на хребте Тяньгун были не то чтобы слишком пологие, но довольно скучные спуски, поэтому он предпочитал так кататься в Северных пустошах, хотя к знакомым пару раз присоединился.       Иные его шиди и некоторые другие ребята — не «мерзлявые книгочеи» с Цинцзин! — развлекали себя традиционными, но оттого не менее необузданными танцами Обливания ледяной водой. Словно мало было ударившего в ночь лютого мороза, обнажённые по пояс мужчины и юноши устроили полноценное традиционное представление: под бой барабанов и шальную мелодию пипы носились по главному полигону Байчжань, обливая друг друга стылой водой с ног до головы, громко крича и хохоча, резвясь и веселясь. Пожалуй, практически нигде, кроме школы Цанцюншань, этот танец не сохранился: один из прошлых императоров запретил его из-за чрезмерной дикости. У них же к полудню полигон покрылся коркой гладкого, как стекло, льда, и туда повалили толпы желающих поотбивать коленки, локти и копчики.       Участвовавший в представлении сам и для согрева окатившийся ведром кипятка Лю Цингэ наскоро высушил волосы на кане, укутался в привычные по зиме ватные штаны, внешне не отличавшиеся от обычных, набросил поверх формы и меховой безрукавки подбитый песцом изнутри полушубок — морозы в горах и правда лютовали — закрыл уши наушниками-эри из такого же меха и, сунув ноги в унты, направился на Цинцзин.       До него дошли шёпотки о том, что на рассвете дня, когда он сам передавал Инъин Кормилице, в Бамбуковую хижину срочно вызывали Му Цинфана. Что прежде оттуда доносились плач и вопли, а потом встретивший целителя на пороге Ван Илян долго бродил по крыльцу. Лишь несколько вынужденно посвящённых знали о том, что на самом деле Шэнь Цинцю чудом вытащили с того света, пытаясь вновь запустить сердце, что едва не поседевший при проверке его пульса — пульса, которого просто не было! — Му Цинфан с ног сбился, а сам Лю Цингэ тогда же, едва вернувшись из Янчжоу и успев лишь немного воды выпить, по его наводке направился за демоническими травами к обрыву Бездны, лишь бы на и так подорванном здоровье Шэнь Цзю не сказалась та короткая прогулка к мосту Мёртвых.       Не так давно его просили наполнить своей ци четыре камня духа, и теперь, видя их полностью опустошёнными в серьгах Шэнь Цзю, Лю Цингэ мог лишь повторить подпитку. Кажется, тем он окончательно истощил резерв и вместо того, чтобы подежурить у чужой кровати, как сам напросился, уснул на полу, держа пальцы на чужом запястье и следя за слабым пульсом. Позже его сменила Ся Фэй.       Благодаря быстро оказанной помощи уже к утру следующего дня Шэнь Цзю пришёл в сознание, а ещё через двое суток вернулся к работе, как ничего и не было. Ну и хорошо. Замечательно.       Лю Цингэ было спокойней смотреть на него таким — усталым, колючим и вредным — чем мёртвым.       Лю Цингэ думал, что сам от разрыва сердца умрёт, когда увидел осунувшееся лицо без кровинки.       Сейчас всё вроде как осталось позади, он направлялся к Библиотеке, где полностью восстановившийся Шэнь Цинцю разбирался с последними делами; путь лежал сквозь бамбуковую рощу. Прямо посередине тропинки была накатана узкая и длинная ледяная дорожка, по отношению к которой можно было легко судить, кто по праву носит шпильку в причёске, а в ком ещё играет детство.       Заприметивший её Лю Цингэ лихо проехал по льду, красиво соскочив в конце, когда за спиной послышались голоса. — А я говорю, большинство праздников в Янчжоу всегда финансировал клан Ян, но отдельные из них — клан Лю, — уверенно вещала шиму. — И новогоднее торжество они не спонсируют, а вместо него — Праздник фонарей, до которого ещё две недели! — Значит, в этом году появился повод, — с пониманием дела произнёс Учитель, и ему вторило: — О-о, безусловно, я даже знаю, как этот «повод» зовут.       Привычно неторопливый голос с насмешливыми нотками заставил прислушаться: — Видели бы вы, какими глазами шичжи Лю на меня смотрел в то утро. О, мне отныне стоит опасаться за свою жизнь!       Послышался всеобщий смех. Отбежав подальше по тропинке за заслон бамбуковых стеблей, Лю Цингэ оглянулся, чтобы увидеть неспешно гуляющую компанию из Учителя и шиму, уже сменившего тему разговора Ван Иляна и идущей как никогда близко к нему молчаливой княжны Саният. У обоих горных лордов мыслей прокатиться по льду явно даже не возникло, княжна вовсе обошла травмоопасное место стороной, но тут раздалось: — Смотрите, как я могу!       Взяв разгон, Госпожа-основательница Сяньшу прокатилась до конца, присела для пируэта!.. — А-ай!       Подхвативший её — запутавшуюся в собственных ногах — и не позволивший упасть лорд Байчжань со смешком отметил: — Я ждал журавлика, — на что его жена самым проникновенным тоном поведала: — Журавлик был. Ты просто моргнул в тот момент — не надо моргать.       Миг, снег посыпался за белый ворот!       Подскочив, Учитель пытался вытряхнуть тот, крича: — Прижучу, гуй, Чжили! Спина теперь вся мокрая будет! — и попытался было ухватить жену за подол шубки из чернобурки, но безуспешно. — Не догонишь! Не догонишь! — кричала вслед шиму и, заливисто хохоча, побежала в рощу по свежим сугробам.       Ломанувшийся вслед за ней горный лорд не сразу догадался, что обидчицу можно обстрелять. Бой снежками стремительно разгорался. Тем временем лорд Цинцзин был символично одет в распахнутую тончайшую шубу из соболя, поверх которой наброшен шёлковый дасюшэн. Мороз его не смущал: холода Ван-шибо не чувствовал, в отличие от своей жены. Встав в тени заснеженного бамбука, они о чем-то начали беседовать, Ван Илян бережно держал мёрзнущие женские руки в своих, согревая теплом и порой игриво спускаясь ниже к запястью, в ответ на что княжна Саният неизменно пыталась благонравно высвободиться, при этом мимолётно и чарующе улыбаясь, так что на украшенных румянцем щеках распускались ямочки-цветы, а Ван Илян «прекращал фривольничать» и продолжал прежние целомудренные ласки, пока вновь «случайно» не касался косточки на запястье.       Не обрывая при этом уже свой тихий-тихий разговор, они выглядели донельзя довольными.       Бах!       Снежок разбился о лицо Ван Иляна.       Лю Цингэ рефлекторно втянул голову в плечи. Неторопливо проведя рукой по виску и собирая снег, чтобы резко стряхнуть его, повернувшийся Ван Илян возвестил: — Кто напился храбрости?       И быстро найдя взглядом лучшего друга, изогнул бровь. Лорду Байчжань в скорости реакции было не занимать: — Это она! — быстро сдал он с потрохами виновницу произошедшего, на что та возмущённо ахнула: — Предатель!       Загребнув снег, Ван Илян с хрустом двумя руками смял снежок, многообещающе улыбнулся нервно хихикнувшей подруге и предупредил её: — Береги голову.       Размах!       Бах!       Снег разбился о качнувшийся ствол бамбука! Взвизгнувшая и расхохотавшаяся шиму уносила ноги, по пути лепя оружие! Горные лорды на пару готовились её обстрелять, идя по следу внагибку и загребая снег сапогами. Глядя на снежную битву величайших заклинателей Поднебесной, тихарящийся Лю Цингэ подумал: вот все ворчат, что поколение «Цин» слишком юно, но ведь в принципе после смены горных лордов ничего существенного не изменится.

***

      Стоя возле жаровни и грея руки, Шэнь Цзю из окна наблюдал, как кучка младших учеников бесилась и, наломав куски бамбука, бросала их в разведённый поодаль от зданий костёр — бамбук взрывался, словно выстреливал, пробуждая воспоминания о том, как Шэнь Юань в малолетстве с такими же, как и он сам, дурнями мастерил пугачи, чтобы получился хлопок. Было весело и… громко — что бы это слово ни значило.       Грудь Шэнь Цзю драло от кашля и порой совсем слабо, но ощутимо поднывающего сердца, от болезненной зависти и коробящего чувства обиды.       Ему тоже хотелось покататься с горок — в детстве работорговцы не подпускали их близко к горам, а в городах подобные забавы были доступны лишь детям свободных. Он тоже хотел налепить снежков и швыряться ими, но в детстве крохи тепла были драгоценны, и морозить руки самому себе являлось безумством. Ему тоже хотелось потрюкачить на нартах и мече, но, при его проблемах с координацией и чувством равновесия, он лишь рассмешит всех вокруг или убьётся. Хотелось построить зимнюю крепость и взять штурмом вражескую. Поиграть в догонялки среди сугробов или в слепую рыбу, где водящему завязывали глаза, а он должен был поймать других игроков. Хотелось даже слепить снеговика.       Ему хотелось этого в детстве. Хотелось сейчас. Одинаково сильно — недостижимо.       Достаточно порадоваться тому, что он всё же проведёт нынешний Новый год по-человечески, а не в лазарете с обморожением и воспалением лёгких или не в палате реанимации. Для него это уже повод радоваться. Может, он даже отвлечётся от работы на салют. Да. Покинув тёплые стены Библиотеки, где приходилось разбираться с последними документами и ведомостями, на вопрос подоспевшего к нему на ярусе ниже, всего запыхавшегося и разрумянившегося Хэ Сина: «Шэнь-сюн, давай с нами в чуйвань», — он лишь мотнул головой.       Понаблюдал за тем, как, вооружившись палками, иные ребята гоняли по вытоптанному плацу мяч, играя в эдакий хоккей на минималках. Глухому в командных играх не место. Это не поло, где конский топот голоса глушит. Это… другое. Привычное. То, от чего сердце на миг остро заныло, хоть и не должно было. — У меня ещё остались дела, — насколько возможно мягко произнёс Шэнь Цинцю, начав глубже и размеренней дышать, как ему рекомендовали, и убрав все эмоции с лица. Без веера то ощущалось голым, но веер зимой ни к месту.       Недолго попытавшись его уломать, Хэ Син в итоге вернулся к другим игрокам, которым едва ли требовалась в команде обуза, а старший адепт направился дальше — у него и правда было достаточно работы. Если получится забыться в ней, все эти глупые мысли уйдут сами.       Проходя сквозь заснеженную бамбуковую рощу и глядя себе под ноги, в один момент он осознал, что вокруг никого, и замер. Нерешительно скосил глаза. Снег ярко искрился на зимнем солнце. Снег был мокрым и легко стаптывался под ногами, а значит, снежки из него лепились столь же просто. Обернувшись и убедившись, что вокруг точно никого нет, Шэнь Цзю стянул варежку, а следом загрёб немного снега. Смял между ладонями. Три года назад он попадал в середину дерева с первого раза. Интересно, сумеет сейчас так же метко попасть в ствол бамбука?       Уже начав было замахиваться, чтобы метнуть снежок, Шэнь Цинцю замер. Что он творит?.. Снежок выпал из руки прямо под ноги, поспешно одетые варежки окутали мехом успевшие озябнуть руки. Глупости.       Он уже не ребёнок. Более того, он — старший адепт Цинцзин — должен вести себя серьёзно. Пора прекращать мечтать о детских играх и тратить попусту время.       Лучше уж тогда подумать, может, и правда праздничную ночь где-нибудь провести? Отметить.       Во время последнего осмотра Му Цинфан пытался его уговорить отметить Новый год вместе с ним и Синь Янму в Кантоне, но Шэнь Цзю отказался. Он… Он не хотел в Кантон. Правда. Сильно. И вовсе не из-за осунувшегося прямо на глазах Му Цинфана или госпожи Синь, а… там должен быть тот мальчик. Ло Бинхэ. И после сердечного приступа с тем купированным искажением ци его по неясной причине очень, очень не хотелось видеть.       Оставив на крыльце поместья Акации подарки для них и убежав, как нашкодивший ребёнок, Шэнь Цзю теперь винил себя в том отказе и раз за разом проматывал произошедшее в голове, раз за разом, пока не начинало тошнить от самого себя.       Ну уж нет. Коли отказался от приглашения под предлогом работы, вот и работай.       А все вокруг обсуждали, где и с кем будут отмечать: те, кто мог, планировали вернуться к родителям или встречать праздник с жёнами да детьми, но те, у кого семьи не было, вовсю арендовали павильоны и залы в винных и чайных лавках на вечно весёлой и пьяной Кривой аллее у подножия Цанцюншань, а то и в Лояне или иных крупнейших городах Поднебесной. Те, кто не мог себе подобного позволить, планировали отмечать прямо на Цанцюн: остающийся народ уже вовсю обсуждал праздничное меню и программу веселья, кто будет запускать фейерверки, где будут ставить столы и какими группами спустятся в город. Уже было известно, что город навестят вольные артисты. Кормящиеся с щедрых гонораров и уже получившие предоплату, они разбили на окраине города свои палатки и готовились к выступлению, собирая толпы городской детворы.       К сожалению, это не могло сравниться былыми забавами. Грандиозные карнавалы и фестивали перестали существовать после восстания Ань Лушаня, и Шэнь Цзю их ни разу не застал. Ни у императорского двора, ни у местного правительства не было средств на столь расточительные развлечения, а раньше… Старейшины с удовольствием рассказывали, что в прежние времена в Чанъани существовала улица, полностью трансформированная в одну сплошную огромную арену развлечений. Вдоль неё тянулись деревья вишни и граната, вязы и лжеакации, а мимо шли передвижные платформы до пяти этажей в высоту, которые тянули за собой лошади или быки, накрытые тигриными шкурами или экипированные в виде слонов или носорогов. В основании платформ находились повозки, украшенные разноцветными шёлковыми тканями так, что это напоминало горы, на уровне глаз выполнялись разнообразные представления, а на вершине находились богато одетые музыканты, которые исполняли номера на протяжении всего пути.       В придворной театральной школе «Грушевый сад» обучали артистов и учёных зверей для столь крупномасштабных выступлений с платформами, колесницами и «сухопутными лодками», боевым искусством и цирковыми номерами. Дрессированные слоны, исполняющие танцевальные номера с поклонами, ручные носороги, прекрасные музыкантши, распевающие песни и водящие хороводы, учёные с приветственными речами — всё вместе это представляло собой величественное зрелище!       В прежние времена подобные всенародные празднования проводились ежегодно, один император давал представления каждые семь месяцев, но рекорд установила У Цзэтянь, при которой прошло семнадцать фестивалей! Госпожа-основательница Сяньшу с ностальгией рассказывала о том, какие это были грандиозные зрелища, — она не пропустила ни одного, давая себе волю веселиться вовсю.       Последний карнавал прошёл в честь празднования восстановления Чанъани, которая была разрушена за год до восстания Ань Лушаня, и с тех пор ничего подобного не проводилось.       Не существовало больше столицы.       Чанъань погибал уже давно.       Большая его часть была разрушена в результате неоднократных грабежей, сопровождавших пресловутое восстание Ань Лушаня: сначала город был оккупирован войсками мятежника, затем захвачен правительством Тан и союзными войсками, позже — Тибетской империей, а около двадцати лет назад на него приступом пошёл один из сильнейших генерал-губернаторов, желая отомстить Чжу Вэню за поруганную честь своей жены. Тогда ситуация накалилась настолько, что этому уроду-насильнику, жаждущему трона, пришлось насильно переселять правящего императора в Лоян, подальше от границы.       Так, некогда цветущая столица, до нынешнего года она стояла полуразрушенная, пока на днях Чжу Вэнь, ещё прежде ставший регентом при императоре и потому затеявший кампанию против княжества У, не приказал снести в Чанъани все оставшиеся городские здания и перевезти строительные материалы к Лояну, который вновь стал столицей и куда было велено перебраться жить Сыну Неба. Местные жители и весь императорский двор вместе с ним также были вынуждены переехать в Лоян.       Так один из древнейших городов, величайшая мировая столица, заложенная при первом императоре Хань подле сожжённого дотла сердца империи Цинь и в годы расцвета вмещавшая население более чем в миллион жителей, была разобрана по камушку. Даже грандиозный дворец Вэйян — роскошная резиденция всех прежних императоров, выстроенная ещё при Лю Бане его другом детства и советником Сяо Хэ, в те годы вмещавшая лишь несколько палат, арсенал и кладовую, а при будущих поколениях в десять раз превзошедшая по размерам Запретный город последней правящей династии, на экскурсиях в котором бывал Шэнь Юань, — в нынешний год превратился в руины.       И Шэнь Юань помнил, когда он единственный раз в жизни побывал в Сиане — крохотном провинциальном городишке, расположившемся в одном из бывших кварталов уничтоженной Чанъани, — увидел от былого величия лишь две ветхие пагоды… И больше ничего.       Так на его глазах с лица земли была стёрта величайшая за все эпохи столица Поднебесной.       И Шэнь Цзю уже знал — на ближайшие эпохи, пока внимание к себе не прикуёт Пекин, центр государства переместится в Кайфын.       Несмотря на свой почтенный возраст, неизменная резиденция Чжу Вэня ничего не унаследовала от славы и блеска прежних династий — однако Кайфын был близок к Лояну, располагался на стыке Хуанхэ и Великого канала, служивших двумя из трёх крупнейших артерий страны. Он неконтролируемо разрастался, был дорог для жизни и тесен, здания в нём лепились друг к другу. Узкие улицы с переулками переплетались змеиными клубками. Уже неоднократно велись разговоры о перестройке города, чем Чжу Вэнь и собирался занять полчища безработных нищих.       Вовсе не метафорично близящийся перенос в Кайфын столицы был политически, экономически и культурно обоснован, что, однако, не мешало интеллигенции и богеме отдавать предпочтение живописным юго-восточным землям княжества У: Янчжоу и Нанкину, Ханчжоу и Гусу. Противники политического режима, в свою очередь, переселялись на южный берег Янцзы, где готовые вот-вот отколоться от империи провинции скрепляла власть школы Цанцюншань.       Думая над тем, как обернуть произошедшее в нынешнем году выгодой в будущем, он ступал сквозь белоснежную бамбуковую рощу, когда заметил сбоку активность. Дети, что ли, устроили снежную бит… это не дети.       Нога поехала на льду!..       От разбитого затылка и очередного праздника на медицинской койке его уберёг Лю Цингэ — однажды Шэнь Цзю к этому привыкнет и начнёт воспринимать как должное, но пока что он только неуклюже встал ровно и, одёрнув одежды, уже хотел было сам обратиться к так вовремя оказавшемуся в нужном месте другу, но его опередили, задав вопрос сразу и без предисловий, приветствий и шанса на раздумья: «Где ты собирался праздновать Новый год».       Шэнь Цзю сощурился. А этот вопрос точно требует ответа? — Я ещё не задумывался. А у шиди Лю есть предложения? — скорее в шутку ответил он и, наслаждаясь чужими красными — конечно же от мороза! — щеками, осёкся, когда ему в лоб предложили: «В Янчжоу будет небольшой праздник в честь прекращения осады. Не такой масштабный, как в Лояне и даже здесь, но всё равно…»       Сбоку вовсю резвились горные лорды и госпожи. Шиму И валяла Ци-шишу в снегу, бросалась снежной позёмкой, улыбалась во весь рот и наверняка смеялась, одновременно уворачиваясь от атак Ван Иляна. Тот сидел прямо в сугробе и ловил снежки, которые ему перебрасывала стоящая за заслоном бамбуковых стеблей и разрумянившаяся, с ярко сияющими глазами, княжна Саният. До неё ответные выстрелы не долетали, и госпожа выглядела прилично, в отличие от мужа. Тот даже не пытался встать, сидел весь раскрасневшийся, с мокрым лицом и мокрыми волосами, в сбившейся одежде и с полными сапогами снега. Счастливый, как никогда на памяти Шэнь Цзю. — Я согласен.       Слова слетели с немеющих губ сами.       И Шэнь Цзю даже не даст себе время на раздумья. Отдых.       День отпуска — если все могут его себе позволить, если Ван Илян решил тряхнуть своими старыми костями, то почему он должен себя ограничивать?!       Оказалось, что праздник в Янчжоу полностью был профинансирован кланом Лю и в особенности Лю Цингэ за счёт его зарплаты: "всё равно тратить её не на что". Да конечно.       В центре заснеженного и горящего яркими огнями города были установлены торговые палатки, чуть поодаль расположились походные кухни, где всем желающим раздавали горячий рыбный суп и свежие лепёшки, а малышне ещё и сласти. Ближе к паркам были разбиты шатры, в которых десятки певцов, танцоров и других артистов развлекали жителей и гостей столицы княжества! Сияли огни! Взрослые обнимались и поднимали чарки! Женщины яркими стайками перебегали от места к месту, смеялись, покупали обновки и тоже кружились в танце! Повсюду носились счастливые дети! По главной улице на украшенных колесницах и "сухопутных лодках" исполняли трюки канатоходцы и жонглёры, акробаты и иллюзионисты, дрессировщики и заклинатели змей, за ними шли вызывающие трепет шпагоглотатели и пожиратели огня, кружились в снежном вихре танцоры!       Всего пару раз в жизни такое видевший Шэнь Цзю как ребёнок пробивался сквозь веселящуюся толпу, чтобы разглядеть всё поближе, смотрел на маленький, но такой радостный фестиваль распахнутыми глазами! Руку грел сладкий купленный им пирожок с зимними ягодами, внутри всё обмирало и тоненько дрожало от восторга, от незамутнённой, истинно детской радости!..       Падал снег. Гулко стучало сердце.       Они ушли с праздника прямо перед началом долгожданного фейерверка: Шэнь Цзю направился в сторону павильона Вэньчан, где слуги уже согрели комнаты и приготовили праздничный ужин, а куда-то ненадолго ушедший Лю Цингэ пообещал скоро прийти. И верно, не успел Шэнь Цзю начать отогревать руки над жаровней во всё ещё непривычной комнате на втором этаже, как к нему вернулись с небольшой — всего с женскую кисть размером — глиняной бутылочкой особого новогоднего настоя тусуцзю из ревеня, османтуса, перца и аконита.       Без слов утащив его на расчищенную крышу и усадив на заранее кем-то постеленную меховую шкуру, Лю Цингэ первым сделал небольшой глоток и, передав бутыль опустившемуся рядом Шэнь Цзю, неловко буркнул: «Год тяжёлый. А сегодня праздник».       Что в переводе с его языка значило: «Я не готов анализировать всё произошедшее в последнее время на трезвую голову, и вообще — на Новый год можно выпить».       Молча согласившись и намеренно дотронувшись до чужих жарких рук, перед тем как забрать бутыль, Шэнь Цзю пригубил перечно-сладкое и нисколько не крепкое вино.       Над Янчжоу заискрился фейерверк!       Наверняка издалека город виделся сказочными чертогами небожителей, но изнутри казалось, будто это радуга пробивается сквозь облака на заре. — Зажгло и землю и небо Жаркое пламя, — возникли в памяти стихи Ли Бо. — Красные искры смешались С тёмно-лиловым дымом.       От долгого дня, перепада высот с гор на побережье и недавней болезни слипались глаза. Сдавленно зевнув, он пересел поближе к неверяще замершему Лю Цингэ и бессильно коснулся виском его плеча. Сил что-то делать, думать о чём-то уже не было. Это был замечательный вечер. Пусть весь год будет таким же. На плечи аккуратно опустился подбитый песцом полушубок — можно подумать под куполом тепла так уж холодно, и…       Он ведь нравится Лю Цингэ, не правда ли?       Смысл обманывать самого себя. Шэнь Цзю не был слепым и уж что-что, а плотское желание к себе распознавать умел. Он осознавал, сколько людей на суде видели его мысленно в своей постели, пусть и предпочитал не предавать этому значения, а после недавних упражнений в артикуляции можно было отбросить последние сомнения. Он осознавал, что привлекает Лю Цингэ в… сексуальном плане. И, пожалуй, впервые в жизни не испытывал на этот счёт гадливости.       В желании Лю Цингэ не было грязи. Не было похоти. Чего-то животного, гнусного и тошнотворного, что обычно присуще подобного рода чувствам, — Бог Войны был выше всего этого.       И впервые в жизни сяо Цзю, являясь объектом чужих желаний, не ощущал себя вещью. Игрушкой. Шлюхой. Потаскухой, чьи волосы можно накрутить на кулак и вставить спереди или сзади, предварительно изгваздав в масляном взгляде и липких прикосновениях. Лю Цингэ даже смотрел на него… иначе. Под его взглядом Шэнь Цзю чудилось, что он и правда, на самом деле красив, умён, талантлив, что он интересен как личность и собеседник, может быть даже важен. Нужен — немножко.       Что его глухота не так уж сильно и мешает, и кому-то не важно, есть у него слух или нет! И здоровье его слабое, подкошенное — это не повод для обвинения и укоряющих взглядов, а чья-то возможность лишний раз позволить себе докоснуться до него. Позаботиться. И почему-то от заботы Цингэ не хотелось отмахиваться и отплёвываться, как от тухлой подачки.       И пусть это ощущение важности, избранности, желанности продлится лишь миг, как и взгляды серых глаз исподволь, и случайные касания мозолистых рук, и румянец на чужих щеках, но к Шэнь Цзю никогда не относились столь трепетно — неизвестно, сколько подобное продлится.       Может, зря он… ломается? Знает ведь, что нравится, так чего стоит согласиться? Чай, не девица на выданье. Может, даже удовольствие удастся получить. Мало ли? Ну так, для разнообразия.       Лю Цингэ наверняка не будет его принуждать. Не будет вдавливать лицом в матрас, бить и даже руки заламывать не станет. И извращениями заниматься явно не захочет, и всё пройдёт в уютной кровати наедине без игрушек и с возможностью сказать «нет» — Лю Цингэ ведь не станет настаивать? Н-нет ведь? Он хоть и сильнее, может принудить, но благородный. Он не обидит.       Не навредит ли? Ему можно?.. можно поверить? Довериться?       Лю Цингэ был… слишком хорош. Непозволительно хорош, и Шэнь Цзю ощущал себя стоящим на тонком льду выдержки, который вот-вот грозил растрескаться и погрузить его в пучину чувств — вот только чувства те скуют холодом да потащат на самое дно во мрак воспоминаний и страхов.       И ни туда ни сюда.       Стоит он, как тот заяц из притчи, что ходил по воде, а как вспомнил, что не умеет, так и утонул. И Шэнь Цзю так же утонет.       Лёд вокруг трескается, точно битое стекло, проседает, а Шэнь Цзю даже двинуться страшно, даже шевельнуться! Лёд лопнет, и он с головой ухнет в воду!       Не выплывет. Знает, что не выплывет, что ко дну камнем пойдёт!       И всё же, всё же! Неужели, неужели ему так и суждено всю жизнь от страха трястись? Лю Цингэ ведь не Цю Цзяньло ни разу. Можно ведь не сразу с постели начинать, а потихоньку, ну… подходить к этому. Подводить себя к мысли и начать с малого. Путь в тысячу ли начинается с первого шага.       Шэнь Цзю поднял голову и посмотрел на человека рядом — единственного, кто оказался подле в сложную минуту, единственного, кто помог, не спрашивая ничего взамен и не укоряя.       Их лица были близко-близко.       Видя в глазах напротив медленно проявившийся вопрос, Шэнь Цзю невольно опустил взгляд долу и заправил прядь волос за ухо. Только бы не испугаться и не испортить момент. Он опустил руку, намеренно кладя её на чуть вздрогнувшую кисть Лю Цингэ, поглаживающим движением провёл от костяшек до ногтей, но слишком быстро отдёрнул. Боязно. Лёд под ногами трескается, уж вода показывается, того и гляди он рухнет!.. Только бы удержаться на плаву, только бы всё не испортить! Он чуть отвернулся и опустил веки, уже хотел было вновь оказаться лицом к лицу и дать молчаливое разрешение на…       Виска мягко-мягко коснулись потрескавшиеся на морозе губы.       Шэнь Цзю закрыл глаза и медленно выдохнул через рот — хорошо, что не в губы, он бы извернулся, не сумел себя сдержать. А в висок не так уж и страшно. Самую чуточку. И не противно даже.       Под закрытыми веками были видны яркие вспышки небесных огней. Кожу на виске согревало тёплое дыхание. — С Новым годом, — произнёс Шэнь Цзю, так и не открыв глаза, лишь почувствовал, как его руку чуть-чуть одобрительно сжали, поздравляя с наступившим праздником в ответ.       Пусть этот год будет лучше прежнего. Пусть он научится доверять.