Беззвучный режим

      Вольно или невольно, но они задержались в Янчжоу на всю праздничную неделю.       В первый день выходных навестили Нин Инъин. Вернее, Лю Цингэ пришёл проведать дорогую его сердцу Кормилицу, преподнеся традиционные новогодние подарки: короб мяса, короб дорогой рыбы, ещё две коробки с заморскими фруктами и западными сластями, а также весенними амулетами, молитвенными обращениями к богам и благодарственными докладами Хранителю очага. Гостящий в Янчжоу молодой господин Шэнь «от нечего делать и из уважения к его молочной матери» пришёл тоже, но на деле, стоило им переступить порог дома, как меч Сюя бросился к грудной девочке, которая только и делала, что задирала к потолку ставшие пухленькими ручки-ножки или бессмысленно беззубо улыбалась.       Её узнаваемо зелёные, чуть приподнятые на внешних уголках глаза вызывали у Лю Цингэ слишком много нехороших вопросов, но он предпочитал больше те не задавать — если Шэнь Цзю утверждает, что к появлению ребёнка на свет не имеет отношения, значит, так и есть, просто…       Кажется.       Ему кажется, он всё себе надумывает.       Да и верно Кормилица сказала: «Судить по детским лицам о родительстве — гиблое дело». Правда, она же добавила: «Хоть ножом меня режьте, пятый господин, а не чужой ему этот ребёнок. Мало я, что ли, младенцев да их родичей перевидала? Может, это и не дочь молодого господина Шэня, но… Его в ней кровь — разбавленная, а его, помяните моё слово».       Лю Цингэ молчал и туго вспоминал: могла ли передача ци недоношенному ребёнку привести к подобному эффекту? Ведь Шэнь Цзю признавался — он буквально вскормил Инъин своей духовной энергией, так может ли быть, что?..       Абсолютно бессмысленные мысли. Он не знал ответа ни на один из своих вопросов.       Пока Лю Цингэ пытался на глаз определить степень родства, Инъин уже уснула и было решено уехать. Путь до ворот поместья Вэньчан занял на мече пять вдохов, куда дольше они шли по заснеженному одичалому саду, ступая по белым дорожкам которого Шэнь Цзю завёл разговор о ремонте и парковом искусстве. Пребывая в своих мыслях и понимая, что на ходу глухому смотреть на чужие реплики сложно, Лю Цингэ лишь кивал.       Да, ночевать под одной крышей не получится — а Шэнь Цзю это предполагал? — да, павильон никогда не рассчитывался на долгое пребывание нескольких человек и вообще строился как временное жильё. Здесь не было привычных подсобных строений: ни хлева, ни птичника, ни псарни — лишь небольшой домик для малочисленной прислуги и старая полусгнившая за ненадобностью конюшня, которую на скорую руку подлатали. Там стоял конь, которого Лю Цингэ велел привести с утра из клановых конюшен. Сам круглый белоснежный павильон, подобный новогодней декорации, скрывала от любопытных глаз высокая каменная ограда с заговоренными воротами, доказавшими свою полезность, и растущий за ними старый сад, подобный девственному лесу с его воздвигнутыми частоколами бамбуковых стволов и кряжистыми плетениями диких слив, в чаще которых таился Дом песен.       Уже когда они поднялись в павильон по ступеням, приветственно кивнувший распахнувшим двери слугам Шэнь Цзю наконец перешёл к конкретике: оказывается, для того, чтобы видеть в садовых деревьях символ «трёх друзей зимы», не хватало сосны, о чём Лю Цингэ знал благодаря экзамену на старшего адепта. Считалось, якобы просто бамбук и мэйхуа символизировали любовь, и Шэнь Цзю, чьи щёки с мороза ярко розовели, это виделось излишне нескромным. Уже неизвестно сколько выслушивающий подводку не пойми к чему и откровенно уставший Лю Цингэ долго не мог сообразить, на что же намекают, поэтому ему вдарили веером по макушке и нашипели, а потом напоили горячим чаем; тягомотный разговор о парковом искусстве продолжился и грозил окончиться очередной шишкой на макушке, когда задравшийся Лю Цингэ прямо спросил, чего от него хотят. От него хотели сосну. А лучше несколько.       Это уже было понятней, это было конкретней в конце концов! Материальней! Исполнимей, чем поддержание светской беседы о деревьях, кустах да цветах и их сочетании в саду, так что, когда Шэнь Цзю на следующее утро вышел полюбоваться зимним пейзажем, дорожку к крыльцу уже огораживал заборчик из мелких сосенок, высаженных для его успокоения.       По этой же причине намечавшийся визит к Кормилице оказался отложен, потому что на старшего адепта пика Наук и Искусств снизошло вдохновение и он, развесив на террасе талисманы тепла и приказав слугам заодно вытащить жаровню, устроился практически у самого крыльца с бумагой и кистями.       Падал снег, и в его пышном покрывале бело-розовые и нежно-красные бутоны мэйхуа, которые ещё не успели раскрыться, походили на жемчужины или звёздочки, нанизанные на хрупкие ветви. Сидя напротив расцветающего древа, позади которого прорастал бамбук, а поодаль — тонкие сосенки, разрумяненный Шэнь Цзю почти восторженно рассказывал сидящему вполоборота к нему и незаметно дремлющему Лю Цингэ: — Изображая цветы, необходимо знать, как рисуют бутоны — полураспустившиеся, готовые распуститься и совсем еще не раскрытые. В каждой форме своя тонкость. В бутонах, которые должны вот-вот раскрыться, листья из оболочки начинают прорываться, а первый лепесток появляется подобно язычку маленькой птички, слизывающей нектар с цветов.       И, найдя такой только-только распускающийся цветок среди иных тугих бутонов, окунул кисть в бело-красную водяную краску, чтобы изобразить то, о чём говорил. От пиалы, из которой Лю Цингэ неторопливо цедил горячий чай, шёл едва заметный пар. Под куполом тепла то не только создавалось, но и сохранялось от жаровни, а значит, никто не отморозит себе ни пальцы, ни щёки.       Задумавшись над следующим штрихом, Шэнь Цзю невольно отбил ритм музыки, которая играла на новогоднем празднике. К немалому удивлению Лю Цингэ глухой был на это способен по очень простой причине: на празднике играли барабаны. Духовые инструменты Шэнь Цзю не воспринимал совершенно, вибрации струн и корпуса струнных циня, сэ или чжэна мог почувствовать при прикосновении, но вот ударные!       Их он ощущал всем телом.       Ощущал буквально. Бой нескольких десятков барабанов вызывал вибрацию, всё вокруг гудело, и грудная клетка от низких частот ходила ходуном. И тот ритм глухой чувствовал.       Умиротворённо наблюдающий за тем, как на бумаге рождаются цветы и узкие листья, Лю Цингэ в очередной раз порадовался, что среди выступающих оказались барабанщики и что вообще он догадался не приглашать на праздник слишком много музыкантов, отдав предпочтение артистам и иллюминации, любуясь на которую Шэню Цзю почти не моргал.       Исподволь разглядывая их обоих, быстро привыкшая к тому, что работать в павильоне лучше молча, служанка оставила подле Лю Цингэ новый чайничек с горячим напитком, забрала прежний и опустевшее блюдо, где прежде теснились нарезанные кусочками фрукты, которые привезли с южных берегов Хайнаня: ананасы и кумкваты, киви и папайя.       Неторопливо падал снег, кисть скользила по бумаге, было так хорошо!.. — Так тихо, — внезапно произнёс Шэнь Цзю.       Не понимая, как глухой мог сделать подобный вывод, очнувшийся от лёгкой дремоты Лю Цингэ дождался его взгляда на себе и уточнил: — С чего ты так решил? — на что Шэнь Цзю отвернулся и поднял взгляд к вымытому до серой холстины небу. — Книги пишут, что весной и летом звуки природы очень красивые. Я сам вижу пролетающих птиц, они наверняка поют, а река журчит, травы с листвой должны шелестеть, а в них живут цикады. Они… громкие. Мне так говорили, — и, прикрыв веки, добавил: — А сейчас, посмотри: ни реки, ни травы. И птицы все попрятались.       Опущенная кисточка легла на подставку.       Только сейчас впервые за — день? два? неделю? годы? — внимательно прислушавшийся Лю Цингэ и правда заметил, что в саду царит зимняя тишь. Это было настолько обыденно, настолько привычно, что обращать на подобное внимание!.. Он привык вслушиваться в окружающую обстановку на охоте, выискивать храп зверей и демонов, их тяжёлую поступь, треск веток, но чтобы вот так… слушать зиму… Он не привык.       Прочитавший мысли по его лицу Шэнь Цзю словно бы утратил вдохновение и, отложив бумагу, поднялся на ноги. — Забавно, что тишину вокруг первым услышал я, — и хмыкнул. — Порой мне кажется, что это несправедливо: то, чего лишён я, дано большинству людей, но распоряжаться этим они совершенно не умеют.       И в невесёлой задумчивости ушёл в дом.       Оставшийся сидеть на крыльце Лю Цингэ не сразу смог заставить себя понять смысл услышанного, но всё же прислушался.       Негромко мели тропинки и дорожки слуги, шаркая по усыпанным позёмкой каменным плиткам мётлами. Царила безветренная погода, и заснеженный бамбук едва различимо шелестел узкими листьями. С крыши глухо свалился пласт снега. На кухне, что расположилась на первом же этаже павильона, гремели посудой, а вдали гудел город с его нестройным людским гомоном и трелями детских свистулек, лошадиным ржанием и хрипением, скрипом грохочущих по дорогам колёс да звонким визгом железных подрезов, но те звуки раздавались настолько издалека, что скорее угадывались.       Откинув голову на столб, подпирающий потолок террасы, Лю Цингэ смежил веки.       Вокруг и правда царила тишина…       Разве не о ней он мечтал всё своё детство и юность? Разве не ей грезил? О нескольких днях спокойствия в месяц, без криков, без крови, о покое в своём доме, где не было бы ни воплей на грани аннигиляции связок, ни ругани, ни скандалов, ни побоев и плача. Место, где всё не жило бы на надрыве, где не ошпаривали бы оголённые нервы, не били батогами.       Он впервые в жизни прибыл в Янчжоу без глубинного страха, того самого страха ребёнка перед родителем, страха перед отцом, который прикажет слугам взять в руки батоги и отлупить негодного сына до рваной кожи на спине. А тут… Картины. И цветы в саду.       Разговорить Шэнь Цзю вновь в то утро так и не вышло, поэтому Лю Цингэ предпочёл вернуться к себе в поместье. Зря.       Быстрым шагом проносясь по внешним галереям собственного поместья, Глава клана Лю выслушивал топот и шарканье за спиной, охи и кряхтящие требования: — Молодой глава! Молодой глава, это непочтительно, вам обязательно нужно присутствовать на собрании кланов княжества!.. — Пошлите вместо меня кого угодно! — Нельзя! — Сходите сами, значит! Вы управляете кланом поболе моего! — крикнул Лю Цингэ за спину и прежде, чем вдарил ногой по створкам ворот малого двора, их распахнули расторопные слуги.       Даже пар выпустить не дают! — Это непочтительно, присутствовать нужно именно вам! Вы Глава клана!       Ага, конечно! Всё именно поэтому! — Молодой глава, вот вы где! — подскочил к нему управляющий поместья и, засеменив рядышком, всё подпихивал под локоть какие-то бумажонки. — Вам нужно подписать тут и тут!..       Рывок!       Читая на ходу, Лю Цингэ пытался понять, что это за бумаги вообще? — Так вы пойдёте на собрание?! — Да! — рявкнул Лю Цингэ, даже не оборачиваясь.       Куда он денется, ещё б с бумажками этими разобраться, о чём это вообще, счета, морские грузоперевозки, речные грузоперевозки, торговые соглашения, выплаты рабочим, он что, старший адепт Аньдин?! Что тут ещё? Ткани, ткани, ткани, золото, услуги ювелира, куда столько? На кого? — У кого столько наложниц? — сморщился остановившийся неподалёку от одного из флигелей Лю Цингэ, глядя на выставленный счёт за шелка и украшения. — Ваш седьмой младший троюродный дядя недавно привёл четырнадцатую… — то и дело оборачиваясь на застывших поодаль старейшин, пояснил управляющий. — И у него пять прелестных дочерей… — Возраст.       Прелестность была излишним критерием. — Старшей семнадцать, младшей четыре, старшая уже состоит в браке, приходили свахи по поводу второй дочери…       Их всех придётся замуж выдавать… Приданое. Едва не застонавший Лю Цингэ мученически закрыл глаза. Перед ними плясали красные мушки. — Молодой глава, так вы подпишите?.. — Моему отцу вы так же под руку лезли? — холодно спросил он и взглянул на скрючившегося в вечном полупоклоне управляющего. Тот немедля замотал головой. — Я не посмел бы! — Тогда почему смеете по отношению ко мне? Все бумаги отнесите в мой кабинет, — всучил Лю Цингэ их обратно в холодные и липкие руки. — Я разберусь в ближайшие дни. Самое срочное положите в отдельную стопку на середину стола, — и направился в свои покои. — Я не посмею задерживать вас, эти дела не стоят вашего внимания, лишь требуют заверения, — залебезил управляющий и вновь пристроился сбоку, — я служил ещё при вашем отце, возможно, вы помните? — Не помню.       Вместе с равнодушными словами ему таки удалось вдарить по двери и распахнуть её, хоть так сбрасывая часть злости, иначе прилетело бы кое-кому по голове.       Лю Цингэ знал, что ему нужно учиться сдержанности, знал, что нужно держать себя в руках, а не крошить мебель и чужие кости вокруг, он всё это знал, но злость на свалившиеся на голову обязательства Главы клана подогревалась бурлящей в меридианах ци и, кажется, подобралась настолько близко, что опаляла кожу изнутри.       Попытка уйти в восточный флигель, где прежде располагалась его комната, как старшего сына, окончилась тем, что по пути он столкнулся с родичами и их жёнами да наложницами, которые мирно пили чай в одном из садовых павильонов, тогда как в голове Лю Цингэ мелькнула бессильная мысль: сколько семей ныне живёт в поместье? Сколько человек? Он осенью столько недель промаялся здесь в попытке разобраться со свалившимся на голову наследством и разгрести последствия выделения княжества У непосредственно для своего клана, но даже не узнал, кто живёт в его доме, а старейшины ещё хотят, чтобы он представлял их клан на собрании?! Бред! — Молодой глава, вы не можете пренебрегать своими обязанностями в угоду вашему любовн… — осёкся старейшина, стоило лишь Лю Цингэ обернуться. — Я не имел в виду!.. Вы уже и так подарили ему фамильные земли клана! Незачем одаривать подобным вниманием! — Он, по-вашему, наложница в отдалённом поместье? — рыкнул Лю Цингэ, чем привлёк откровенно любопытство отдыхающих. Двери открылись и домашние начали просачиваться на улицу. — Шэнь Цинцю — старший адепт пика Цинцзин, и он дважды помогал нашему городу и княжеству. Я не вправе отблагодарить его собственным имуществом? — Мы понимаем, но вы даже не спросили разрешения! — вновь вспетушились только было пошедшие на попятную старейшины, начав перебивать друг друга и едва не устраивая давку на заснеженной площадке в саду. — Мы бы не допустили подобного! — Не допустили бы?       А кто их спрашивать должен был? — Вы не вправе ничего мне запретить. По той же причине, по которой никто из вас не может присутствовать на собрании кланов княжества, — выдал неприятно длинную конструкцию Лю Цингэ, который предпочитал выражаться более сжато, и, дождавшись того, что все проглотили языки, уже хотел уйти, когда со спины раздалось: — На что вы намекаете? — Я не намекаю, я говорю прямо, — решил раз и навсегда разобраться с данным вопросом Лю Цингэ.       Хватит.       Он не желал ни слышать всех этих воплей на своей земле, ни оскорблений в спину Шэнь Цинцю, ни посягательств на свою власть, раз уж та, наперекор воле отца, всё же оказалась в его руках. — У главной ветви клана Лю только два потомка, я и Лю Минъянь, — напомнил Лю Цингэ всем присутствующим в саду о том, что они знали, но игнорировали. — Мы единственные дети бывшего Главы. Братьев у отца не было, в отличие от дедушки, но те уже давно опочили. Тот сам был старшим сыном старшего сына Лю Чжаня, и все ныне носящие фамилию клана Лю являются лишь побочными семьями в третьем и четвёртом коленах. Не самая близкая степень родства, правда?       Медленно, но во внутренний сад Весеннего благоухания, где происходил разговор, подтягивались другие члены клана, просачивались слуги и даже рабы. — Кто вы мне? — без предисловий спросил он у самого докучливого старейшины, который заглотал воздух ртом и, не привыкнув ни к какой характеристике своего статуса, кроме почтенного возраста, с трудом пробулькал: — Я внук вашего прапрадеда! — привычно оттолкнулся он от главной ветви, вынуждая кипящего на полном огне Лю Цингэ самого вслух считать: — Это выходит, четыре колена и ещё… Значит, троюродный дядя. Мы не родственники, — вынес он, как глава клана, вердикт на глазах у ахнувших и мигом тихо загомонивших домочадцев. — Вы ещё считались родичем моему отцу, но Книга ритуалов не предписывает нести траур по троюродным дядьям, останавливая степени родства на троюродных прадедах и троюродных дедах.       Честно, он сам с трудом понимал, кто вообще наполняет клановое поместье и почему он обязан их терпеть.       Нет, он не собирался выгонять на улицу пожилого человека или иных стариков, но вот остальных… Хотя бы ради тишины!.. Хотя бы потому, что не он начал этот разговор.       Да, со всеми сыновьями едва не валящегося с ног «старейшины», то бишь своими… — как же он ненавидит это считать! — троюродными дядьями, четвероюродными братьями, а заодно троюродными и четвероюродными племянниками и правда придётся поговорить. К гуям всё. В поместье слишком много людей, но большая их часть всё равно останется, — во-первых, клан Лю ведал огромным количеством дел и все они были за кем-то закреплены, а во-вторых, он не желал слишком глубоко погружаться в управление кланом — пусть им ведают те, кто живёт в поместье из числа старших и ближайших родичей, но пока в поместье находится официальный глава, оспаривать его власть не посмеет никто. — Молодой глава, к чему ведут ваши речи? — спросил один из вышедших вперёд мужчин, чьё имя хмурящийся Лю Цингэ хотя бы знал. — Перечитайте семейную книгу, — без церемоний сказал он, оглядывая всю волнующуюся толпу собравшихся. — К моему следующему приезду знайте, кто больше не вправе считаться членом клана Лю. Если кто-то из взрослых членов семьи занимался семейным делом, он продолжит делать это на правах наёмного работника. Несовершеннолетним юношам я дам денег на получение образования, девушкам — на достойное приданое.       Не считая нужным больше ничего разъяснять, ни разу за всё время не повысив голос и не сменив холодного тона на иной, Лю Цингэ развернулся, так что окрашенный в клановые цвета дасюшэн взметнулся, и двинулся прочь от начавшей гудеть толпы. — Вы хотите уничтожить свою семью?! — раздалось вслед, и Лю Цингэ рявкнул, не оборачиваясь: — Я хочу, чтобы мой дом покинули посторонние! — Это всё заклинательство проклятущее… — В родном доме и года за всю жизнь не прожил, а ты ж гляди, как командует! — Всё детство в Шаньдуне отирался, Главу Хэ дядей величает, говорили ж Бессмертному главе, неча внука с собой таскать по чужим людям да ночным охотам, чай вы не приживалки и не могильщики, а тот всё своё лепил! Вот и выросло… — Все эти братья и сёстры по учителям дороже родной крови… — А сейчас, глянь, к полюбовнику своему направится. Всем известно, какая за Шэнь Цинцю слава ходит. Как пить дать, главная ветвь клана Лю на нынешнем Главе оборвётся!..       Порой Лю Цингэ с омерзением для себя завидовал глухоте Шэнь Цзю: она не позволяла слышать всех этих плевков в спину.       В павильон Вэньчан он так и не пошёл, хоть и желал. Сменил направление и вернулся в просторный кабинет в Главном доме, чтобы закопаться с головой в бумаги, просматривая и решая их с лихорадочной для себя скоростью, но практически ничего не соображая и мечтая схватить меч да ломануться на ночную охоту — Чэнлуань отвечал полной взаимностью, искрил ци и нетерпеливо вибрировал, отчего пиала на столе жалобно и часто позвякивала.       Кто бы знал, как он ненавидит во всём этом копаться!       Единственное, что умерило его пыл, — это опоздавшее послание из Шаньдуна, в котором говорилось о скором прибытии генерал-губернатора Хэ с женой, беременной его первенцем наложницей и младшим братом. Велев немедля подготовить гостевые комнаты и встретив их на следующий день, Лю Цингэ едва успел поприветствовать первых троих, как налетевший на него Хэ Син застрекотал прямо как ошалелый кузнечик, разбуженный посреди зимы! Разглядывая его со всех сторон, вынес вердикт: — Непривычно видеть тебя в цветах клана, молодой глава Лю.       Его собственная длиннополая шубка из тончайших шкурок соболей и щегольски надетый сверху сребротканый дасюшэн из светло-серого шёлка с длинными рукавами до колен, украшенный пышной меховой оторочкой из песцовых хвостов, тоже смотрелись на ученике Цинцзин непривычно, равно как и массивные украшения из нефрита и серебра, которые подчёркивали статус родственника императорской семьи. Молодой господин Хэ прибыл в Янчжоу официально. Знать бы зачем.       Болтал он что ни попадя, привычно не следя за языком и ловко выуживая нужную самому информацию, но стоило им зайти в кабинет, где остались неразобранные со вчерашнего дня кипы бумаг, как умолкнувший и принявшийся жадно оглядываться, словно лиса в курятнике, Хэ Син подхватил лежащую напротив стула стопку. Буквально пролистав все бумаги, ученик пика Цинцзин зашуршал ими вновь, когда дошёл до конца, и, отдав часть из них прямо Лю Цингэ в руки, а ещё часть положив сбоку, посоветовал: — Эти подписывай, не бойся, по поводу отложенных переспроси у своего управляющего, он там что-то намудрил и явно не рассчитывал на то, что ты станешь разбираться, потому что суммы совершенно невообразимые, это я с наскока понять не могу, а по поводу приданого лучше сядь вместе со своими бабками-тётками и обсуди всё за чаем. В одиночку только дел наворотишь. — Спасибо… — неловко поблагодарил Лю Цингэ. Привыкнув доверять Хэ Сину, он лишь уточнил: — Это ты так быстро всё почитал? — На Цинцзин все владеют скорочтением и скорописью, а документация в прежние эпохи входила в число Великих искусств, — легко пояснил ученик пика учёных-книжников. — Ты мог попросить молодого мастера помочь. — Не хотел его напрягать, — признался Лю Цингэ и, закончив поставлять оттиски своего пальца на достаточном количестве документов, чтобы позволить себе сегодня не садиться за стол, угрюмо взглянул на тощую, но мозолящую глаза стопку поддельных документов. — Идём в сад. Там поговорим.       За дверьми кабинета Хэ Син вновь принял вид шальной и придурковатый, но, когда Лю Цингэ увёл его дальше по заметённой снегом дорожке, на заданный прямо вопрос о ситуации в столице ответил негромкое: — Я знаю только о том, что происходило во дворце в канун Нового года, когда навещал вдовствующую императрицу Хэ, — намекнул он на традиционный визит знати ко двору, во время которого Хэ Син должен был выказать почтение императору и своей троюродной сестре. — И? — В Лояне царила полнейшая неразбериха, — пожал он плечами. — Лао Гунчжу в ярости. Чжу Вэнь рвал и метал — ладно он прежде проиграл на северо-западе, там ему противостоял князь Цинь, ему и проиграть не стыдно, но он уже который десяток лет пытается покорить земли У, а в ответ получил оплеуху от несовершеннолетнего мальца. Вот это уже позор.       Отклонив с пути низко растущие ветви цветущей мэйхуа, Хэ Син почти прошептал: — Вечер застиг его в дороге, но дорога всё ещё длинна — Чжу Вэнь уже в преклонных летах, но всё ещё не добился своей цели и не занял престол, что может заставить его действовать не только неосмотрительно, но и непредсказуемо.       Не повышая голос, как и собеседник, Лю Цингэ негромко уточнил: — Ты знаешь, чем это может грозить? — Для нас ничем хорошим, — сразу же дали ему ответ. — Для молодого мастера Шэня в особенности. Он опрокинул море на землю и наслал на свою голову тысячу проклятий, приобрёл могущественных врагов, практически ничего для этого не делая. Пока вы в Янчжоу, особенно на землях павильона Вэньчан, он в безопасности. Просто… — остановился Хэ Син посреди дорожки и повернулся к Лю Цингэ лицом. — Будь начеку. — Уже знаешь? — удостоверился Лю Цингэ, которому заклятие крови то и дело передавало сведения о том, что ограду вокруг павильона стремятся преодолеть. — Молодой мастер Шэнь вновь скрылся от всеобщих взоров, — задумчиво проговорил неясно откуда прознавший о происходящем Хэ Син. — Пусть он больше и не на пике, но гостей не принимает, сам никого не навещает, хотя его приглашают, в город выходит лишь в твоём обществе, а павильон Вэньчан защищён от вторжения не хуже императорской казны. Сколько человек пыталось попасть на его территорию? — Семеро за три неполных дня, — прямо ответил Лю Цингэ, нарвавшись на следующей вопрос: — Наёмные убийцы, тайные воздыхатели или просто любопытные? Не допрашивал? — Делать нечего, — отмахнулся он. — Как пришли, так и ушли.       Будет достаточно, если мирно отдыхающего Шэнь Цзю не будут беспокоить непрошенные гости, о которых он и не догадывался. — Может, ты и не знал, но завтрашний совет кланов таковым не является, — перевёл тему Хэ Син и, поймав внимательный взгляд, пояснил: — Я догадывался, что ты туда не захочешь идти, но лучше бы побывать. Если пустят. На самом деле будут присутствовать все крупнейшие военачальники Поднебесной, которые не согласны с близящейся узурпацией власти Чжу Вэнем, генерал-губернаторы южных провинций, их полководцы… Прибудет даже князь Цинь! — Бывший почётный советник Ли? — не поверил своим ушам мигом собравшийся и даже привставший Лю Цингэ, тогда как Хэ Син яро закивал.       Сам циньский князь будет присутствовать?! Этот человек был знаком ему по двум фактам: по его значимым политическим деяниям и по связи с кланом Лю. Одна из родственниц Лю Цингэ уже много лет назад была выдана замуж за Ли Маочжэня и скрепляла мир тогда между двумя провинциями, а ныне — княжествами. — Хорошо, — решил для себя Лю Цингэ. — Если мне, как заклинателю, дозволят там присутствовать, я приду.       В конце концов, закон о невмешательстве никто не отменял.       Однако случай предстать перед князем У появился ещё раньше: вернувшийся от него на следующий день прямо перед обедом дядя Хэ во время трапезы в Главном зале, где присутствовало большинство мужчин клана, передал, что Ян Синми желает видеть молодого главу клана Лю раньше, и отдал свиток через разделявший их стулья накрытый столик. Бегло прочитав приглашение на виду у сидящих перпендикулярно их с главой Хэ столам членов клана, Лю Цингэ отослал слугу в княжескую резиденцию сразу же с уверением, что прибудет. Стоило закончить все дела сегодня, раз уж скопом навалились, и освободить оставшиеся три дня выходных, ну и заодно узнать, позволят ли ему присутствовать на завтрашнем собрании.       Ещё до конца растянувшейся трапезы получив разрешение прибыть сегодня и нарвавшись на мольбу Хэ Сина пойти вместе с ним под предлогом: «Там ведь сказано, что ты можешь прибыть не один, ну Лю-гэгэ, я никогда не был за стенами внутреннего укрепления Янчжоу, ну разреши мне тоже пойти, ну пожалуйста!» — Лю Цингэ согласился взять его с собой.       Прежде, чем покинуть поместье Лю, они прошли через сад, где удалось увериться в истинности прежних слов Хэ Сина: окружённая матронами и девами клана княгиня Лю одновременно бурно восхищалась распускающейся мэйхуа и держала руку на плечике Лю Минъянь, прикладывая к её волосам цветы. По заснеженному саду звенел женский смех и весёлые реплики.       Лю Цингэ ещё помнил, как в прежние годы княгиня Лю прибывала к ним в поместье и подолгу плаксиво жаловалась матушке на тогда уже почившую наложницу мужа, которая, будучи глухонемой калекой, удерживала любовь и внимание их господина и чья дочь была такой же грязной блудливой дрянью, чьё место в борделе. Наложница та умерла ещё до рождения Лю Цингэ, что не умерило отчаяния её соперницы, а о её дочери он ничего не знал и не вспоминал до недавнего времени.       Сегодня та «грязная блудливая дрянь» чем-то напоминала ему Шэнь Цзю: нелюбимый ребёнок, живущий в отдалённом поместье и никогда не появляющийся на публике. Интересно, за кого её выдали замуж? Она бы стала выгодной невестой — княжеская дочь… Или она умерла? Никто бы даже не узнал, по девочкам в семьях не несут траур.       Когда наложница Мин родила Минъянь, ожидавший сына отец ударил её по лицу прямо после родов и сказал, что лучше иметь собаку, чем дочь.       Именно поэтому Лю Цингэ не понимал, зачем Шэнь Цзю так возится с Нин Инъин, но ему и не требовалось этого понимать. Он не желал это понимать. Обещание — так сказал Шэнь Цзю, но глаза… Такие же зелёные, и разрез так похож, и Кормилица сказала!..       Шэнь Цзю всегда был учтив и нежен с девушками в школе. На фронте. Он насмехался прежде, когда видел несдержанность Лю Цингэ и его неспособность усмирить собственную плоть, он многим нравился, многие девы бы согласились разделить с ним ложе, и даже если Шэнь Цзю не срывал полевых цветов, даже если мать Инъин — не цветок из дыма!.. Он ведь не отстранился, когда Лю Цингэ поцеловал его! Он не отстранился!!!       Пустые мысли. Зачем он вообще проматывает их в голове вновь и вновь до разливающегося во рту вкуса кислоты?!       У Шэнь Цзю есть приёмная дочь, о которой он не желает никому говорить. Вот и всё. Но… Недоношенная даже, зачем, зачем просто?       Когда Кормилица рассказывала Лю Цингэ о появлении на свет той мертворожденной девочки, вместо которой все ожидали шестого молодого господина Лю и наследника, она говорила, что выкидыши — обычное дело и женщинам нечего об этом беспокоиться, особенно если это была девочка. Рождение мёртвого ребёнка считалось несчастьем, если только в материнской утробе погиб мальчик. Если рождалась мёртвая девочка, родители обычно были даже благодарны этому: никому не был нужен лишний рот, — но в богатых и даже просто состоятельных семьях к дочерям относились значительно лучше, и клан Лю мог себе позволить дочерей. Они были даже в чём-то полезны.       В конце концов, пусть девочки — всего лишь никчёмные отростки, не способные продолжить линию своей семьи, и их кормят ради чужаков, но всё же они могли принести выгодные связи с иными знатными семьями, служа ценной разменной монетой. И всё же, даже жена или наложница знатного человека, родившая девочку, должна попытаться забеременеть снова и как можно скорее, потому что долг всех женщин состоит в стремлении родить сыновей. В конце концов, продолжение своего рода — это единственное, что мужчина не может сделать без женского участия. Даже заклинательство тут было бессильно.       Так Лю Цингэ учили в родном доме, так рассуждали в иных домах — бедных и богатых, любых! Шиму всегда говорила иначе.       А слова шиму для Лю Цингэ были святы.       В заклинательских школах, но особенно в Цанцюншань, отношение к девушкам в принципе отличалось от отношения к ним среди смертных. На них смотрели практически как на равных мужчинам, им доверяли спины в бою, с ними делили кров и пищу в одном зале, пускай даже годы повсеместной женской вольницы и их всевластия прошли вместе с падением У Цзэтянь, окончательно уйдя в прошлое после становления школы Сяньшу пиком Цанцюн.       Лю Цингэ лишь желал, чтобы Минъянь в будущем могла не трястись на женской половине дома от мыслей о том, что жену, которая не приносит сыновей, всегда можно заменить. Чтобы она либо стала достойной заклинательницей, либо вступила в брак с тем, кто не будет требовать от неё каждый год рожать и при том одних лишь мальчиков. Чтобы она была счастлива.       На столе в кабинете продолжала лежать запись о приданом его скольки-то юродной сестры. Ему стоит подумать о приданом для Минъянь: достаточном, чтобы в доме будущего мужа она могла не тревожиться о своём положении, но и таком, чтобы её не взяли к себе в дом только ради имущества и денег. В конце концов, даже заклинательницы выходят замуж, даже им преподносят три письма и дара, а они приходят в дом мужа с приданым.       Решено. Пока праздники не кончились, он разберётся с приданым для младшей сестры.       Ведь, по правде, она его единственный родной человек.       В княжеском поместье, куда погружённый в мысли Лю Цингэ и молча оглядывающийся по сторонам Хэ Син прибыли верхом, их, что удивительно, проводили не в Главный зал, а в личный кабинет самого Ян Синми. Жилистый, загорелый до грязного цвета кожи, с длинными руками и жёсткими, скрученными в традиционный пучок волосами, которые здесь и там выбивались из причёски, делая её по-разбойничьи небрежной, князь Воинственный сидел на устланной мехом циновке без всякого изящества, слишком привыкнув сражаться, чтобы задумываться о церемониале. Будучи человеком одной с Богом Войны породы, он недолго ходил вокруг да около: — Ты можешь привести того, кто написал то послание? — спросил он после того, как все иные важные вопросы оказались улажены и, чтобы у нахмурившегося Лю Цингэ не осталось возможности выкрутиться, добавил: — Письмо, переданное мне Ян Исюанем, моим племянником. Тот, кто написал его, разработал стратегию высвобождения Янчжоу, это ведь он отныне живёт в павильоне Вэньчан? — Да, — признал Лю Цингэ. Спорить было бессмысленно. — Он умён, — покивал патлатой головой Ян Синми, и телохранитель за его спиной скосил взгляд на мельком улыбнувшегося Хэ Сина, который сидел позади, притворялся предметом интерьера и беззастенчиво грел уши, доводя их до кипения. — Юн и неопытен, чересчур дерзок и пока что невнимателен к возможным действиям противника, его идею пришлось дорабатывать на ходу, но его воинский талант очевиден и в будущем он будет способен на много большее. Ты позволишь нам встретиться? — Если он того захочет.       Шэнь Цзю оказался не против. Оторванный от каллиграфии и удивлённый внезапным прилётом Лю Цингэ, он сказал, что не станет отказываться от подобного визита, который должен помочь в будущем, а потому оделся подобающим образом, и вскоре они вдвоём вошли в кабинет. Оставшийся их дожидаться Хэ Син о чём-то как раз беседовал с Ян Синми, угощаясь медовым супом.       Стоило лишь створкам из красного дерева за ними закрыться, Шэнь Цинцю скинул с головы глубокий капюшон из белого меха. На пол опустились легчайшие снежные хлопья. — Долгих лет процветания князю, — приветствовал он Ян Синми, который перестал болтать с Хэ Сином и взглянул на приглашённого.       Взглянул и подавился.       Наваристый медовый суп потёк по бородке клинышком, закапал на аляповатые одежды, пока безуспешно пытающийся откашляться Ян Синми то жмурился, то таращился во все глаза на едва заметно напрягшегося Шэнь Цинцю, который так и продолжил стоять у дверей. Замахав на него и указав на место для почётного гостя подле себя, Ян Синми с трудом поднялся и ухромал в сопряжённые с кабинетом спальные покои. Телохранитель ушёл следом. Чуткий слух заклинателя позволил Лю Цингэ уловить всё, что говорилось за решётчатыми дверьми: — Я думал, так богам душу и отдам!.. Поэтому речь о встрече с ним шла так настойчиво? — спрашивал уже откашлявшийся и ныне пытающийся отдышаться Ян Синми. — Да. — Когда ты это заметил? — Во время новогоднего гуляния. Думал уже, что наступил праздник Голодных духов или я схожу с ума, — глухо отвечал телохранитель. — Хотел потом увидеть его снова, чтобы убедиться, но это оказалось сложней, чем уловить движения крыльев стрекозы. — Ты мог хотя бы предупредить, — под хлопанье тканей одежды прохрипел Ян Синми. — Я ж не заклинатель, у меня сердце не натренировано посреди дня мертвецов встречать.       За спиной Лю Цингэ раздался громкий глоток: встретившийся с ним глазами Хэ Син ответил самым честным взглядом человека, чьи большие уши уже давно варились на медленно огне. — Он ведь глухой, да? — вновь прозвучало из-за дверей, но теперь едва различимо, так что пришлось направлять ци в уши.       Вскоре вернувшийся в чистых одеждах Ян Синми извинился за свой уход и сел на прежнее место, так что его от неспешно пьющего поданный согревающий суп Шэнь Цинцю отделяло расстояние вытянутой руки. Судя по позе, князь предпочёл бы отсесть подальше — или наоборот взять чужую голову в обе руки и рассмотреть как следует. Для Шэнь Цинцю повышенное внимание незамеченным не осталось, и он немигающим взглядом следил за Ян Синми и его телохранителем, чьи недоверчивые взгляды пристально наблюдали за чужой бедной мимикой. Просидев так в тишине неизвестно сколько, Ян Синми в какой-то момент осознал, что это уже становится неприличным, и глянул было на Лю Цингэ, чтобы спросить совета: — А как к нему обратиться можно? — Просто начните говорить, — пожал плечами стоящий у окна со скрученными руками Лю Цингэ, и одновременно с ним ответил сам Шэнь Цинцю: — Посмотрите на меня снова и говорите, я пойму.       Скрививший удивлённо-понимающую морду, то бишь изогнув губы и приподняв брови, Ян Синми протяжно выдохнул, посмотрел на наблюдающего за ним Шэнь Цинцю, который выглядел столь бесстрастно, словно с рождения привык вести беседы с правителями. Ожидая, что речь зайдёт либо о будущих политических договорённостях, либо о благодарности за помощь, Лю Цингэ всё равно не слишком удивился, когда прозвучало: — Твоё лицо мне знакомо. — Это вряд ли, князь, — спокойно не согласился Шэнь Цинцю, но в ответ раздалось чрезмерно уверенное: — То, что мы не представлены друг другу, не значит, что никогда не видели лиц друг друга, — легко парировал князь, побывавший во множестве провинций.       Стоящий за его спиной телохранитель согнулся и зашептал что-то на ухо, разумно скрыв свои губы ладонью, но при этом странно поглядывая на напрягшегося Шэнь Цинцю. Кивнувший Ян Синми позволил ему вернуться себе за спину и вновь обратился к собеседнику: — Просто есть люди, которых тяжело забыть. О, прошу! Не подумайте, молодой господин… Шэнь, я вас не запугиваю, нет, — сделал откровенную паузу на его фамилии Ян Синми, но в противовес своему тону улыбнулся. Не развязно, как обычно, а откровенно нервно. — Мной руководило исключительно стремление к… — Говорите проще. Прошу, — прямо озвучил просьбу дышащий через раз глухой, который прежде упоминал, что ему сложно воспринимать речь незнакомцев, особенно если она излишне напичкана витиеватыми речевыми оборотами. Внявший просьбе князь пожал плечами и, положив руку на сердце, правда выразился проще: — Спасибо. Вы помогли мне, — указал он на себя, а потом на собеседника, — и в будущем я готов помочь вам. Надеюсь, наше знакомство будет долгим и плодотворным.       Разговор увял сам собой. Князь явно не мог расслабиться и начать свободно общаться с глухим, а тот не имел удовольствия просто так сидеть, тем более что атмосфера после слов о взаимном знакомстве царила давящая. Телохранитель Ян Синми не отводил испытующего взгляда с Шэнь Цинцю. Тому это откровенно претило, но прежде, чем ситуация вновь стала откровенно неловкой, Ян Синми огорошил всех вопросом: — Молодой господин Шэнь, вы довольно слабы здоровьем, это известно многим. Скажите, вы прежде болели малярией? Или чумой?       Чего?       Лю Цингэ аж перестал прислоняться к оконной раме и встал ровно. Это что за вопросы такие, какая ещё чума? Едва не выпялившийся на терпеливо дожидающегося ответа князя Шэнь Цинцю пару раз неровно моргнул. В его потрясённом взгляде читалось желание протереть глаза. Наконец он взял себя в руки и, поглядывая на Ян Синми то ли как на безумца, то ли как на личного врага, ответил: — Нет. К счастью.       Конечно, Шэнь Цзю только чумы не хватало перенести. И пускай удивлённый ничуть не меньше Лю Цингэ припоминал, что о своём тяжёлом выздоровлении после малярии Шэнь Цзю рассказывал во время их миссии в Фуцзяни, поправлять не стал.       Ни к чему это.       Понять бы, что вообще происходит и к чему подобные вопросы.       Осознавая, что его слова звучали излишне странно, Ян Синми попытался следующими репликами смягчить обстановку, но излишком свободного времени явно не располагал, его самого мучили неясные мысли, и перед самым уходом Шэнь Цинцю он вновь озвучил нечто странное.       Попросил достаточно авторитетного демонолога предоставить ему записи с разграничением двух демонов. Лю Цингэ о них знал: на юго-западе в Краю, южнее цветных облаков, стояла гора Абрикосовый Свет. Гору окружали болота Привидений, в топи которых обитали священные чёрные черепахозмеи. Они выглядели совсем как обычные черепахи, только с хвостом удава, и несмотря на размеры и название были абсолютно безобидны.       Их мясо было кисло-сладкое на вкус — съешь кусочек и предотвратишь глухоту.       Вот только среди болот располагались бочаги чистые и прозрачные, где водилась жемчужная черепаха. У неё был вид сушёного мяса, но имелись глаза и шесть ног с когтями, похожими на кротовьи. На лапах, равно как и на длинном червеобразном языке, рос жемчуг размером с птичье яйцо.       Люди охотились на черепах ради жемчуга.       А те пожирали людей.       Из-за неудачных названий, схожего облика и одной среды обитания этих демонов часто путали, а их редкая распространённость послужила причиной равнодушия к ним демонологов. Даже словесное описание обликов было неполным, что приводило к постоянным жертвам среди искателей жемчуга — но Шэнь Цинцю собирался расширить его в новом томе «Шен Инь» и дополнить несколькими рисунками.       Интерес Ян Синми именно к демонам-черепахам был неожидан, тем более что: — Вам нет выгоды добывать черепаший жемчуг. Ареал обитания обоих видов болотных демонов располагается в иных провинциях, — уверил Шэнь Цинцю наблюдающего за ним князя и поднялся с места. — Мне это известно, — перебил Ян Синми не сразу заметившего начало чужой речи Шэнь Цзю, так что следующие слова они произнесли хором, но вразнобой: — Они обитают лишь в Краю, южнее цветных облаков. — Они обитают на болотах в западных регионах, — ответил Шэнь Цзю иначе, но, обратив внимание на шевеление чужих губ, умолк.       Чем дольше развивался разговор, тем более напряжённым и одновременно заинтригованным он выглядел. Лю Цингэ развитие событий просто не нравилось. — Мясо священных черепахозмей не способно исцелить глухоту, — добавил демонолог, — лишь… — Предотвратить её, — озвучил Ян Синми, не удостоверившись в том, следят ли за его речью, а ведь Шэнь Цзю не следил и вновь сосредоточился на чужом лице лишь на словах: — Как вы считаете, если беременная женщина знает о том, что её дитя может родиться глухонемым, то, что она съест мясо священной черепахозмеи, предотвратит болезнь ребёнка?       Шэнь Цинцю стал белее снега.       Да что происходит?! Рука рефлекторно легла на рукоять меча — за ним повторил княжий телохранитель! — Отняли руки от оружия!!! — прогремел Ян Синми, грохнув ладонью о стол и зорко оглядываясь на всех находящихся в просторном кабинете. — Ничего не произошло и не произойдёт, если все успокоятся, никто никому не угрожает. Молодой господин Шэнь? — Где, по-вашему, мы встречались? — в лоб спросил сделавший несколько шагов назад, ближе к дверям Шэнь Цинцю, успев за время разговора разгадать натуру Ян Синми и понимая, что если тот и ударит, то только в грудь, а не в спину. — Вы неверно меня поняли, — помотал головой довольный подобным подходом князь. — Мы с вами нигде не встречались, это правда. Да и вас тяжело встретить просто так, вы более чем скрытны, — и, ненадолго задумавшись, сделал пас рукой. — Аналогия! Представьте себе прекрасный свиток с живописью. Он привлекает взоры всех своею реалистичностью и мелочами, своими красками, но вот, проходят годы. Свиток тот висит на стене, он выцветает под палящими лучами солнца, краски тускнеют, начинают плыть, и тех четких линий больше не видать. С живописи снимают копию, но видно, что это рука иного мастера, пусть даже очень старательного, но неспособного воссоздать оригинал во всех его деталях и колорите.       Вновь встретившись взглядом со своим телохранителем, который явно служил в его войске уже не один год, возможно даже не одно десятилетие, раз понимал господина без слов, Ян Синми посмотрел на внимающего его образной речи Шэнь Цинцю и завершил мысль: — Молодой господин Шэнь, вы похожи на жену одного из моих доверенных людей точно так же, как копия живописи похожа на оригинальную.       При всей своей готовности к различным вариантам развития событий, такого Лю Цингэ не ожидал. Понять по опустевшему лицу Шэнь Цзю, какие эмоции и помыслы вызвало в нём услышанное!.. В смысле увиденное, тоже было невозможно. — Как её звали? — влез с вопросом Хэ Син, которому слышать подобных безумных догадок вовсе не следовало. Кому угодно, но только не ему.       Ян Синми же пожал плечами. — Чжань, Цзянь, Дань, как она себя только не называла… Шен — на манер древних текстов.       Улыбнувшись чему-то далёкому, мятежный князь вновь устремил взгляд на переставшего следить за обстановкой и уставившегося в пол Шэнь Цзю. — Дева «Затяжных дождей», — в ностальгической задумчивости протянул он, поясняя подобное многообразие имён, исходившее из разночтений данного иероглифа. — Так мы её прозвали. Когда совсем маленькая была, она любила поплакать, могла часами самозабвенно лить слёзы за обозом или в своей палатке, и у нас в войске её прозвали Инь-Инь. — Маленькая девочка в войске? — не понял нахмурившийся Лю Цингэ, которому совершенно не нравилось развитие событий и беседы.       Ещё меньше ему нравилась реакция, а вернее её отсутствие у Шэнь Цзю. У того ведь есть мать. Он знает о ней, разве не так? Знает? — Так уж вышло, — посетовал Ян Синми, но стыда он явно не испытывал. — Инь в восемь лет спасла жизнь своего будущего мужа и тогда же стала его невестой, а ещё через восемь лет был заключён брак.       Пусть так, но бред! Бред ведь!       В школе всем прекрасно было известно жизнеописание отрочества Шэнь Цзю и!.. И…       Почему он сам молчит?       Шэнь Цзю попятился. Бледный, едва не качающийся, он перевёл на Ян Синми взгляд абсолютно пустых глаз, словно зелёных стекляшек, в которых преломлялся свет. — Надеюсь, они живут благополучно, — каким-то совершенно неживым голосом предположил он, но Ян Синми развёл руками и прямо ответил: — То никому неведомо. Их следы двадцать лет назад потерялись на болотах в Краю, южнее цветных облаков.       И если прежде Лю Цингэ казалось, что Шэнь Цзю выглядит словно пережившим кровопотерю, то теперь ставшей бесцветной кожей он больше походил на остывающий труп.       Какого грёбаного гуя здесь происходит?!       Сдавленно пообещав передать записи о демонах с доверенным человеком, Шэнь Цинцю повторно простился. Щурящийся Ян Синми любезно указал на двери, за которыми послышались шаги и встревоженные голоса. Телохранитель за его спиной явно предпочёл бы, чтобы откуда-то знакомый им обоим Шэнь Цинцю задержался, так что тот поклонился напоследок и уже хотел было выйти из кабинета, когда створки спешно отворились вовнутрь!       Шэнь Цинцю пришлось отступить, чтобы не столкнуться в проёме с другим человеком, а в следующий миг низко склониться.       Сухопарый и высокий пожилой господин с полностью седыми волосами, в шубе с густым меховым воротом переступил через высокий порог и бросил на затылок Шэнь Цинцю лишь один тяжёлый взгляд свысока. Таким же одарил подорвавшегося со своего места для приветствия Хэ Сина. Согнувшийся в менее низком, чем молодые господа, поклоне глава клана Лю дал бы незнакомцу лет шестьдесят с лишним, но широкий разворот плеч, благородность черт и въедливый взгляд, ввинчивающийся в нутро до костей, давали понять, что мужчина ещё более чем в силе и разуме. Звать таких стариками опасно для жизни. — Бывший почётный советник Ли! — скабрезным тоном приветствовал вошедшего продолживший сидеть на своём месте Ян Синми. — Вы всё-таки решили посетить нас лично после стольких лет переписки.       Самовластный правитель северо-западного княжества Поздней Цинь, который отколол свои земли от империи ещё три года назад, став первым решившимся на подобное, не глянул вслед ушедшему Шэнь Цинцю, не ответил ни на чьи приветствия, лишь кивнул князю У и хладнокровно ответил: — Позор — отсиживаться у себя в покоях, когда династия на грани гибели.       Глядя на оставшихся в кабинете Лю Цингэ с Хэ Сином, спросил, словно обращаясь к ним, но одновременно так, точно их здесь вовсе нет: — Потомки Хэ… И Лю. Оба заклинатели, — на глаз определил он и, пройдя по обширному кабинету, чтобы усесться на прежде занимаемое Шэнь Цинцю место для высокородных гостей, обратился с громоподобным вопросом к Ян Синми: — Что они тут делают? — Они приглашены на собрание, — сделал Ян Синми знак служанке подать гостю чай, но тот сухо отмахнулся и лишь позволил слугам снять со своих плеч меховой плащ, потёр жилистую шею с обрякшей кожей. — Засланцы Ван Иляна, значит. Этого вечно молодого старика. Школе Цанцюншань и ему законы не писаны?       Нехотя вспомнивший об официальном запрете бессмертных на вмешательство в мирские дела, Лю Цингэ нахмурился, но промолчал. Хэ Син тоже сдержал язык. — Заклинателей не должны волновать людские жизни и судьба народов. Ваше дело — мертвецы, — отчитывал их пожилой князь, и возразить ему было нечего, истина стояла на его стороне. — Они представляют интересы родных кланов, — миролюбиво поправил его Ян Синми, но добился лишь: — Безусловно. Добавь: «И ничуть не заинтересованы в знаниях лично». А где же тогда тот несправедливо обиженный выскочка? Почему не представляет интересы клана Шэнь? Или Минь, чей он там. — Шэнь Цинцю только что ушёл, — развёл руками подло, неудержимо и несообразно ситуации разулыбавшийся Ян Синми, кажущийся на фоне пожилого князя не то мальчишкой, не то мартышкой подле седого волка. — Вы столкнулись в дверях. Какая досада, мне стоило попросить Шэнь Цинцю задержаться! Вам нашлось бы о чём поговорить. — Едва ли. — Поверьте, вы измените своё решение, — не согласился Ян Синми, показывая в оскале улыбки неровные жёлтые зубы, но, что руководило его словами, Лю Цингэ понять не смог. Едва ли речь шла о личных талантах Шэнь Цинцю.       Никак не отреагировавший на последние слова пожилой князь указал оставшимся в кабинете двум заклинателям одними глазами на двери и сказал лишь: — Вы ещё здесь? Вон.       Желания спорить даже у Лю Цингэ не нашлось.       Он вместе с напрягшимся от тона приказа Хэ Сином вышел на улицу в открытый коридор, который тянулся вдоль всех комнат. Смотрел на цветущую во внутреннем саду сливу. Долго беседа князей не продлилась, и вскоре со стороны крыльца прозвучало: — Зонт возьмите. Снегопад вон какой, — предложил пожилому князю Ян Синми и уже указал взглядом служанке, чтоб услужила гостю, но тот взглянул на небо, где сорванные лепестки мэйхуа обратились снежинками, а снежинки — лепестками, и спешно кружились в одном порыве. — Грех открывать зонт, когда небо сочится сливовым дождём, — произнёс он и неспешно тяжёлой поступью прошествовал прочь в сторону отведённых ему покоев.       Едва лишь за вернувшимися в кабинет заклинателями и хозяином дома закрылись двери, как от последнего раздалось: — Высокомерие его аж душит, — показал себе двумя пальцами на горло Ян Синми и размашистым шагом вернулся на своё место. — И эта заносчивость, и спесь! Тьфу! — натурально сплюнул он на пол и, ругнувшись, прицыкнул.       Глянул на двоих свидетелей начала их беседы и махнул рукой по привычке. — Старик не любит заклинателей в принципе, не берите на свой счёт. Личное. — Вы так уверенно говорили о родстве Шэнь Цзю со своей знакомой, — хмуро заговорил Лю Цингэ о том, что его сейчас волновало, но понявший, о чём речь, Ян Синми замотал руками перед собой: — Грубо, наверное, прозвучало, признаю, но я не сдержался. Увидел и не сдержался. Но скажи, ведь похожи? — обернулся он к своему телохранителю и, добившись его кивка, вновь взглянул на заклинателей. — Вон, подтверждает, да и не удивительно. Инь все у нас в войске знали.       И, внезапно расхохотавшись воспоминаниям, покачал головой, выдохнул протяжно… — Её мужу все завидовали. — И вы? — Конечно! — даже не стал спорить хохотнувший князь. — Кто, взглянув на Инь, не испытал бы волнения? Станом хрупка, как фонарики, которые отпускают во время праздников на воду, и они уносятся прочь, идёт, словно волна стелется, — мягко провёл он рукою по воздуху. — Величественная. Одарённая. Молчаливая, а послушаешь её речи — и затаешь снегом, посмотришь — и огнём воспылаешь. Кожа бело-ароматная, словно притираниями из сердцевинок жасмина умасленная, а волосы какие были… Жидкий шёлк с нитями бронзы и золота, а глаза!.. Глаза! — зажмурился он! — Как листва на фоне весеннего неба? — прозвучало из-за спины романтичное предположение. Все взглянули на подавшего голос Хэ Сина, который тотчас вновь умолк, прикрыв низ лица рукавом, а недолго помолчавший князь, чей взгляд заволокло воспоминаниями, уже чуть спокойней ответил: — Нет. Там не листва была — там огни болотные сияли. Мерцали таинственно. Тянули за собой, завлекали… — Вы её любили? Поэтому так вспоминаете? — с неожиданным пониманием спросил Лю Цингэ, но тут же нахмурился: — Шэнь Цинцю… — Нет, — покачал Ян Синми рукой, одновременно чуть мотая головой. — Я не любил её. И на мужиков я не засматриваюсь, молодой господин Шэнь мне в постели не нужен, но Инь… Её я бы хотел познать. Как там говорят среди вас, заклинателей? Женщина — сосуд превращений, Наполненный киноварью. Семя мужчины — свинец! — Свинец попадает в сосуд, — негромко и напевно продолжил вместо запамятовавшего князя Хэ Син: — От усилий мужчины Он нагревается, Словно в огне.       Свинец и киноварь       Перемешиваются,       Плавятся и кипят,       Превращаясь в ртуть,       Подвижную и живучую.       Так познаётся мир.       Кивающий в такт князь твердил: «Так, всё так!..» Любящий травить военные байки, о чём в княжестве знали многие, он с удивительным запалом продолжил, явно пылая к этой неизвестной женщине чувствами, пусть и не благонравными, но искренними. — Он был воякой. Умным, дерзким, сколько крови Чжу Вэню перепортил! — громогласно расхохотался Ян Синми, запрокидывая голову и вспоминая молодые годы да погибшего сподвижника, моргая покрасневшими глазами. — Но не умел придумывать всех этих красивостей и нежностей, Инь была в том много талантливей, и всё же он порою шептал ей самозабвенно: Ах, если б тонким мне бамбуком стать, основой веера, Чтоб обвевать тебя прохладой, с нежных рук твоих горячую испарину вбирая!       Замерший Лю Цингэ обмяк и весь обратился в слух: — Ах, если б в час полуночный мне стать светильником в твоей опочивальне, Чтоб озарять нефритовый твой лик, между резных мерцающих колонн! Ах, если бы мне древесиной стать могучего утуна, Чтоб лежать певучим цинем на твоих коленях! М-м-м!       И, улыбнувшись с многозначительным намёком, понизил тон, продолжив строфами о куда более плотских желаниях: — Ах, если б нитями мне шёлковыми стать и в туфельки сплестись, Чтоб облекать твои узкие ступни, к ним прижимаясь нежно! Ах, если бы мне стать воротничком в твоем наряде, Чтобы обонять благоуханье всё, весь аромат, что милая головка источает! Ах, если бы стать мог я пояском к твоей одежде, Чтобы обвивать твой тонкий стан, его держа в объятьях! Ах, если б мягкой мне циновкой стать на этом ложе, Чтобы обласкать плоть хрупкую твою в осеннюю густую темень! — зажмурился мужчина и, сжав руку в кулак, аж сцепил зубы!       И, медленно-медленно растянув губы в улыбке, почти шёпотом завершил: — Ах, если б в час полуденный мне стать твоею тенью, Чтобы отражать тебя во всём, идти тебе вослед на запад или на восток — неважно!.. — Увы, гораздо гуще и длиннее отбрасывают тень высокие деревья, Да и недолго быть нам вместе, — завершил строфу Хэ Син, когда князь умолк, чем заставил Лю Цингэ на краткий миг увидеть непролазный тёмный лес, наполненный тенями, и пару — в последний раз видящую друг друга.       Навеки разлучённую. — Вы не допели ни одной строфы в поэме, — без укора, но со странной задумчивостью заметил Хэ Син, а князь спорить не стал: — Верно. Он их тоже никогда не допевал. Всегда одни отрывки — молил не запрещать любить её, о большем и не мечтая.       С этими словами Ян Синми упёр ладони в колени и, закряхтев, тяжело поднялся. Лю Цингэ с Хэ Сином повторили за ним и, совершив поклоны, услышали на прощание: — Неинтересно вам поди стариковские байки слушать. Выйдете, начнёте говорить: «Совсем этот Ян из ума выжил, стольких убил, стольких защитить не сумел, что в лицах посторонних близких ищет…» И всё же похожи! — не сдержал он вскрика, глядя в сторону павильона Вэньчан. — Очень похожи.

~*/*/*/*/*~

      Не могу не дать вам возможность прочитать полные фрагменты некоторых строф, что читал князь:

Тао Юаньмин Поэма «ЗАПРЕТ НА ЛЮБОВЬ»

Ах, если бы стать мог я пояском к твоей одежде, Чтобы обвивать твой тонкий стан, его держа в объятьях! Увы, различны холодность шелков и трепетного тела теплота, И знаю, ты забудешь про меня, едва лишь поменяешь платье.

Ах, если б нитями мне шелковыми стать и в туфельки сплестись, Чтоб облекать твои узкие ступни, к ним прижимаясь нежно! Увы, после прогулки ты, устав, захочешь отдохнуть И, туфли снявши, в тёмный угол или под кровать забросишь с равнодушием небрежным.

Ах, если бы мне древесиной стать могучего утуна, Чтоб лежать певучим цинем на твоих коленях! Увы, иссякнет радостный напев, печальною мелодией сменившись, И ты, меня с досадой оттолкнув, найдешь себе другое развлеченье.