Беззвучный режим

      То, что ему не суждено спокойно достичь Кантона, Шэнь Цзю понял, когда его на полпути к городу настиг гонец. С почтением вручив ему свиток, он ожидал, пока Шэнь Цинцю не прочтёт лишь несколько слов:

«Прошу вас присоединиться к своей дочери у меня в гостях».

— Кто тебя послал? — впился Шэнь Цинцю взглядом в гонца. «Князь Ян Синми». «Твой князь рискует лишиться головы», — чуть было не произнёс он.       Дёрнул поводья коня, вгоняя в губы безвинного животного удила. Сердце застучало надсадно, гулко!       Вот чего так опасался Ван Илян.       Вот оно.       То, ради избежания чего он велел убить Нин Инъин, ради чего придумывал Шэнь Цинцю фальшивое жизнеописание и фальшивых близких, — узнать, что его дочь находится в руках человека, у которого есть к твоим предкам личные счёты, грозило очень многим нехорошим. Что толку скрывать её от бессмертных, если опасность приходит от мирянина, на которого бы до вчерашнего дня даже не подумал бы?!       В голове от прочитанного словно всё сжалось, начало давить, застучало — невольно приложив пальцы к виску, Шэнь Цзю почувствовал, как сильно бьётся венка. Почему?       Ну почему всё валится на него?       Почему всё просто валом валится, почему он не может хоть немного прожить спокойно, без потрясений, без проблем, без сложностей! Просто жить! Легко! И просто!       Без необходимости что-то решать, без мелких противных неприятностей и без проблем, грозящих будущему, почему?! Гуй, ну почему?!       Впервые за все прошедшие дни хотелось не кричать и ломать всё вокруг, не издеваться, а уже просто плакать.       Отстаньте же от него хоть ненадолго…       К вечеру второго дня он был на месте — и добрался бы ещё раньше, не начни духовная энергия от переживаний выходить из-под контроля и грозить предтечей искажения. Нервы истрепались в пеньку, любое движение рядом вызывало невольную дрожь, каждое обращение к нему провоцировало то, что Шэнь Цинцю огрызался. Голова на второй день болела так, как не болела с момента получения серёг-артефактов, болела, как в год поступления на Аньдин, в висках пульсировало, он уже даже дышать спокойно не мог.       Эта новость об Инъин довела его до какой-то ранее не знакомой ему грани отчаяния, какой не бывало даже в годы жизни у Цю Цзяньло.       Тогда, несмотря на всю отвратительность, всю боль, всё бессилие, он хотя бы понимал, что последует дальше. Очередная ночь в чужой постели. Побои. Унижения.       Теперь же Шэнь Цинцю просто не понимал, куда катится его жизнь, в какую пропасть она падает, кто её туда столкнул или как она туда покатилась. Ему просто в один миг показалось, что он падает в Бездну, и из горящих глаз чуть не выступили слёзы.       Всё время сопровождавший его гонец безуспешно делал вид, что не замечает его состояния, но, не сумев притвориться, что не видит его подступающей истерики, обратился со словами: «Вы сейчас как никогда на свою мать похожи: у той вечно слёзы в глазах стояли. Князь на них смотреть не мог».       Глубоко-глубоко вдохнув, отчего голову словно ещё сильней сдавило, Шэнь Цзю медленно и рвано выдохнул через рот. Начинало тошнить.       Ворота поместья, ныне занимаемого князем Воинственным, распахнулись перед ним и захлопнулись за спиной. Спешившийся Шэнь Цинцю не глядя передал поводья подскочившему ретивому слуге, что пялился на него точно так же, как при каждой поездке в Янчжоу пялились иные горожане.       Лишь теперь Шэнь Цзю осознал, что значили те взгляды, — узнавание.       То же самое узнавание, потрясение и нетерпение, что крылось в выражениях лиц всех присутствующих во дворе. Казалось, половина прислуги сбежалась, чтобы поглазеть на него. Кожа аж чесалась от настырных взглядов. Оглядывая толпу, он вычленял обрывки фраз: «…правда похож…» «…одно лицо… только хмурый…» «Что же стало с…» «…заклинатель ведь, говорят, из Цанцюн. Целый старший адепт». «Князь, наверное, сам не в себе… он ведь любил Инь-Инь, сам бы в жёны взял…» «…вряд ли привечать станет, но до чего и правда лица схожи. Словно брат-близнец». «…я его ещё на празднике видела, аж обомлела, думаю — всё, упилась, покойники мерещатся…» «Моя сестра тоже видела, прибежала ко мне с криками: «Не поверишь, с кем молодой глава Лю гуляет под руку…» «…правда, что ли, с Лю Цингэ близок. Ну дела…» «Столько веков кланы грызутся, что ж теперь станет…» «Мне кажется, или он чем-то болен, такой тощий…» «Болен, не болен, а проклят точно».       Всё это время торопящийся к нему сквозь внутренний сад незнакомый мужчина с печаткой управляющего на поясе подошёл на расстояние пяти шагов, вынуждая еле справляющегося с ворочающимися внутри злостью, раздражением и отчаянием Шэнь Цинцю прервать своё наблюдение и устремить взгляд на него. Замерев и несколько мгновений посмотрев в его напряжённое и внешне бесстрастное лицо, дородный незнакомец склонился в глубоком поклоне. Вновь встав ровно, он заговорил так, чтобы Шэнь Цинцю было лучше всего видно его речи: «Для нас честь приветствовать старшего адепта пика Цинцзин школы Цанцюншань. И поистине радостно и долгожданно видеть вас, молодой господин… Шэнь».       Вместо ответа нахмурившийся Шэнь Цинцю обхватил руками локти и сухо спросил: — Что поспособствовало столь поспешному приглашению? — кажется, излишне прошипел он все слова, так что услышавшие его близстоящие слуги и солдатня тотчас же начали что-то обсуждать. Скосив глаза, он разобрал лишь: «У него такой странный голос…» «Ужас какой, словно гадюку растормошили». «Он глухой», — было последним, что он сумел разглядеть, прежде чем пришлось вновь впериваться раздражённым взглядом в собеседника, который не ожидал от него столько агрессии: «…мастер, будьте милостивы и проявите понимание. Всем известно, что доставить вам послание столь же сложно, сколь лично свидеться с вами. Вас охраняют, словно драгоценную жемчужину».       Над ним посмеяться с порога решили? «Во время войны вас часто видели в бедствующих городах и селениях, но известно, что после становления старшим адептом увидеть вас воочию стало сложно. Даже в Янчжоу вы редко покидаете земли павильона Вэньчан, а просить у вас там аудиенции невозможно — слуги не пускают, ворота и изгородь — ерунда, а вот заклинания на них стоят подобные тем, что охраняют императорскую казну. Всё это вызывает многочисленные толки и пересуды, однако отнюдь не помогает. Уж не сочтите за оскорбление, но с непросватанной девицей, которую старомодные родители прячут за двойною оградою, свидеться и то легче. После того, как вы посетили нас зимой и открыли свой облик, князю пришлось несколько месяцев дожидаться, пока вы не покинете школу в одиночестве».       Вытерпевшего всю эту понесуху Шэнь Цинцю покоробило лишь одно: выходит, за ним всё это время следили?       Нет, не так — выходит, за ним ещё кто-то следил, да? Чудесно! Просто великолепно!       Осознавая, что сказал что-то не то, управляющий вновь склонился, что с его лишним весом было нелегко, и, выпрямившись, покаялся: «Не сочтите за неучтивость, мы не смели мешать вам, однако с тех пор, как князь узнал вас, он желал свидеться». — Ведите, — коротко распорядился Шэнь Цинцю и, сопровождаемый то и дело поглядывающим на него управляющим, поднялся по лестнице, чтобы вступить в центральный павильон. — Вы знали моих родителей? — спросил он, вновь поймав на себе уже опостылевший взгляд, и остановившийся посреди смутно знакомого коридора управляющий признался, положив руки на выпирающий живот: «Мне довелось прислуживать младшему господину Яну и помогать ему с бумагами».       И, словно задумавшись, стоит ли продолжать, всё же сказал: «Он был человеком редкого ума. У него был тяжёлый характер, злой язык и своё мнение относительно всего. И я знал его жену — она была девушкой выдающихся дарований и превосходного воспитания, пускай почти всегда молчала и часто предавалась печали». — Отчего же так? — не мог не спросить Шэнь Цзю, в ответ на что осёкшийся толстяк ответил: «Не могу знать, молодой мастер. Пойдёмте дальше».       Вот только стоило им оказаться рядом с двустворчатыми дверьми, возле которых стояла нервничающая Кормилица, как к Шэнь Цинцю вновь обратился его провожатый: «Для безопасности переговоров этот старик просит молодого мастера передать ему меч Сюя и позволить одеть ему на руку браслеты».       А добровольное отречение от титула старшего адепта им не подписать?       Глядя на резной поднос, где лежало два широких браслета из вервия бессмертных, Шэнь Цзю поднял злющий взгляд на управляющего: — Я хочу видеть свою дочь.       Тут же перед ним распахнули двустворчатые двери, за которыми оказался тот самый кабинет, где этой зимой он сидел вместе с Лю Цингэ и Хэ Сином, а позже беседовал один на один с Ян Синми.       Сейчас тот сидел на хозяйском месте и, глянув на стоящих за порогом пришедших, что-то велел стоящей подле служанке, но Шэнь Цзю волновали не они. Ещё не умеющая сама сидеть Инъин находилась на руках этого ублюдка и, неуклюже суча ножками, хватала его за грубые пальцы.       Сюя легла на поднос.       Ван Илян убьёт его. Если узнает о творящемся сейчас, он всыплет ему батогов по самое не балуй и убьёт — не его. Инъин.       Не глядя на пытающуюся извиниться Кормилицу, Шэнь Цзю протянул запястья и позволил зафиксировать браслеты из вервия так, чтобы было невозможно применять заклинания и печати. Только после этого его суматошно работающий разум посетила мысль, что нужно было связаться по мыслесвязи с Лю Цингэ. Сообщить о происходящем и всё. Дать знать. Нужно было сделать это ещё по пути сюда, тот ведь единственный знает в школе об Инъин. Нужно было… Он бы хоть подстраховал, а теперь что, а-а-а!!!       Почему он не подумал об этом раньше, почему всё как обычно через одно место?!       Теперь-то что об этом думать!       Заизвивавшуюся в чужих руках Инъин переложили на животик, так что одной собранной в кулачок ручкой она опёрлась о мягкий тюфячок снизу, а вторую руку деловито потянула в сторону замеченной ранее игрушке. Не видящий больше ничего, едва чувствующий словно онемевшие руки Шэнь Цинцю промчался сквозь весь огромный кабинетный зал, подбежал к как раз ухватившейся за игрушку дочери, схватил! Прижал к себе!       Не отдаст, он никому её не отдаст, не позволит навредить, никому не даст её в обиду, никому не позволит обидеть, предать, обмануть, не позволит, нет, не позволит…       Не допустит ошибку вновь, не предаст, как предал Ци-гэ…       Сдёрнутая с прежнего места и оставшаяся без желанной игрушки Инъин скривилась, её личико медленно начало розоветь, а следом приоткрылся крошечный ротик, показывая, что за то время, пока Шэнь Цзю не было, у маленькой уже прорезалось два нижних зубика и начали показываться два верхних.       Ноги сами собой отступали, пятки промахивались мимо ведущих вниз ступеней. Горло от волнения так передавило, что Шэнь Цзю из себя ни звука выдавить не мог. Не попытавшийся помешать ему Ян Синми смотрел… словно бы понимающе. Сочувствующе. Обеспокоенно. «Твоя дочка теперь плачет, молодой мастер Шэнь. Позволь служанке её успокоить».       В ответ Шэнь Цзю прижал к себе начавшую изгибаться всем телом, словно червячок, и сучащую ручками-ножками Инъин. Смотрел на качающего головой князя, не мигая, пятился назад по пёстрым коврам.       Тот же — жилистый разбойник, выбившийся в люди, со своей смуглой кожей, небрежной бородой и таким же пучком на макушке, в дорогущих тряпках, внешне больше похожий на разодетую обезьяну, чем на человека, — поднялся со своего места и сделал было шаг вперёд, спустившись на две из пяти ступеней, но, что-то словно увидев во взгляде едва не вздыбившего шерсть на загривке Шэнь Цинцю, больше не двинулся с места. Сказал лишь: «Шэнь Цзю, если тебе не жаль своего плачущего навзрыд ребёнка, пожалей мои уши и оставь хоть толику благодушия — поверь, детский плач не столько трогает, сколько нервирует меня».       Рядышком как раз встала служанка, протянувшая было руки к его дочери, но Шэнь Цзю шагнул в сторону, чуть не оступился! Зашёл за один из стоящих в ряд низких столов. Нехотя взглянул на Инъин: вся изогнувшаяся в спинке и вновь свернувшаяся калачиком, она плакала и пухлыми ручками сама размазывала по успевшему побагроветь личику слезинки.       И ведь не столько за Инъин он волновался!       Не столько за неё переживал, сколько за себя — остаться без ещё одного кусочка чего-то важного виделось очередным одним шагом к пропасти, в которой таилось что-то страшное, ужасное, невыносимое, что он и представить себе не мог. Перед глазами мутилось.       Последний раз касающийся губами горячего лба дочери Шэнь Цзю чувствовал себя настолько плохо в ночь, когда «Нин Инъин» убили.       Когда он не справился с эмоциями перед Ван Иляном и закатил уродливую истерику, закончившуюся сердечным приступом.       Сейчас сердце болело только за судьбу названной дочери — что он вообще Инъин дать может? Он себя-то обеспечить не способен, он за себя отвечать не может — какой ему ребёнок? Он вообще ни на что не годен, одни проблемы создаёт себе и окружающим!..       По щеке побежала слеза.       Сам от себя такого не ожидавший Шэнь Цзю обмер, застыл на краю обширного кабинета под резными стрехами внутреннего балкона.       Остановившийся на полпути Ян Синми смотрел на него, смотрел… И такое бессилие отражалось на его вытянувшемся лице, так непередаваемо смотрел на ошеломлённого Шэнь Цзю оставшийся на своём месте телохранитель! Сморщившись, князь потёр переносицу, махнул рукой! Развернулся. На своё место вернулся.       Инъин извивалась в руках, и её мокрое красное личико кривилось ужасно. Спешно промокнувший глаза и вытерший собственные щёки Шэнь Цзю, будучи без понятия, как успокаивать настолько расстроенных детей, дрожащими руками передал заходящегося младенца споро подхвативший его служанке, которая уже порывалась было отойти, но он произнёс: — Ни на шаг от меня. Отойдёшь — головы лишу.       Так и застывшая на месте служанка перестала укачивать только-только начавшую успокаиваться Инъин, из-за чего та снова начала извиваться в чужих руках, так и норовя упасть на пол.       Без всяческого стеснения замахавший правой рукой над головой Ян Синми сумел мастерски привлечь внимание глухого, чтобы обратиться с такими речами: «Едва ли мы сможем толково поговорить под детский плач. Поверь, у твоей дочери очень крепкие связки, несмотря на то, что ты нарёк её Тихим Ребёнком. Пусть за ней придёт кормилица. В её присутствии больше нет необходимости».       Всё ещё будучи в шоке от того, что позволил себе развести сырость при посторонних, Шэнь Цзю слабо кивнул и, в молчании, без движения так и продолжив стоять посреди кабинета до самого прихода Кормилицы, попросил её остаться здесь же за дверью. Он не мог позволить ей уйти в неизвестность. Даже в павильон Вэньчан. Тем более в павильон Вэньчан.       Лишь после того, как двери закрылись за женской спиной, Шэнь Цзю спросил всё это время тоскливо молчащего и изучающего его лицо Ян Синми: — Что вам от меня нужно?       Указав на место за столиком подле себя, Ян Синми произнёс, глядя в глаза: «Откровенный разговор. Желательно в спокойной обстановке и без взаимных угроз». — А вы уверены, что я буду настроен на откровенность и благодушие после угрозы Инъин? — был готов поспорить Шэнь Цзю, впервые не желая скрываться за веером, дабы не упрощать нежеланному собеседнику жизнь, который опроверг его слова: «Ей ничто не угрожало. Я не настолько низко пал, чтобы вредить лежащей в пелёнках внучке. И вредить тебе мне тоже не хочется. Поверь. Я лишь хотел добиться твоего прихода — и вот ты здесь».       Никому уже не способный верить Шэнь Цзю нехотя позволил усадить себя за стол и, дав понять, что осознаёт причину приглашения, спросил: — Откуда в вас такая уверенность, что ранее упоминаемые вами люди и правда связаны со мной. Что это не совпадение. «У Инь-Инь была именная печать — единственная вещь из родного дома. Мне известно, что она при тебе».       Шэнь Цзю, который не расставался с той именной печатью с самого дня её получения, нехотя достал её из-за пазухи. Глянул на перегнувшегося через стол Ян Синми — в его взгляде сквозило горькое узнавание. Нехотя Шэнь Цзю положил печать в протянутую руку.       Он предполагал, что случится дальше: именная печать, несмотря на то, что была вырезана из камня, была лёгкой, но раз написанное кровью письмо, которое отобрали у Ци-гэ, являлось фальшивкой, значит, должно было быть хоть что-то, какие-то последние слова его матери её знакомому. Вот только, как бы Шэнь Цзю ни крутил печать, открыть не смог, и мастеру по изготовлению подобных вещиц тоже не удалось найти никаких механизмов.       Однако Ян Синми хватило лишь взять печать в руки, как та словно сама распалась на две половинки — горы и воды.       Словно догадываясь о том, что именно так всё и должно произойти, Ян Синми вытащил из полости крошечный бумажный свиток и развернул. Вскоре он оторвал взгляд от написанного и, посмотрев на напряжённо ожидающего неизвестно чего Шэнь Цзю, спросил:

«Тоже хочешь прочитать».

— Если вы позволите, — с подлинным нетерпением и недоверием произнёс Шэнь Цзю, до последнего мига не ожидая, что ему и правда дадут в руки крошечную записку и позволят увидеть всего несколько фраз, запечатлённых бледными чернилами:

«Синми, я знаю, что ты никогда его не простишь.

Я знаю. Я и сама его не прощу.

Но наш сын не виноват в том, что наши неодолимые страхи воплотились явью. Молю, сохрани жизнь ребёнку в память обо мне и своём несносном брате, который, как вихрь, кружил по белу свету».

      Шен Цзю не знал, сколько раз перечитывал эти слова. Упорно отгонял мысли о том, насколько бы иначе сложилась его жизнь, если бы им с Ци-гэ удалось добраться до Янчжоу. О Ци-гэ, кстати, не было сказано ни слова… Что бы с ним тогда стало?       Пока он невольно всё же позволил разным помыслам просочиться в свой разум, князь Янчжоу сидел хмурым, угрюмым, долго глядел на него, а потом хлоп! Ладонью о бедро! Зло и весело прицыкнул. Покачал головой, приковывая к себе внимание глухого, а потом произнёс: «Надо было тебе якшаться с этим Лю». — Если бы не близкое знакомство с шиди Лю, — заметил Шэнь Цзю, сжимая в ладони ветхую бумагу, — я бы в Янчжоу вовсе не оказался.       Согласившемуся с приведённым доводом Ян Синми оставалось лишь махнуть рукой.       С каким-то опустошением вновь перечитывая записку, оставленную его матерью, его настоящей матерью, той, что дала ему жизнь и… умерла, оставила, Шэнь Цзю спросил наверняка вовсе не то, что мог предположить Ян Синми, но то, что сам хотел знать, как и любой ребёнок: — Как познакомились мои родители? — на что отдавший служанке какой-то приказ князь, задумавшись, неторопливо и обрывисто начал и правда рассказывать: «Не по-людски они познакомились».       Кто б сомневался.       У Шэнь Цзю всё не как у людей.       Проведя всю жизнь на поле брани, Ян Синми начал повествование с соответствующей предыстории: «Брат тогда попал в серьёзную передрягу — впервые по-крупному досадил Чжу Вэню. Тот послал своего подчинённого генерал-губернатора выступить в поход на Шаньдун, и прошлому Главе Хэ пришлось бы принять бой всего с тринадцатью тысячами человек за спиной. Ситуация была сложная, а Глава Хэ был более прагматичен, чем высокомерен, — он попросил нас с братом о помощи, пусть мы тогда знатно обчищали его города и казну. В итоге мы согласились, но войско Шаньдуна и мои ребята терпели поражение, пока брату не пришла в голову очередная безумная идея — перекрыть выше по течению реку. Благодаря этому случилось так, что вражеский лагерь стало заливать. В войсках противника началась страшная паника, утонувших и убитых было не счесть. Воины бились по пояс в воде, местами виднелись горы из трупов, на которые взбирались мои ребята и продолжали рубить противника, пока та гора не начинала ехать и живые вместе с мёртвыми не уходили под толщи кровавых вод. Сила войска Чжу Вэня была подорвана. Его генерал решил отступать».       Подлив сам себе чего-то крепкого в чарку, принесённую служанкой вместе с полным подносом снеди и бутылей, он хотел было налить и Шэнь Цзю, но тот прикрыл поставленную для него чарку ладонью, и понятливая служанка по взмаху князя наполнила сосуд чем-то иным, к чему Шэнь Цзю в любом случае не собирался притрагиваться.       Потягивающий наливку из гаоляна, если судить по запаху, Ян Синми продолжил свой рассказ: «Брат не сумел выбраться с места побоища. Лошадь ускакала, а сам он с отрочества хромал на обе ноги. Люди Чжу Вэня заметили его и выловили. Я мог лишь наблюдать, как брата топят в той же реке из крови, которую он пустил. Вода разлилась так, что мы никак не могли спасти его и лишь видели с другого берега как его положили на носилки, натянутые между двух лошадей, и повезли прочь. Тогда брат уже стал известен в миру своими идеями. Никто из нас и не подумал, но Чжу Вэнь не желал убивать этого дурня, а в случае его пленения велел доставить к себе в Кайфын живьём». — Он вернулся из Кайфына? — так понял Шэнь Цзю.       Ян Синми качнул головой. «Он сбежал по пути и к нам вернулся уже с твоей матерью. По пути брат пришёл в себя, но виду не подал, дождался удачного момента, а затем сбросил с соседнего коня молодого парнишку и, влетев в седло, зайцем сиганул прочь. За ним устроили погоню».       Уже предчувствуя в дальнейшем рассказе лес и овраг, Шэнь Цзю не угадал. «В лесу он наткнулся на поместье, объятое тьмой. Густой и чёрной, как сама слепота».       Неужели Путь Тьмы?..       Шэнь Цзю словно наяву видел ступени крыльца, по которым сплошным потоком стекала тёмно-красная кровь, густая и липкая, в воздухе стоял железистый запах, который красочно описывал Ян Синми. Из выбитых окон клубками дыма струилась ночь. «Осознавая, что выбора нет, брат решил рискнуть и спрятаться внутри, но, войдя, услышал из дальней комнаты детский плач и смех». — Я бы не пошёл, — тут же отнекался Шэнь Цзю, у которого в памяти сами собой всплыли сюжеты всех посмотренных Шэнь Юанем ужастиков и триллеров.       Прекрасно его понимающих Ян Синми легко согласился: «Брат говорил, что у него тоже не было ни малейшего желания идти на столь подозрительный звук в столь подозрительном месте, но иного пути не было. В поместье вошли ловчие».       И вот оказалось, что там, в конце длинного-длинного коридора, в тёмной-тёмной комнате, на алой-алой кровати нашлась девочка с ярко-зелёными глазами. То плача, то всхлипывая и посмеиваясь, она укачивала на руках нагой женский труп, от которого валили чёрные клубы тьмы и нескончаемым потоком текла кровь.       Весь пол в комнате по щиколотку был залит той кровью, которой было настолько много, что она разливалась по комнатам и коридорам, струилась вниз по ступеням поместья и впитывалась в землю. «Она ничего не сказала брату, когда он вошёл. Без слов следила за ним, позволила спрятаться за переворошённую кровать с пропитавшимися насквозь простынями и перьями, что плавали в красном озере. И лишь, когда на пороге оказались вооружённые ловчие, со смехом произнесла: — Вы. Все. Прокляты. Прокляты в тот самый миг, когда перешагнули порог! И вы все обязательно умрёте самым страшным образом».       Представляя себе произведённый эффект, Шэнь Цзю не смог себе вообразить злодейский хохот на фоне писка летучих мышей, но почему-то фантазия Шэнь Юаня настаивала именно на нём. «Брат тогда признался, что даже у него от загробного детского голоса зад сжался на грани аннигиляции сфинктера, — что уж говорить о тех, кто гнался за ним, на кого девочка указывала».       Пересравшиеся от произошедшего ищейки удрали, поджав хвосты, однако едва выползший из укрытия Ян Чунбэнь собирался уйти вслед за ними, как за спиной прозвучало, что он не может так просто уйти отсюда. Ошалев от такого поворота событий, он уточнил было, а можно ли как-то договориться, на что девочка ему абсолютно серьезно заявила, что да — можно. С ней.       И уйти с ней же на руках.       А если быть точнее — с ней на руках вплоть до столицы княжества, где можно будет её покинуть у ворот отцовского дома; ну или на худой конец отвести её в ближайший город, где и оставить, а заодно и свой кошелёк.       Мысленно поднявший бокал в знак уважения Шэнь Цзю никак не отреагировал внешне и продолжил наблюдать за рассказом: «Делать нечего. Поторговаться не вышло, и в итоге брату пришлось хватать малявку за шкирятник, бросать на закорки и дальше бежать лесами на своих двоих хромых ногах. В ближайшей реке он вымочил свою находку, кое-как отстирал от крови, заодно чуть было не притопив, но в последний момент передумав. Страшно стало».       Умолчав о том, что никому не было бы психологически комфортно убивать ту, что пригрозила тебе проклятием, Шэнь Цзю сосредоточился на этой мысли и том, что по её поводу говорил Ян Синми: «Брат не стал отводить её к отцу. Увёз в Шаньдун через всю Поднебесную. Инь-Инь побуянила было, требуя вернуть себя домой, но в итоге унялась. Назвала своё имя, подкрепив в доказательство резной печатью. Сказала, что воспитывали её в том самом поместье, где брат её и нашёл, отца видела редко, глухонемой матери разрешали её навещать немногим чаще. В тот самый день какой-то незнакомый злоебучий старик притащил её не способную ходить самостоятельно мать за волосы и изнасиловал прямо у неё на глазах, поря горячку о том, что либо та прекратит злить своим упрямством, либо поменяется местом с дочерью. Баба была не промах и, пускай вслух ни звука издать не могла, со всей дури прокляла этого очумевшего урода; тот сделал ноги. Уже намного позже, непоправимо позже мы узнали, что её эманациями тьмы насквозь пропитало, и ей от проклятия не уйти, а вот насколько оно на других отразится — уже было вопросом времени».       Шэнь Цзю с трудом пытался понять, почему наложница Лоин, будучи глухонемой, в буквальном смысле этого слова являлась немой, а не как он, не способным себя слышать и поэтому не способным говорить. Тем временем призадумавшийся Ян Синми, которого тогда явно не обрадовала новость о павшем на его брата проклятии, пусть даже и пришла она с запозданием, с паузой продолжил: «По-хорошему её нужно было вернуть отцу, но связываться с Циньским князем… Я не решался, тем более после того, как Глава Хэ меня вскоре после боя спина к спине в тюрьму упёк, а по возвращении пообвыкшийся с властью брат посоветовал обождать. Мудрил. То, что княжна, прозванная нами Инь-Инь за частые слёзы, принадлежала достаточно высокородной семье, было однозначно, поскольку вбитые в неё манеры делали её поведение и речь одновременно изящными и почтительными. В итоге мы оставили Инь-Инь у себя, и вскоре прозвище заменило ей имя, его же дважды выгравировали на новой резной печати и соединили её со старой, но родным именем она ни с кем не делилась. Сообразительная была». — Какой ещё она была? — какое-то время помолчав, спросил Шэнь Цзю, в ответ на что расправивший жилистые плечи Ян Синми, явно питавший к его матери чувства отнюдь не только дружеские, огладил бородку и запел соловьём: «У неё были благородные черты лица, глаза, в которых царила весна, и кожа, какую я никогда больше не видел: словно цветочный лепесток — белая-белая с едва различимым розовым оттенком. Её цвет напоминал молоко, в котором растворили каплю крови. У тебя кожа такая же. Когда Инь-Инь выросла, привлекала взор, но для женского её лицо казалось излишне острым, строгим, а для мужского — слишком утончённым. У тебя её лицо. И характер — хотя тут как взглянуть. Кого ни возьми, твою мать или отца, твоего деда, возможно даже ту проклинательницу — ты на них похож».       Не зная, как воспринимать эти слова, вроде уже свыкшийся с мыслью о внешнем сходстве со своей незнакомой матерью, Шэнь Цзю ещё тяжелее воспринимал слова о сходстве характеров. О том, что похож… на членов своей семьи.       Ян Синми же, с видимым трудом воспринимая его прямой взгляд на себе, продолжил: «Первые месяцы Инь-Инь частенько плакала. Мы не знали, чего с ней делать, — мальчишки, если и прибивались к нам, сырость не разводили по углам, а Инь-Инь только смотрела влажными глазами, стоило её найти, и шмыгала носом. Нам говорила, что по маме скучает, но обозным девкам, которые её привечали, признавалась, что ей одиноко и страшно, что от незнакомой еды крутит живот, что вокруг у всех оружие, и вообще все грубые, и делаем мы что-то нехорошее. Однажды и вовсе всех нас перепугала — зашла было к брату в палатку, когда тот с девкой вовсю развлекался, да как завопила! Голос сорвала, народ согнала, разрыдась, обблевалась у всех на глазах — ей только волосы придержать успели, чтобы те не испачкались. К самой Инь-Инь прикоснуться нельзя было — у ней тотчас начиналась истерика. Она молотила руками, ногами, кричала, ревела, а стоило отпустить, забивалась в угол, и привести её в чувство было той ещё задачкой. Брат боялся за неё и назвал своей невестой, чтобы парни ей не вздумали юбку задрать, и настоял на том, чтобы бродячий заклинатель, который был среди наших молодцев, помог ей овладеть азами заклинательства — это помогло. К одиннадцати годам она слыла красавицей, и парни начали на неё заглядываться. Тогда брат впервые порадовался, что вовремя оградил её от их приставаний». — Неужели помолвка и правда помогла? — удивился Шэнь Цзю, но Ян Синми оскорбился даже. «Ещё как. Инь стала невестой моего названного брата. Не обозной девкой, даже не жёнкой кого-то из моих ребят, которую можно на спину опрокинуть, ноги раздвинуть, справить дело и дальше пойти по делам. Никто не посмел бы задрать Инь-Инь юбку, пусть даже у них в штанах колом стояло. Все знали, перед кем ответ держать придётся и как брат спрашивает с виновных».       Припомнив историю о том, как его отец отрубил голову опоздавшему на встречу, Шэнь Цзю в принципе понял, почему с ним не хотели иметь проблем. «Понятное дело, что приставать к ней не перестали. С тринадцати начали тайно подкидывать записки любовные, платки именные, подарки ей дарили, по волосам погладить пытались или ещё как посвоевольничать, но Инь-Инь все вещи сжигала, а многорукие идиоты лишних конечностей быстро лишались — брат мечом пользоваться не гнушался, и его каждый понять мог. Неча на чужую женщину заглядываться. Сама Инь-Инь не жаловалась ни на одежду, ни на отсутствие слуг, к которым явно привыкла и о которых в первые дни спрашивала столь естественно и наивно, что ни у кого не повернулся язык нагрубить ей. Брат чувствовал себя ответственным за неё, покупал ей очень красивые перемены нарядов, обувку, украшения, книги скупал связками, писчие принадлежности. Музыкальные инструменты. В Янчжоу он дозволил ей заниматься их будущим домом и обставлять его, приставил к ней служанок и позволял гулять, где захочет. К тем годам Инь-Инь девушкой стала и брат к ней был не равнодушен».       Интересные у его папаши были вкусы, ничего не скажешь.       И интересно, как он под благовидным предлогом помолвился с княжной крови, которую сам же практически выкрал из родного дома и не позволил вернуться.       Было не понятно, осознаёт ли это Ян Синми, осознавал ли, но события он не торопил: «Свадьбу бы сыграли, когда Инь стукнуло тринадцать, но она боялась семейных отношений. Поклялась разделить с братом судьбу земную и небесную, но каждый год за день до своего дня рождения на коленях передо мной просила отложить свадьбу — я как сейчас помню. Слёзы обильно капали на ковёр, её всю колотило, она сжималась на полу и просила отложить свадьбу ещё на год, хотя её цветок пора было срывать. Я не мог на это смотреть и потакал её воле, и брату нехотя приходилось ограничиваться стихами и взглядами на людях, а наедине — объятиями да поцелуями в макушку. Ну и публичными женщинами. Так продолжалось несколько лет, пока брат внезапно не решил озаботиться вопросом, где в это время ночует его невеста».       Увидев сомнение во взгляде Шэнь Цзю, Ян Синми ни с того ни с сего голову запрокинул, губы растянул, обнажая жёлтые и неровные зубы в улыбке, затрясся в смехе. Когда унялся, продолжил: «Просто прежде он мог не так сильно беспокоиться за неё, но тогда Инь уже шестнадцать стукнуло, она расцвела пышным цветом, а вокруг мужланы, у которых завязки на штанах, того гляди, порвутся. Вились вокруг неё как шмели вокруг цветка-медоноса. И вот брат решил узнать, где она ночует, а оказалось — в соседней комнате. В том же самом борделе. Он тогда, как в зад ужаленный, едва штаны напялил и прям так вломился — а там Инь на кровати вся такая важная возлежит, одеялом только бёдра прикрыла, одна певичка ей спинку мнёт, ещё две — ножки, ступни глядят, третья волосы с маслом расчёсывает неторопливо».       Ага. То есть если у Шэнь Цзю спросят, почему он прежде посещал бордели, он может смело валить всё на генетику. «Инь тогда уже посмелее стала, ну и сказала — если он имеет право отдыхать, то почему это она такого права не имеет. У неё есть своя доля из общака, вот она и тратит её по своему разумению, и вообще, мол, выйди, мне сейчас живот массировать должны, а мы с тобой ещё не женаты, нечего глазеть. Кыш! Через пару дней она попросила меня выбрать день свадьбы и через месяц они с братом сочетались браком. Я не знаю, стали ли они близки, но у Инь-Инь не наступало беременностей до тех самых пор, пока она не зачала тебя. Это и к лучшему».       Сомкнув губы, посмурневший Ян Синми больше ничего не говорил, а потом глянул. Ударил ногтем по чарке. «Ты помнишь свою мать». — Нет, — честно признался Шэнь Цзю, но потом съюлил, не желая упоминать Ци-гэ: — Лишь то, что она была тяжело больна. У неё не было ноги и глаза, она занавешивала лицо волосами, — после чего от ожидавшего, но не желавшего знать именно это Ян Синми последовал второй вопрос: «Сколько тебе было, когда она умерла». — Три года, — предполагая возможное продолжение расспроса, он сам ответил: — Мы жили в болотной деревне. Там были кувшинки. Мужчины рыбачили. Кто-то увёл меня в город, потом, наверное, в ещё один, ещё, мы пришли туда, где вода заменяла сушу. К морю, — пояснил он свою странную аллегорию. — А потом тот человек исчез.       Дав, знать, что хочет знать чуть больше, Ян Синми вынудил Шэнь Цзю добавить ещё две детали, которые были естественны и ожидаемы, потому что его, в отличие от Оливера Твиста, не забрал с улицы на воспитание богатый и добрый дядечка: — Я прибился к уличным попрошайкам. Так и жил.       Никак на эти слова не отреагировав, словно так и надо и все дети должны пройти такое боевое крещение, Ян Синми обрывисто спросил логичное, но, кажется, мучащее его больше всего: «А когда умер твой отец. Как он умер». — Я его не знал. Знаю, что он умер в день моего рождения, — столь же коротко ответил Шэнь Цзю. — Возможно, демоническая черепаха убила. Та самая, о которой вы спрашивали.       Понуро покивавший в ответ Ян Синми словно для себя произнёс: «Он не был заклинателем… Демон-людоед легко мог его порвать на части».       После этих слов Ян Синми долго крутил печать в руках, пока не соединил и не бросил на колени Шен Цзю. «Я уже говорил, лицом ты копия матери. Хорошо, что тебе не досталось ничего от отца, — иначе я проломил бы тебе череп».       Спасибо за честность. Он и так уже понял, что с кровным отцом ему не так повезло, как с Му Цинфаном.       Казалось, Ян Синми сам не мог разобраться в своих чувствах к названному брату. Что бы тот ни натворил, его поступки были слишком неоднозначны.       Даже ответ на наивный, но рвущийся из сердца вопрос: — Мои родители… они любили друг друга? Я не понимаю, — оказался неоднозначен: «Брат ценил Инь-Инь. Ценил и желал, сгорая от близости и невозможности обладать. Что же испытывала Инь-Инь, мне неведомо».       Тем самым напомнив слова стихов, посвящённые его отцом матери: «ах, если бы стать мог я пояском к твоей одежде, чтоб обвивать твой тонкий стан, его держа в объятьях!..» Пальцы, оглаживающие орнамент на резной печати, наткнулись на выщербленные иероглифы:       Рабы всесильного желанья,       Соединивши кровь и страсть,       Судьбу дитя презрев в лобзаньях,       Мы не желали прозревать.       Что значили эти слова? Почему?.. Почему они считали, что своим браком навредили общему ребёнку, как такое возможно?       Между тем, окончательно уверившись в предположении о том, кем являются родители не знающего, как подступиться к вопросу о поступках своего отца, Шэнь Цзю, Ян Синми неожиданно заметно приободрился, подлил себе наливки, пока застывший за его спиной телохранитель-заклинатель к чему-то морально готовился. Шэнь Цзю, у которого в горле ком встал, не желая, чтобы дрожь в его руках стала заметна, опустил их на колени. Бросивший на него деловитый взгляд Ян Синми прервал молчание словами: «Слушай, в смысле смотр… м-м-м… раз уж мы разговорились и нашли общий язык, скажи. Ты же в очень хороших отношениях с Лю Цингэ».       Решив проигнорировать скомканное начало, Шэнь Цзю сдержанно, но согласно кивнул, нарвавшись на второй вопрос заметно обрадовавшегося Ян Синми: «И в достаточно близких, я правильно понял». — Что вы подразумеваете под близостью? — уточнил он, предчувствуя готовящуюся пакость, и не прогадал: «Поговаривают, что вы близки не только духовно, но и физически. Не могу судить, насколько это правдиво, но вот то, что Лю Цингэ на тебя надышаться не может, это я и сам вижу. Не знаю, как ты его околдовал, чем приворожил, но этот сухарь и правда без ума от тебя». — Не вижу ни одного основания предполагать подобное, — с горечью изогнул Шэнь Цзю губы на последних словах.       Нет, он уже давно осознавал далеко не платонический интерес Лю Цингэ к себе, но прекрасно отдавал себе отчёт в том, что интерес этот ветротекучий и вскоре исчезнет. Мужская страсть непостоянна и переменчива, подобно ивовому пуху, который легко разносит ветер. Увлечение Лю Цингэ им скоро пройдёт, а Шэнь Цзю останется с разбитым сердцем, если только позволит себе хоть на миг поверить в вероятность счастливого исхода, и с растрёпанными в пеньку нервами, если подпустит такого мужчину, как Бог Войны, слишком близко к себе.       Ян Синми же, не зная о его душевных терзаниях, заговорил о том, на что прежде Шэнь Цзю смотрел с иного ракурса: «Ты видел каждое проявление серьёзности его намерений собственными глазами. Праздник Середины осени, Хризантем, Новый год… Вы присутствовали на них вдвоём. Их ведь оплачивал Лю Цингэ».       В смысле оплачивал?       Как это оплачивал? Один? С-сам?!       У Шэнь Цзю чуть глаза на лоб не полезли.       Более чем удовлетворённый его реакцией Ян Синми повторил: «Да, Лю Цингэ взял на себя все расходы. Ну, ты должен помнить: иллюминация с фейерверками, танцоры и танцовщицы, факиры, канатоходцы и жонглёры, акробаты и иллюзионисты, дрессировщики и заклинатели змей, театральные сценки, украшение города и каналов, цветочные гирлянды и фонари… Еду бедным раздавали, детям даже сладости перепали. Музыки и песен, кстати, было немного, что примечательно».       Скрывшись за веером, Шэнь Цзю пожалел лишь о том, что это не паранджа. «Уж не знаю, как ты его благодарил, раз глава Лю устраивал праздники один пышнее другого», — забил Ян Синми последний гвоздь в мозг Шэнь Цзю, который судорожно пытался сообразить:       Это же… сколько… денег? Сколько всё это могло стоить, да это же!.. Это!..       Да один такой праздник мог целое состояние стоить!!! И Шэнь Цзю знал только о том, что Новый год частично был покрыт за счёт получки Лю Цингэ — тот мимоходом сказал, что деньги тратить не на что, ха-ха! Этот Шэнь ведь такое ценное вложение!       Как он благодарил? Хах! Действительно, как же, дайте подумать!.. Вспомнил!       В первый раз он напился и валялся пьяным в лодке, скармливая рыбкам собственные пальцы и находя это невероятно забавным, потом потребовал всё это время сидящего на вёслах Лю Цингэ поймать себе рыбу и приготовить, хотя прилавки были забиты снедью, а в конце сыпанул бедолаге в глаза землёй с пеплом — загибаем один палец!       Во второй раз он упился вдрызг, сначала едва не потерял сознание в толпе, аки томная девица, а потом скакал шалой козой по кустам, чтобы в итоге запустить когти Лю Цингэ в грудь и раздрапать до крови, — загибаем второй палец!       В третий раз ему разрешили лизнуть пробку, и он в ответ разрешил поцеловать себя в лобик, ах, какая прелесть!       Наверняка парню, который забабахал самый пышный в стране фестиваль, хотелось именно этого!       В конце праздника Фонарей, которым завершились недельные зимние каникулы, он полежал у Лю Цингэ на коленях, потом полвечера его рвало, а в самом конце он поведал печальную повесть о том, как его трахал хозяин! Замечательно! Да Лю Цингэ за него по такой расценке сам мог душу вытрахать, а потом выпотрошить и продать всё это дело на чёрном рынке — и то бы половина затрат не окупилась!       Не такое уж этот Шэнь сокровище, чтобы его улыбка на пару часов окупала понесённые затраты! Бо-о-оже, как ему жить с этим знанием?! Как смотреть Лю Цингэ в глаза?!       Наблюдающий за его нравственными страданиями, явно отражающимися на лице, Ян Синми довольно потёр подбородок и, привлеча внимание морально разбитого Шэнь Цзю движением руки, начал: «Не буду выделываться, поэтому слушай. В смысле смотри, наверное, я никогда не привыкну…» — Говорите уже, — почти взмолился Шэнь Цзю, который наивно считал, что ничего хуже сегодня уже не услышит.       Когда же жизнь наконец выбьет из него эту наивность? «Кланы Ян и Лю издавна находятся в достаточно напряжённых отношениях. Одна из центральных причин спора — земля, а именно территория Янчжоу. Всей бывшей провинции, я имею в виду».       И к чему всё это? Словно кто-то из присутствующих не знает этого! — Вероятно так, — нейтрально ответил Шэнь Цинцю, продолжив рассеянно внимать пока излишне окольным мыслям и параллельно безуспешно пытаясь подсчитать, сколько же на самом деле мог стоить один такой праздник: «Ты единственный сын моего младшего названного брата. Каким бы тот ни был самодуром и как бы под конец жизни ни насрал, он был дорог мне и не раз спасал шкуру. Ты единственный ребёнок моей дорогой подруги. Ребёнок, о котором она попросила меня позаботиться перед смертью. Ты много раз помогал Янчжоу, хоть и не обязан был. Ты любим жителями Янчжоу, и многие из тех, кто видел тебя на праздниках, узнали твоё лицо. Братец перед смертью отрёкся от приёмного отца и умер под фамилией Ян, значит, ты вправе носить её. Я не буду предлагать тебе сменить фамильный знак, но я могу признать тебя как своего племянника».       Шэнь Цинцю наконец смог сосредоточиться на происходящем.       Племянником? Княжеским родичем?       Нет, он вроде бы как и так был… внуком нынешнего князя Цинь, но тот о его существовании вовсе не ведал… Осознавая, что подобный шаг принесёт ему больше проблем, чем пользы, Шэнь Цзю всё же уточнил: — Зачем вам этот ход? «То, что я хочу помочь своему племяннику, для тебя недостаточно веская причина», — словно бы даже обиженно уточнил Ян Синми, пересаживаясь поудобней. — Недостаточно убедительная, — поправил Шэнь Цзю новоявленного «дядюшку».       Тот продолжил ходить вокруг да около, решив на сей раз похвастаться детьми: «У меня шестеро сыновей, старший — твой ровесник, младший ещё в пелёнках. Помимо них пятеро чудесных дочерей».       И к чему-у-у это? «Что бы некоторые дураки ни говорили, рождение девочки — это большая радость. Счастливо должно быть знатное семейство, имеющее многих дочерей, ведь при наличии ума у главы семейства и ума у самой девочки их всех ждёт благоденствие».       Щедро подлив чайку никак не способному свести всё сегодня сказанное воедино Шэнь Цинцю, который всё ещё сводил дебет с кредитом относительно праздников и подсчитывал сумму своего долга, Ян Синми продолжил развивать мысль, отвечая на вопрос, почему он так думает: «Нет лучшего финансового вложения, чем дочь. Если удастся заключить для неё брачный союз, который упрочит положение семейства, это явится залогом дальнейшего процветания её родной семьи. Все мои дочери уже замужем или сосватаны за верных мне генералов, друзей и врагов». — А я тут причём? Я не дочь, — на всякий случай напомнил Шэнь Цзю, на что Ян Синми воздел руку в небо! «Ты не дочь — ты лучше дочери. Поэтому я подумал, почему бы тебе, раз у вас с Лю Цингэ такие прекрасные отношения, не узаконить их».       Шэнь Цзю хлопнул ресницами.       Чего?       Нет-нет-нет, погодите, ха-ха! Хах…       Нет, ну нет, погодите, нет, стоп, вот только не надо!.. «Сам подумай, он парень видный, и ты ничего такой. Весьма привлекательный — умеешь привлекать к себе внимание. Выйди замуж, в смысле женись, в смысле сочетайся узами брака и…» — Зачем вам это? — спросил Шэнь Цзю вообще не о том, что крутилось на языке.       Не говоря уж о том, зачем это!.. Это!.. Это извращение Шэнь Цзю?!       Словно не осознающий в своём предложении ничего особенно выдающегося, Ян Синми вновь отхлебнул крепкой наливки и, зажмурившись, резко выдохнул, закусил, а потом уже пояснил: «Ирония: я правлю этими землями уже больше двадцати лет, но не владею ими. Не могу даже перекупить. Во всем княжестве мне не принадлежит ни клочка земли — зато Лю владеют более чем половиной местных пашен, усадьб, лавок и судов, курсирующих по главным рекам Поднебесной. Если Лю Цингэ в числе брачных даров включит пятую долю своих земель, из них половину в Янчжоу и Нанкине, будет достаточно».       И глядя в округлившиеся от шока глаза Шэнь Цзю, который уже второй раз за день не мог удержать себя в руках, добавил: «Ты не подумай, я тебя всем обеспечу. Бесприданником не останешься».       Каким ещё бесприданником?!       Ошарашенно глядя на этого сумасшедшего, не знающий, как не сорваться на визг и битьё всего вокруг, Шэнь Цзю спросил лишь: — Вы получите то, что хотите. Хорошо. А клан Лю? Что получат они? С чего вдруг вы решили, что Лю Цингэ нужен этот брак? Ему ухаживания за мной дороговато обходятся, а уж брак и вовсе на мель посадит, — напомнил он, в ответ на что Ян Синми издевательски спросил: «Тебе мало того факта, что за одну твою улыбку Лю Цингэ способен продать собственную душу».       Да! Мало! Можно подумать этот Шэнь не стоит дороже, чем жаждет казаться! Совершенно ни к чему отдавать за него, прости, Небо, полцарства в придачу!!! «Я покину Янчжоу».       Не поверивший своим глазам Шэнь Цзю присмирел. Затрясшиеся руки сами собой потянулись к стоящей на столике Ян Синми бутылке, потому что больше выдерживать происходящее на трезвую голову он не мог. Вот что он сейчас увидел?.. — Повторите, — почти взмолился он, так и не решившись налить себе алкоголя и в итоге выпив ранее налитый ему чай. Если его сейчас вдобавок развезёт, впору будет кричать: «Караул!».       Ян Синми же, словно всё давно уже решил, просчитал и утвердил, спокойно принялся пояснять: «Я перенесу столицу княжества в Нанкин — это второй по важности город в княжестве, он ближе к границе, которую я планирую отодвигать на запад, а Глава клана Лю вновь сможет править Янчжоу на правах наместника, как и в прежние века до той позорной казни его прадеда. Власть клана Лю в Янчжоу будет абсолютной, если только вопрос не будет касаться всего княжества. Должность будет оставаться наследственной, пока клан Ян находится у власти в княжестве У. Также я обеспечу клану Лю долю власти в княжестве, куда большую, нежели имеет сын чиновника какого-то шестого ранга, в дань уважения получивший возможность присутствовать на собраниях клана, но не наделённый даже правом голоса. Клан Ян будет доволен, клан Лю будет доволен, Лю Цингэ добьётся претворения своей мечты в реальность».       Шах и мат, Шэнь Цинцю.       Никто не сможет отказаться от такого предложения. Даже Лю Цингэ. Нет.       Он бы все свои земли и деньги — он бы всё отдал ради свободы Янчжоу от Янов и возвращения власти родному клану. И если он узнает, что для осуществления мечты достаточно руку протянуть, он ведь протянет. Наверняка. Он способен отказаться от всего, включая бессмертие, лишь бы!..       Нельзя, чтобы он узнал.       Словно читая его мысли, Ян Синми разбил последнюю надежду словами: «Я уже послал Лю Цингэ письмо по поводу возможного брака между вами и обмена земель на город». — Он согласился? — с последней надеждой спросил Шэнь Цзю, но ответом послужил лишь выразительный взгляд.       Согласился.       Лю Цингэ согласился, он…       Не видя на лице впавшего в мертвенный ступор Шэнь Цзю никаких эмоций и ошибочно восприняв это за выдержку, которая у него сегодня на деле была отвратительной, Ян Синми заговорил: «Ты довольно спокойно воспринял моё предложение. Мне нравится твой холодный ум и деловой подход».       Можно он прямо сейчас снова расплачется? Очень хочется. — Держи в узде, точно коней, все свои чувства, тогда они послужат тебе во благо, как сбережённое достояние, — повторил Шэнь Цинцю слова Ван Иляна.       Тот напоминал их, стоило проявить хоть толику беспокойства в его присутствии, и нередко сопровождал каким-нибудь особенно противным заданием, целью которого было договориться с особенно упрямым и истеричным градоначальником или, что хуже всего, встретиться с Главой школы, который его на дух не переносил.       Впрочем, сяо Цзю и сам знал, что жалоба — это молитва Дьяволу.       Ян Синми, которому понравились озвученные слова, покивал и вернулся к теме: «Признаться, изначально я думал посватать своего старшего сына за Лю Минъянь, но Лю Цингэ не глуп — помимо круглой суммы денег и всяких отрезов шелка да ювелирных украшений он даёт за сестрой месторождение белой глины, а к нему — фарфоровое производство, три сотни рабов-ремесленников, небольшой флот курсирующих по Янцзы, Великому каналу и Хуанхэ грузовых джонок, а также лавки, торгующие фарфоровыми изделиями в десяти городах вдоль рек, включая столицу».       И это Лю Цингэ называл скромным приданным? Дать за сестрой «завод и пароходы» — это, по его мнению, скромно?! Да Лю Минъянь сегодня, наверное, одна из богатейших невест всея Поднебесной!!!       Словно не считая это чем-то существенным, Ян Синми покрутил рукой так и эдак, говоря: «Это огромные деньги и прибыль, но мне они ни к чему. Лю Цингэ вполне осознанно не дал за сестрой ни пахотных земель с пшеницей и ячменём, ни заливных полей с рисом, ни чайных или шелководческих плантаций — вообще никаких земель или усадьб. Поэтому мне и нет смысла засылать к ней сваху. И тут появляешься ты».       А тут появляется он. И правда — какая удача!       Перестав смотреть на вскоре умолкнувшего Ян Синми, коснувшийся лба ладонью Шэнь Цзю погрузился в раздумья, — как назло, исключительно деловые. Нет, браки между мужчинами существовали. Очень даже. На юге это и особенной редкостью не было, а в Фуцзяни, Кантоне и Янчжоу являлось относительно распространенной практикой, ведь здесь «мужское поветрие» считалось вариантом нормы.       Вот только если Лю Цингэ, в чьём клане поколениями рождались бисексуалы, возможно, даже не удивится такому варианту развития событий, то сам Шэнь Цзю!.. — Ни за что.       Искренне не ожидавший такого ответа Ян Синми свёл брови и, переглянувшись с телохранителем, спросил: «Почему так категорично. Ты ведь осознаёшь, что поставлено на кон».       Стараясь не срываться на подобие визга и не скатываться в истерику, Шэнь Цзю, часть которого внутри заливалась слезами, а ещё часть забилась в самый дальний угол в попытке притвориться ветошью, прекрасно осознавал более закалённой частью своего рассудка, что поставлено на кон. Прекрасно!       Ему было известно, откуда у Ян Синми были притязания на Янчжоу. Читал, когда начал помогать Лю Цингэ с городом:       Быстротечная династия Суй, правящая до Великой Тан, была основана именно кланом Ян.       Если её основатель был для государства хорошим хозяином и умело лечил его недуги, сумев не только объединить Поднебесную после долгой раздробленности, но и позволить её народу привольно жить, то вот его наследник, взошедший на престол в обход собственноручно убитого старшего брата, всё созидаемое отцом порушил. Несмотря на попытки подражать династии Хань, династия Суй во многом напоминала древнюю Цинь: так же существовала чуть больше тридцати лет; так же состояла из трёх правителей — великого основателя, деспотичного и развратного самодура и императора-однодневки; так же оставила после себя одно из величайших сооружений в истории Поднебесной — Великий канал, соединивший Хуанхэ и Янцзы и ставший одной из центральных артерий государства.       И именно с момента строительства Великого канала Янчжоу стал не просто историческим местом, но одним из важнейших торговых центров и перевалочных пунктов. Город разбогател вдесятеро на купцах, но помимо них пришли люди искусства и повсюду открылись салоны для учёных, студентов, художников, рассказчиков и поэтов.       К концу правления династии Янчжоу стал южной столицей Поднебесной, но далеко не по некоей возвышенной причине: сюда бежал от разъярённой толпы тот самый самодур-правитель. Из-за этого в Янчжоу начались проблемы с продовольствием, вскоре императора задушили свои же генералы, его потомки бежали в Цзиньлянь, в государстве начались новые волнения, но по сей день здесь находились могилы императоров рода Ян. Их тела были погребены совсем недалеко от мавзолея клана Лю.       Отсюда и росли ноги сегодняшней делёжки города между кланами Лю и Ян: они оба развивали город и вкладывали в него баснословные ресурсы.       Если сегодня Лю владели землями и торговыми судами, Яны отхапали себе месторождения железных руд, из которых ковали поистине лучшее оружие в Поднебесной, в том числе и духовное, и контролировали всех таможенных надзирателей, про том регулярно разворачивая торговые суда Лю, придираясь к документам или судовому оснащению — короче, мешали жить так, как только могли. При этом само оружие ковалось либо в Цзиньляни и на Срединной равнине, а для этого руду нужно было доставить вверх по Великому каналу и оттуда на запад против течения Хуанхэ, либо в Цанцюншань на Ваньцзянь, а для этого требовалось преодолеть Янцзы на чьих судах всё это делалось? Правильно! На судах, принадлежащих клану Лю!       Это был огромнейший рынок интересов, на котором обе стороны десятилетиями портили друг другу кровь и взаимно теряли в год миллионы золотых, попутно отравляя жизнь ещё сотням тысяч людей и даже бессмертным.       После смены главы в клане Лю ситуация самую малость подутихла — тогда как отец Лю Цингэ полагал Ян Синми гнусным захватчиком и всячески портил ему кровь, в итоге найдя смерть по приказу новоявленного князя У, самому Лю Цингэ на все эти дрязги было плевать. Он не мешал своей родне продолжать грызться с кровным врагом, но и не поощрял ту грызню.       И сейчас Шэнь Цинцю — нет! — Шен Цзю, но не лично-зависимому рабу, с которым он привык соотносить родное имя, а сыну названного брата Ян Синми — предлагали послужить в политическом браке «невестой» и посредством трёх поклонов разрешить годами копившееся напряжение между двумя могущественными кланами.       И как тут скажешь нет?       Наверное, так: — Я не заинтересован в судьбах кланов Лю, Ян и личном счастье Лю Цингэ, — сжал Шэнь Цзю все свои судорожные мысли по поводу столь сомнительно заманчивого предложения до сухого остатка. — Что я получу с этого брака? И вообще с вашего покровительства.       Залихвацкая и осклабистая улыбка Ян Синми, чьи глаза отчего-то похолодели, ему очень не понравилась. «Тебя смущает отсутствие прибыли у себя или что-то другое».       Шэнь Цзю не нашёлся с ответом. — Я не хочу связывать свою жизнь с Лю Цингэ. Это главное, — только и сказал он, чувствуя себя косноязыким как никогда.       Чуть потеплевший, но всё равно уже далеко не ласковый взгляд «дядюшки» не сулил ничего хорошего. «Жаль. Я рассчитывал на сугубо добровольное согласие, но добровольно-принудительное меня тоже устроит». — Каким образом принуждение может быть добровольным? — ощерился Шэнь Цзю, на что обнаживший в гримасе смеха желтоватые зубы Ян Синми произнёс: «Знаешь, почему твой отец никогда не боялся заклинателей. Я отвечу: потому что он понимал, у столь могущественных и всесильных заклинателей, как и у драконов, есть смертельные чешуйки, прикосновение к которым способно подчинить этих неистовых тварей. И я сейчас легко коснусь твоей смертельной чешуйки».       Неторопливо поднявшись со своего места, он, не сводя взгляда с напряжённо следящего за ним Шэнь Цзю, подошёл ближе и сел прямо напротив, лицом к лицу, так что он, оставшийся без заклинательских сил и прижатый с другой стороны к стене, ощущал себя загнанным в угол. И едва сам туда не забился от первых слов: «Сяо Цзю, мне надоела собачья грызня между кланами Ян и Лю. Мне надоело терять на этом каждый год прибыль, сравнимую с приданым Лю Минъянь, надоело чувствовать себя приживалкой в собственном государстве, и я всё ещё рассчитываю на то, что ты не будешь глупить и слишком яро демонстрировать своё несогласие. Несчастье девушки в браке не мешает её семье и семье жениха благоденствовать, но ты, если перестанешь кобениться, обретёшь то, чего больше всего желаешь». — Что же это? — продолжил Шэнь Цзю чисто на рефлексах играть меркантильную сучку, потому что иначе в этой ситуации было невозможно действовать, и тут его ударили под дых: «Ты получишь свободу. А ещё возможность перестать бояться за раскрытие своего прошлого».       И прямо на глазах у похолодевшего от ужаса беглого раба начал один за другим последовательно разворачивать документы из протянутого телохранителем ларца:        О том, что Шен Цзю, лично-свободный человек мужеского пола, десяти лет от роду, родителей не имеет и не знает, добровольно продаёт себя в рабство на неопределённый срок. Поступает сим образом добровольно, находясь в разумении, и о том ставит оттиск — тут же находился отпечаток детского пальца — в памяти всё ещё было живо, как ему ради этого сломали руку. Практически всем ломали. Мало кто, как Юэ Ци, обходился меньшим злом и добровольно окунал пальцы в красную пасту.       О том, что малолетний убогий раб Шен Цзю нанёс вред молодому господину Цю, был пойман городовым и подлежит наказанию.              Что малолетний убогий раб Шен Цзю продан и отныне принадлежит Цю Цзяньло.              Последнее, что он достоверно знал, — что лично-зависимый раб Шен Цзю, принадлежавший ныне почившему Цю Цзяньло, по праву наследования переходит в собственность Цю Хайтан, не становясь частью выморочного имущества в связи с повышением его стоимости за счёт получения образования.              Вполне ожидаемое решение суда, о котором стоило догадаться: что лично-зависимый раб Шен Цзю был по обоюдному согласию сманён со двора бродячим заклинателем У Яньцзы и в срок Примирения обратно не воротился, о чём в городовой управе известно, но чьи поиски ни к чему не привели. Тут же указывали наказание на случай поимки, которое могли хоть сейчас претворить в жизнь, ведь последние две бумаги стали верёвками, что опустили его гроб в могилу:       И совершенно новое, неожиданное, нежеланное: торговая сделка по поводу того, как беглый лично-зависимый раб Шен Цзю был продан некоему посреднику, осознающему невозможность передачи раба и берущему обязательство по его поимке и наказанию на себя, и как посредник на аналогичных условиях за аналогичную цену перепродал его князю Ян Синми, которому ныне Шен Цзю принадлежал законно, полностью и безраздельно.