Беззвучный режим

— Девять медных монет? — прочитал сяо Цзю. — Я упал в цене.       Удивившийся его невесёлой шутке Ян Синми хотел было что-то сказать, но не стал. Шен Цзю смотрел на документы до ряби в повлажневших глазах. Он думал — сжёг их.       Наивный.       Нос чесался — только снова расплакаться сейчас не хватало. Уж лучше…       Шен Цзю поднял на своего очередного владельца холодный взгляд, краем глаза заметил, как заклинатель-телохранитель начал оголять лезвие духовного оружия. Без смеха за ним наблюдающий Ян Синми поднял руку — телохранитель замер. Яростно взглянул на господина, но, не добившись реакции и тяжело задышав, резко вогнал меч в ножны! — Позволите? — спросил Шэнь Цзю.       Протянув дрожащую руку, он взял стопку бумаг, до последнего боясь, что не разрешат. И он, и Ян Синми знали, что уничтожить подобным образом зачарованные бумаги невозможно — такие же охранные чары стояли на книгах в Библиотеке Бамбуковых анналов. Нужна мощность ядерного взрыва, чтобы подпалить их. Для Ян Синми нанесение подобных охранных чар должно было дорого обойтись.       Шэнь Цзю вчитался в пляшущие столбцы иероглифов, с которых началось самое страшное:

Пятый год Укрощения одарённых

в пятый день сезона ясных дней,

провинция Фуцзянь,

уезд Лунъянь.

Сегодня на центральной улице раб Шен Цзю нанёс побои Цю Цзяньло — несколько раз пнул его по ноге и ударил кулаками при попытке поймать. То единогласно подтверждают свидетели и городовой. За побои, нанесённые руками и ногами, но не повлекшие телесного повреждения, то бишь не оставившие следов крови, следует наказание вразумлением — сорок ударов прутняком. Потому как Шен Цзю является рабом, а Цю Цзяньло — лично-свободным человеком, раб должен понести ответственность на две степени выше, нежели простой человек, — вместо сорока ударов прутняком быть битым шестьдесят раз батогами. Наказание сие с точки зрения Моральных устоев и по Уголовным установлениям недопустимо. Согласно «Чжоу ли» есть закон Трёх помилований. Первое называется помилованием малых и слабых, второе называется помилованием старых и дряхлых, третье называется помилованием безумных и убогих. Теперешние десятилетние соответствуют малым и слабым, восьмидесятилетние — старым и дряхлым, а тяжелобольные и есть люди такого рода, как безумные и убогие. Все они соответствуют закону Трёх помилований. Посему, совершено ли преступление по безумию, или убожеству, или преднамеренно из чувства ненависти, ответственности таковые преступники не несут. Раб Шен Цзю тяжко болен с рождения: лишён Небесами слуха и человеческого голоса, однако он находится в разумении, а значит, являясь убогим, безумным не считается. Посему к тяжелобольным он не относится и его полное избавление от наказания невозможно. Однако при совершении преступлений, наказуемых ссылкой или легче, теми, кому семьдесят лет или больше, пятнадцать лет или меньше, либо убогими, судиям стоит проявлять сострадание и требовать внесения за пожилых, юных и убогих откупа. Раб Шен Цзю, являясь юным и убогим, не изжил свою гневливость. Посему за содеянное им его хозяину предписывается внесение откупа — шести цзиней меди.       Вторая бумага запечатлевала то, что происходило дальше, ещё смешней и ещё… банальней.

Пятый год Укрощения одарённых

в шестой день сезона ясных дней,

провинция Фуцзянь,

уезд Лунъянь.

Я, Цю Цзяньло, за девять серебряных монет законно приобрёл убогого мальчика-раба Шен Цзю, что прежде нанёс ущерб мне и моему коню по кличке Резвый. Поскольку рабы и рабыни приравниваются к имуществу, все распоряжения относительно их исходят от их хозяина, с которым я, Цю Цзяньло, достиг мирного соглашения. Мальчик двенадцати лет, глухонемой, находится в разумении, грамоте обучен, зеленоглаз, лицом пригож, телом бел, нравом дерзок, на правом боку длинный узкий шрам, на спине следы батогов. Возможно, предрасположен к развитию духа. Мне, Цю Цзяньло, пусть он будет слугой. Вместе с близкими моими пусть живёт в согласии, соблюдая чистоту и порядок в доме, всячески радуя и ублажая меня. Во время покупки мальчика три монеты серебром я, Цю Цзяньло, полностью отдал, окончание сделки перенесено на завтра. Я, владелец раба, три серебряных монеты получил и из них откуп в шесть цзиней меди городовому за учинённый беспорядок и нанесённый ущерб уплатил. Шен Цзю на веки вечные пусть принадлежит Цю Цзяньло. Если Цю Цзяньло желает, может им пользоваться сам. Если не желает, может перепродать другому лицу. Если же кто-нибудь, пользуясь силой полновластного начальника, его жены или постороннего лица, задумает купить его, то пусть приобретёт. Покупающая сторона пусть терпит убыток, а Цю Цзяньло убытка не терпит. Ни я, ни мои сыновья, ни братья, ни родственники, ни друзья, ни кто-либо другой не могут претендовать на него. Когда мальчика принесли мне, Цю Цзяньло, на двор, я уплатил второй раз ещё шесть монет серебром, получил бумагу о продаже Шен Цзю себя в рабство, подлинность удостоверил — наблюдали городовой и чиновник восьмого ранга Тан Сиван. Так было выплачено девять серебряных монет сполна. Эти деньги прежний владелец получил собственноручно. Очнувшийся мальчик за попытку бегства бит прутняком до потери сознания, связан и унесён в дом. На этом сделка закончилась.

Бумага написана собственноручно продавшим под диктовку Цю Цзяньло, о чём они ставят свои печати.

Свидетель сделки — Тан Сиван, о чём ставит свою печать.

Налог за продажу раба городовой собрал на месте, о чём ставит свою печать.

      Киноварная паста, отпечатавшая четыре имени, ничуть не поблекла. Не мигая, Шен Цзю вернул бумаги и спросил лишь: — Откуда? — на что ему великодушно ответили: «Из личных источников. В отличие от большинства из тех, кто ищет правду о твоём прошлом, я знал, кого мне искать».       Как некстати, вспомнились слова Юэ Цинъюаня: «Шен — это не фамилия. Это прозвище, псевдоним, он привлекает много внимания». И правда. Кому как не Ян Синми, нарёкшему его мать этим «прозвищем», знать его верное написание.       Вот только Ци-гэ тоже знал кого искать. Более того, знал где искать. У кого.       И не нашёл.       Или не искал. Или… был причастен к случившемуся. И рассказывать ему о настигшем наяву кошмаре, искать у него поддержку, давить на чувство вины или страх за то, что может всплыть правда о рабе Юэ Ци, могло оказаться чреватым.       Шэнь Цзю больше не понимал Юэ Ци — ни его мотивов, ни целей, ни помыслов. И отношения к себе со стороны названного брата он тоже не понимал.       Ван Илян ныне знал о его рабстве, но с учётом того, сколько раз сам пытался под шумок подтолкнуть Шэнь Цзю к Лю Цингэ в кровать, мог счесть происходящее превосходным стечением обстоятельств. В контексте исполнения заветных желаний он воскрешал в памяти сказку из «Пионерской правды», которую Шэнь Юань читал в младших классах, поскольку был похож на старика Хоттабыча и, выворачивая всё по-своему, чудес, увы, не гарантировал.       В суматошных мыслях ещё промелькнул было вариант провернуть политическую многоходовку и, пользуясь своим родством с князем Цинь, стравить того с Ян Синми, но в этой идее было слишком много неизвестных при слишком высоком риске и цене.       Оставался лишь двойник, ныне горбатящийся на каторге, — но это тоже был вариант о двух концах. Пускай Шэнь Цзю и мог с его помощью избавиться от обвинений в рабстве, доказав, что речь в бумагах не о нём, Ян Синми всё равно знал правду. Он мог бы снова шантажировать его дочерью, доложить о ней Ван Иляну или тому же Лао Гунчжу, да что там! Он бы помимо рабства нашёл ещё далеко не один рычаг управления.       Вопрос, на самом деле, состоял ведь вовсе не в бумагах, а в родстве.       В висках стучало. Глядя в сторону бессмысленным взглядом, стремительно размышляющий Шэнь Цинцю даже не сразу отреагировал на попытку привлечь его внимание. Заботливо протянули пиалу, наполненную прозрачным фруктовым соком; в его отражении переливался блеск свечей. Уж лучше смотреть на сок, чем на чужое лицо, отражающее паршивое сочувствие, вынудившее в итоге скосить глаза. Не было Ян Синми никакого дела до судьбы своего «племянника», но хотелось использовать его. Ничего нового.       Вещь ведь и нужна для того, чтобы ею пользовались.       Шэнь Цзю смотрел на новоявленного дядюшку, так смотрел и эдак смотрел, не мигал даже. Примеривался. И прекрасно осознающий ход его мыслей Ян Синми сказал здравую мысль: «Не знаю, сколько планов ты уже придумал: пять, семь, или больше, но могу сказать наверняка — сейчас ты думаешь, с какой стороны лучше перерезать мне глотку. Не надо. Поверь, тебе не стоит убивать меня. Красть эти бумаги. Устраивать поджог. Подлог. Искать иного «Шен Цзю». Я прекрасно знаю твоё племя, малой, знаю таких вот уличных босяков, которые выросли в вечной борьбе за собственное существование, — ты не один такой на белом свете, бездомный сирота, вынужденный красть и угодивший в рабство. Ты мог бы облапошить какого-нибудь родовитого генеральчика, который грязи, кроме как в цветочных горшках, нигде не видел, — но надуть меня у тебя не получится. Поверь».       Шэнь Цзю верил.       Не сомневался — такое прожжённое разбойничье семя, как Ян Синми, рядом с которым пасовала даже школа У Яньцзы, Шэнь Цзю победить не сможет. И лучше бы ему вести себя тихо, не дрыпаться и согласиться договориться по-хорошему, иначе последствия будут ожидаемо отвратительными и неотвратимыми.       Поэтому он обманчиво спокойно отреагировал на слова: «Ну так что по поводу женитьбы. Лю Цингэ — человек хороший, поверь, я учитывал это. Он воспитанный и благородный молодой господин, у которого есть к тебе сильные чувства. Ты можешь быть равнодушен к нему, но подумай о своём будущем, — я торопить не буду, но и долго держать эти бумаги без применения мне невыгодно». — Продать хотите? — окрысился Шен Цзю и полюбопытствовал: — Кому?       Убрав бумаги в заклинательский ларчик, который не открылся бы никому, кроме владельца, и не разрушился бы никоим образом, а лишь переместился в пространстве прочь от уничтожителя, Ян Синми, от которого Шэнь Цзю совершенно не ожидал подобного хода, спросил: «А ты кому хотел бы принадлежать. Думаю, какому-нибудь состоятельному и знатному заклинателю, который осознаёт твою ценность или просто кто не хотел бы излишних проблем и готов был бы за это заплатить. Возможно, лорду Цинцзин или Главе Цанцюншань — едва ли они захотят, чтобы старший адепт Цинцзин ещё кому-то принадлежал. Или Лао Гунчжу, если ты вдруг решишь позлить меня. Уверен, он за такую покупку не то что полдворца отдаст, но ещё и полгосударства предложит. Чжу Вэню могу предложить — тоже выгоду немалую получу, ведь он наверняка предложит тебя тому же Лао Гунчжу по куда как большей стоимости».       И, ясно видя все его мысли, как бы Шэнь Цзю их ни пытался скрыть, указал на него загорелым пальцем с твёрдым тёмным ногтем. «Я уже сказал и повторю — самодеятельность лишь навредит тебе. Ты подставишь себя и лишишься выгоды окончательно, ведь я велел в случае своей излишне внезапной смерти до твоего брака передать бумаги на тебя Главе Цветочного дворца. Ты станешь его собственностью раньше, чем остынет моё тело, а о размолвке между вами мне известно».       И, грустно улыбнувшись, посмотрел в повлажневшие от расстройства и злости глаза «племянника»: «Я бы не хотел допустить такого варианта, поверь. Не хотел бы отдавать тебя врагу. Я бы с огромным удовольствием отдал эти бумаги тебе в руки и закатил праздник, но жизнь — сложная штука, и я не могу позволить себе думать сердцем, но вынужден думать холодным умом. И всё же я не хочу, чтобы сын моего дурного, но любимого предателя-брата и нежной подруги боялся оглядываться назад, хотя твоё счастье во всячески выгодном для всех браке меня мало волнует, в отличие от того, что твой брак принесёт. Страдать рядом с Лю Цингэ ты не будешь, я это понимаю, и проблемы, кроме той, что ты решил повыкобениваться, не вижу. Так что, повторю, думай. Решай. Коли упрямиться не будешь, все довольны останутся, и ты в том числе. Я тебе попусту вредить не желаю, но…» — Но и простить моего отца за предательство не можете, — понял Шен Цзю, хотя ему так никто до сих пор и не сказал, за что отец получил своё нелицеприятное прозвище. — Вините.       Ян Синми развёл руками, соглашаясь. «Виню. Имею право. Он предал и продал меня, он предал и продал Инь-Инь, своего отца, всех вокруг и даже самого себя — того, кем был прежде. Времени тебе на раздумья даю до новых перемен в Поднебесной. Как только княжеству У или мне станет угрожать опасность, так сразу я и распоряжусь твоим ресурсом — не обессудь». — Думаете, вас одного предавали и продавали? — не удержал язык за зубами Шэнь Цзю и на деле даже не пожалел об этом.       Ян Синми пересел подальше от даже не шевельнувшегося Шэнь Цзю, словно ничего особенного не услышал. Панели красного дерева с живописными свитками, резные кресла, лакированные столики, стоящие в два ряда, как солдаты, — вся эта беспорядочная и вульгарная смесь вышитых тканей, бронзы и фарфора нервно дремала в постепенно сгущавшемся сумраке, переходившем по углам обширного кабинета в абсолютный мрак, в котором нельзя было различить ни блеска позолоты, ни белизны слоновой кости. Почесав подбородок, разряженный так же безвкусно, как была обставлена эта комната, Ян Синми огладил бородку клинышком, а потом, приоткрыв рот и изогнув брови, тяжело выдохнул. «Сяо Цзю, я не понимаю твоего расстройства и твоей злости — ты же взрослый мальчик, должен понимать, что у каждого человека есть свои интересы. У тебя свои, у меня свои. У твоего отца, видимо, были свои. И каждый будет отстаивать свои интересы нередко в ущерб чужим — это в порядке вещей. Наши интересы могут быть важны лишь для наших родителей. Порою для детей, близких и хороших друзей. Мне был важен брат, и я многое для него делал в ущерб себе. И я ему многим обязан, пускай под конец он уже ни о ком, кроме себя, не думал. Тебя предавали и продавали — уверен, в угоду своим интересам. И сейчас продают. И будут продавать и предавать — это закон жизни. Что же тебя задевает. Или, считаешь, Ван Иляна волнуют твои чувства и желания. Нет — его интересует польза, которую ты можешь принести, и твои умения. Твои собственные желания и страдания не волнуют никого — ни Главу твоей школы, ни твоего наставника, никого из горных лордов, я тебе больше скажу. Единственный человек, который готов ставить твои интересы если не превыше собственных, то наравне с ними — это Лю Цингэ. Разве не повод задуматься».       Шэнь Цзю…       Он был согласен.       В душе он был целиком и полностью согласен с чужими словами, ведь всегда знал: никому нет дела до него. О нём думал Му Цинфан. Теперь же даже его рядом не осталось. Если Шэнь Цзю хочет, чтобы его комфорт был в чужих интересах, требовалось обеспечить собственную ценность в чужих глазах — он следовал этому правилу всю жизнь, не перенося его лишь на Ци-гэ, а сейчас… Размяк. Пожелал большего. Лучшего.       Смешной такой.       Вынудить учитывать свои интересы было возможно лишь одним путём, о чём свидетельствовали обращённые к нему слова: «Никому в мире нет дела до твоих задетых чувств и лишений, но я хотя бы не желаю тебе зла. Я не наврежу тебе, пока ты не навредишь мне, а до тех пор я готов идти навстречу и поступаться тем, что не имеет для меня принципиального значения». — Это чем, например? — с мнимым спокойствием, но искренним интересом уточнил Шэнь Цзю. Почуявший смену ветра Ян Синми оживился! «Я не меняю своего решения относительно женитьбы и продолжаю надеяться на наши добрые отношения, какие были до сего дня, и ради этого я готов исполнить то, что ты бы пожелал, если это в моих силах. Возможно, я могу добыть то, что ты хочешь, найти кого-то или повлиять на какие-то события». — Да.       Расслабившийся Шэнь Цзю, с которым заговорили на его родном языке силы и цены, и в чьём рассудке начала зреть идея, уверил: — Я обдумаю ваше предложение серьёзней и обсужу его с Лю Цингэ, если вы выполните моё условие.       К конце концов самым ужасным в сложившейся ситуации была не сама навязываемая близость с Лю Цингэ, с которым Шэнь Цзю и сам… сам хотел сблизиться. Самое отвратительное было в шантаже и отсутствии выбора, пусть даже в иной ситуации подобный выбор он сделал бы сам. Самое отвратительное было в лишении его свободы.       Вернувшийся на своё место лицом к югу Ян Синми великодушно махнул рукой. Блеснул перстень. «Говори, что тебе нужно. Не думай о сложности и дороговизне. Однако сразу предупрежу — чтоб никаких "исполните одно моё желание в будущем". Говори прямо».       Шэнь Цзю задумался.       Ничего ему на деле не требовалось.       Всё у него было, кроме уверенности в завтрашнем дне, здоровья и доверенных людей рядом.       Просить для себя было нечего. Он хотел бы потребовать приглядеть за Нин Инъин, но опасался не столько возможного влияния на него через неё, сколько возрастающей вероятности её убийства со стороны заклинателей, от которых Ян Синми и не убережёт её. Оставался лишь один человек, который был ему дорог по сей день и которому он искренне желал помочь. — Вскоре в ваше княжество переселится будущая жена старшего адепта пика Цяньцао, — начал он разговор, прежде обсуждаемый с Лю Цингэ, который по просьбе Бай Ижэня подобрал Му Цинфану поместье на своих землях. — Прежде она беспричинно получила письмо о разводе, при этом будучи незаконно выдана замуж. О том свидетельствуют бумаги. Ныне та госпожа проживает в Кантоне, и решение любых личных дел может быть затруднено. В этом деле замешана школа Цанцюншань, — пояснил он, заметив тень непонимания на загорелом лице собеседника, — а Кантон подконтролен Цветочному дворцу и клану Чжу, — увидев рьяные кивки осознавшего, в чём дело, Ян Синми, он продолжил: — Я сообщу вам, когда и она, и её бывший муж окажутся под вашей властью, и попрошу провести суд. Пусть она для закона вновь станет девицей, а тот мужчина получит законное наказание. Если вдруг что-то в этом деле изменится, я вас уведомлю и ничего иного не попрошу.       Довольно быстро сориентировавшийся в ситуации Ян Синми ещё на словах о связи незнакомой ему женщины с будущим лордом Цяньцао почуял аромат выгоды, а потому, уточнив, какие бумаги собраны, и со слов солгавшего Шэнь Цинцю осознав, что дело разрешится поистине без труда, дал согласие помочь с этим «плёвым делом».       Оставалось немногое: добраться-таки до Кантона, удостовериться в согласии Синь Янму, которая вроде как, если верить переданным ему сведениям, собиралась переехать в княжество У через две недели, в действительности сфальсифицировать пару бумаг, присовокупить их к тем, которые уже забрали из архива в Кантоне, — и счастью госпожи Синь с Му Цинфаном будет мешать только Ло Бинхэ. И дело было даже не в его неприятии отчима.       Совершенно не представляя, что с малолетним полукровкой делать, Шэнь Цзю начал уже спокойней обдумывать свой будущий разговор с Лю Цингэ по поводу невозможности этого брака, его неприятных последствиях и иных куда более привлекательных перспективах. Он с видимым благодушием отужинал, охотно побеседовал о пошлинах и сложностях летней торговли, после чего дружески простился с посмеивающимся над ним дядюшкой, который чуял подвох и, пускай нервничал, в немалой степени забавлялся. На потолке замирали последние розовые отблески дня. Перед отъездом Шэнь Цзю решил вопрос касательно ближайшего будущего Инъин и, не обращая внимания на жадные до сплетен взгляды членов клана Ян, домочадцев и дворни на себе, споро покинул Янчжоу.

***

      Отыскать Шэнь Цзю с высоты полёта удалось в самом Кантоне лишь на пятый день после ухода с Цанцюн.       Удивляясь, что он мог забыть в бедняцком квартале, парящий на Чэнлуане и знатно перенервничавший Лю Цингэ, в чьей голове за этот срок родился тысяча и один план чужого убийства-пленения-избиения-погребения, начал спускаться — Шэнь Цзю как раз устало соскочил с лошади, привязал её к колышку забора, шустро взбежал по крылечку неизвестного обшарпанного дома, схватился было за ручку двери!..       Вечерний гомон, пьяные выкрики и брань разорвал короткий вопль! Да что такое?! — Убирайся, козёл, матушки дома нет! — услышал соскочивший с меча на земь Лю Цингэ голос неизвестного мальчишки. Тот раздавался из-за дверей.       Подбежав, Лю Цингэ схватил было шарахнувшегося прочь Шэнь Цзю за локоть! На дрожащей покрасневшей ладони вспухали волдыри ожогов.       Сапог впечатался в дверь! Выбил ту!!!       Мальчишеский вскрик, покатившееся кубарем тело паршивца! Кто это ещё? — Шэнь-гэгэ?.. — нерешительно протянул поднявшийся с карачек десятилетний мальчишка с нежным лицом, чтобы засиять и с горячностью воскликнуть: — Шэнь-гэ, ты вернулся! Ты пришёл ко мне!       Попытка радостно рвануть навстречу — и удар о невидимую преграду! — Ни шагу ближе, — угрожающе приказал сложивший ручную печать Лю Цингэ, чью вторую руку занял талисман.       Над ухом звучало шипение укачивающего обожженную ладонь Шэнь Цзю, а на фоне — быстрые шаги, сорвавшиеся на бег и практически плач: — Бинхэ, что ты опять творишь?! Мы же только вчера говорили, ты обещал мне, Цинфан, я!.. — задыхающаяся незнакомая женщина прижала руку ко рту, шагнула назад. — А-Цзю? А-Цзю, что?.. Бинхэ! А вы кто такой?!       И умолкла, распахнув глаза.       Прикрыла рот рукой, как все смертные, пялясь на лицо Лю Цингэ при первой встрече.       Держащийся за больную во всех смыслах голову, в которую по косой прилетела сорванная с петель дверь, прежде даже не пискнувший мальчишка сел на пол полутёмной хибары и разрыдался навзрыд! — Матушка, больно! Я боялся, что это опять люди из поместья! Боялся за тебя! Бо-о-ольно!..       Стоя подле сгорбленного Шэнь Цзю, Лю Цингэ с омрачением стремительно осознавал ситуацию:       Подавленный Му Цинфан, всё прошлое лето регулярно отбывавший на юг и с тех пор не имеющий ни крохи лишней ци: его запас постоянно плескался на дне. Смертная женщина лет тридцати от роду, миловидная, усталая, в простом платье без отделки, но из качественных тканей и с недешёвыми украшениями, в первый миг бережно осмотревшая ушибленную голову начавшего ластиться и плакать мальчишки, нежно-нежно поцеловавшая его в макушку, что-то зашептавшая и направившаяся к сидящему на крыльце Шэнь Цзю, несмотря на ухватившиеся было за подол руки.       Отчаянная попытка мальчишки рвануть к ним! Ку-уда?!       Ослепительный росчерк по полу, и ручная печать сменилась барьером ограждающей ци перед ними обоими. Блеснуло лезвие Чэнлуаня! Без него Лю Цингэ не мог стабилизировать заклинание, но женщина испуганно вскрикнула, подхватила юбки! У Лю Цингэ и в мыслях не было никому вредить, но в воздухе, словно разделённом завесой, знаменующе повисли полупрозрачные сигулы, а значит: — Демоны? — Сам такой… — Ло Бинхэ!       Вот и познакомились. — Вы что тут устроили? — прошипел прежде баюкавший руку Шэнь Цзю, для которого мир наконец расширился до вещей вокруг, и он впервые за прошедшие считанные мгновения оторвал взгляд покрасневших глаз от покрывшейся крупными сукровичными волдырями ладони. Обвёл взглядом молчащих присутствующих. — Что уже успело произойти? Где дверь? Откуда барьер? Мы не на ночной охоте, шиди Лю. — Это демоны, — коротко бросил Лю Цингэ, держась за рукоять словно бы неуверенного Чэнлуаня. — Их надо!..       Веер грохнулся о макушку! — Госпожа Синь человек, — прошипел Шэнь Цзю и безапелляционно потребовал: — А ты ведёшь себя как скотина. Убери барьер сейчас же. И руку от меча тоже.       Со стороны звучало: — Где ты так отвечать выучился! Мы же с тобой вчера весь вечер обсуждали, что ты не будешь сегодня ничего устраивать, — тем временем вполголоса отчитывала женщина дующего трясущиеся губы сына. — А вам, — яростно взглянула она на не ожидавшего Лю Цингэ, и звучание её голоса достигло небес, — кто дал право оскорблять меня и бить моего сына, ломать имущество в чужом доме? То, что вы заклинатель с Байчжань, не делает ваши поступки безнаказанными! Менее оскорбительными! И отвратительными! Вы перешли все границы.       Пристыженный Лю Цингэ, у которого от этой короткой отповеди щёки горели так, словно ему на каждое слово залепляли пощёчину, не знал, куда себя деть, куда смотреть и что вообще делать, кроме как выдавить из себя: — Простите, госпожа, — но всё же твёрдо добавить: — Воспитание вашего сына также оставляет желать лучшего. И всё же я полностью признаю свою вину.       Это стоило озвучить хотя бы ради спокойствия смотрящего на него как на врага Шэнь Цзю, хотя на деле Лю Цингэ был напряжён и зол. Шутка ли — раскалить ручку двери докрасна! Шэнь Цзю так торопился, что не заметил розоватого свечения металла. И заклинание, среагировавшее на демона…       Барьер он нехотя убрал, и без мерцающих сигул комнатушка погрузилась в полумрак. Пара свечей едва разрежала темноту, лишь пуще сгущая мрак в углах.       Считая, что дословно пересказывать происходящее повторившему свой вопрос Шэнь Цзю излишне, Лю Цингэ коротко ответил: — Заклинание ясно выявило демоническую энергию. Здесь нужно быть начеку, — и на выдохе взял его руку в свою и направил в ладонь поток ян-ци. Ян-ци в серьгах ощутимо подходила к концу и стоило бы предложить зарядить артефакт. Заметно напрягшись и ничего не сказав по поводу полученного ответа, Шэнь Цзю всё же позволил залечить ожог, говоря: — Это ей ты подыскивал дом. О ней говорил Му Цинфан.       Вот как… Значит, всё сложнее, чем видится, но пока стоит сосредоточиться на передаче энергии и не исказить чужую ци. Тем более что от касания голой кожи к коже сердце Лю Цингэ переполнилось необъяснимым спутанным чувством.       Он ведь теперь… он может проявить заботу?       Может поухаживать?       Лю Цингэ чувствовал, как кровь приливает к ушам и те начинают гореть огнём, отчего жмущийся к угомонившейся матери демонёныш уставился на него ещё подозрительней. Тем временем злющий Шэнь Цзю с трудом улыбнулся вышедшей вперёд женщине. — Госпожа Синь, я рад вас видеть после стольких месяцев, осень и зима были полны дел. Простите за вторжение и устроенный беспорядок. Я прибыл, чтобы поговорить с вами. Это возможно? — Конечно, разумеется! — подхватила эта госпожа Синь, явно бывшая хорошего мнения о Шэнь Цинцю. — Однако я вас попрошу прежде всего представить своего спутника.       Сощурившийся Шэнь Цзю втянул воздух носом, отчего Лю Цингэ почудилось, что у него сейчас, как у чёрной кобры, раскроется капюшон, и произнёс: — Лю Цингэ, более известный в миру как Бог Войны. Старший адепт пика Ста Битв и мой шиди; молодой глава клана Лю, — выдернул он свою едва начавшую исцеляться руку из ослабшей хватки и, указав ему на лоб зажатым в другой руке веером, дополнил: — Его пример доказывает, что красота и ум ненавидят друг друга.       После своих поспешных действий парировать было нечем и всё же: — Объяснишь сам потом, что здесь происходит, — холодно потребовал Лю Цингэ, поворачиваясь к заговорившей с ним хозяйке дома. — Для меня честь привечать вас у себя, — с напряжением и недоверием поклонилась госпожа Синь глубоко кивнувшему в ответ Лю Цингэ. — Он бывает до крайности груб, но не со зла, — добавил Шэнь Цзю, смягчая свою предыдущую реплику и выразительным взглядом давая понять, что случившееся на пороге должно стать первой и последней его грубостью в этом доме. — Бросаться дверьми для него некая норма, — одним взглядом дал он понять, что оную дверь стоит сейчас же вернуть на петли, что Лю Цингэ отработанным движением и сделал. — Бросаться на людей — тоже в порядке вещей. К сожалению, шиди не знал, куда мы направляемся, и, привыкнув к ночным охотам, проявил излишнюю мнительность к вам. Прошу, не сердитесь на него за произошедшее, подобное больше никогда не повторится.       Какой позор…       Лю Цингэ смежил веки. Последний раз за него таким образом извинялся Учитель полтора года назад.       Чуть повернувшись к хозяевам бедного дома, Шэнь Цзю продолжил незадавшееся знакомство: — Шиди Лю, перед тобой госпожа Синь Янму и её приёмный сын Ло Бинхэ. Госпожа Синь… дорога для Му Цинфана, — подобрал он наиболее обтекаемую, но понятную формулировку, отчего женщина заалела и убрала прядь волос за ухо. Словно этого было мало, прозвучало: — Более того, она очень дорога для меня. Будь с ней вежлив настолько, насколько только способен. Я тебя об этом прошу.       Восприняв услышанное буквально и сделав над собой одно из тех никому не ведомых героических усилий, которые приводят к развязке пошлые житейские драмы, Глава прославленного клана Лю, прежде склонявшийся ниже пояса лишь перед Учителем, отцом и императором, опустился на колени, отложил меч и, склонившись ниц пред охнувшей безродной беднячкой, коснулся лбом сложенных впереди рук. — Для меня честь быть представленным вам, госпожа Синь. Прошу простить моё прежнее поведение. Я ни в коей мере не желал причинять вред вашему сыну или портить ваше жильё, но не ответить на боль, доставленную Шэнь Цзю, не мог. — Господин!.. Молодой господин Лю, встаньте, что же вы перед этой нищей старухой до земли кланяетесь! — нервно попросила его донельзя смутившаяся госпожа Синь.       Глядя в её ясные глаза, ныне полные насыщенной голубизны чистейшего стыда, беспокойства и участия без малейшей взвеси недобрых чувств, поднимающийся Лю Цингэ, старающийся гнать прочь чувство униженности, уверенно изрёк: — Я достаточно знаю Шэнь Цзю. У него слишком мало дорогих людей. Если он так отозвался о вас, мне остаётся лишь признать вашу значимость. Более того, я многим обязан Му Цинфану. Если его душа связана с вашей, для меня честь приветствовать вас. — Господин Му подобен игле, за которой мне хотелось бы тянуться нитью, пусть даже я вся истрепалась к своим годам, — невесело начала госпожа Синь, не увидев, как приёмный сын за её спиной раскатал губу, тогда как Шэнь Цзю, окинув её взглядом, с искренним восхищением произнёс: — Вы ныне подобны прекрасной Сань-нян. Думается, Му Цинфан втайне написал стихи с признанием в любви на стенах вашего храма — иначе почему вы спустились к нам на землю?       Смутившаяся женщина — в посредственной внешности которой свыкшийся с ликами бессмертных красавиц Лю Цингэ не видел ничего особенного, кроме разве что ясных и исполненных невиданной чистоты глаз, — покачала заскорузлой рукой и попросила не шутить так. Разворошила волосы своего приёмного сына, признала с негромким укором: — Бинхэ тоже поступил весьма дурно, пусть и не со зла. Тебе следует извиниться, — обратилась она к продолжающему дуть дрожащие губёнки приёмному сыну.       Крупные и чистые слезинки, словно жемчужины, покатились по нежным бледным щекам.       Лю Цингэ невольно обратил внимание на то, что, насколько бы слащаво это ни выглядело, злиться больше не хотелось, тем более вставший на колени Ло Бинхэ поднял голову, уставив на Шэнь Цзю горящий раскаянием взгляд: — Этот Бинхэ недостоин даже малой доли доброго отношения. Но он ни за что не допустит, чтобы матушка пострадала! Я лишь стремился защитить свою матушку, не желая никому вреда, — всхлипнул мальчик носом, и на сей раз Лю Цингэ невольно поверил в правдивость его слов, ведь он и сам пошёл на проводу своего стремления защитить дорогого человека. — К нам по вечерам часто заходят нехорошие люди, в районе много пьяных, бродяг и разбойников, а мы, а нам!.. — вновь всхлипнул он и, замявшись, едва слышно пролепетал: — У нас долг, мы должны денег, а платить неч… — У нас нет долга! Больше нет, всё улажено, — оборвала его мать, которой стало стыдно за бывшие некогда или же остающиеся денежные обязательства, особенно после упоминания Му Цинфана и дёрганно похвалила: — Довольно, молодец.       Растерев слёзы по лицу, Ло Бинхэ примолк. Его нежное лицо оставалось бледным и печальным.       Их процессия вошла в другую комнату. Что удивительно, никто из соседей даже не вышел, в окнах не показалось ни силуэта: видимо, в этих местах крики и всяческого рода происшествия были привычным и всем наскучившим делом.       Ещё удивляло то, что они оказались не в комнате, а в коридоре в сжатом пространстве: такое создавалось с помощью определённого амулета и беспрерывно поддерживалось с помощью ци. Обычно им пользовались на миссиях, разбивая палатки, внутри которых прятались целые дома. Если Му Цинфан постоянно поддерживает такое пространство с помощью своей ци, становится неудивительным ухудшение состояния его духовной системы и упадок сил.       По мнению успевшего осмотреться Лю Цингэ, пространство мнимого дома, где жила показавшая им по просьбе Шэнь Цзю своё жильё Синь Янму, было обставлено весьма уютно и прилично, если не считать нескольких мелочей, носивших либо отпечаток наивной сентиментальности и дешёвой роскоши, либо экономной практичности без оглядки на внешний вид. Это ясно говорило как о характере, так и о роде занятия прачки, которая часто бывала в вычурном поместье богатого провинциала, где насмотрелась на пышную безвкусицу, и любила порой помечтать, проходя по базару. Для Лю Цингэ, с рождения привыкшего к утончённым вкусам родни и окружавших его заклинателей, находиться здесь было тяжеловато.       Проводив их в гостиную, где свежая мебель ещё пахла деревом, Синь Янму обеспокоилась рукой продолжающего морщиться от боли в недолеченном ожоге Шэнь Цзю. — Я сейчас принесу лекарства для Шэнь-гэгэ… — попытался было уже сто раз поцелованный матерью в ушибленную голову мальчишка в очередной раз подластиться к Шэнь Цзю, но: — Без надобности.       От рубленной фразы Лю Цингэ мальчик замер было, а не отходящая от приёмного сына женщина удивлённо спросила, почему не надо, но опустившийся на диван Шэнь Цзю, который за все стремительно промелькнувшие перед глазами мгновения видел лишь её реплики, протянул руку Лю Цингэ со словами: — Не тревожитесь, госпожа Синь, стараниями шиди я буду в порядке.       После чего глянул на продолжившего передавать ци Лю Цингэ, вынуждая посмотреть себе в глаза, которые приковывали внимание пуще прежнего. От этого взгляда и вновь зароившихся в голове мыслей и слов сердце к горлу подскочило. — А в Доме песен тебя уговаривать пришлось.       Лю Цингэ парировал: — Ты и сейчас не помираешь.       Несмотря на нарочитую небрежность, с которой были произнесены эти слова, светлая энергия текла к стремительно заживляемому ожогу. Когда дело было кончено, он дотошно уточнил: — Тебе нельзя иметь на руках шрамы.       И он уж точно не позволит Шэнь Цзю мучиться от боли, если способен облегчить её.       Точно прочитав его мысли, потупивший взгляд, возбуждённый каким-то своими мыслями и всей этой внезапной сценой Шэнь Цзю на сей раз текуче высвободил руку, последний раз глянув на Лю Цингэ из-за ресниц, когда возле его головы возникло мальчишеское лицо беспардонно обхватившего его за шею демона. — Шэнь-гэгэ, а у тебя серёжки новые, а можно потрогать? — вторгся он в их гармонию с совершенно бестактным вопросом. — Нет, нельзя, — тут же ответил Шэнь Цзю, убирая чужие ручонки с себя, и, если бы не одна деталь на его лице, его выражение можно было бы назвать даже зловещим, но… — Шэнь Цзю. Шэнь Цзю, — пытаясь привлечь внимание, позвал его Лю Цингэ. — Ну что, — не выдержал тот.       Не зная, как бы облечь свои мысли в слова, Лю Цингэ в итоге сказал так, как есть: — У тебя глаза накрашены. Так и должно быть?       Миг.       Другой. — Да чтоб тебя, — Шэнь Цзю запрокинул голову.       Глядя в потолок и не отрывая сложенные лодочкой руки ото рта, протяжно ответил: — Нет. Так не должно быть. Это неудачное стечение обстоятельств, — посмотрел он на женщину и попросил: — Госпожа Синь, у вас найдётся вода для умывания?       Пока где-то на кухне шумела нагревающаяся вода и звякала посуда, почуявший свободу воли Ло Бинхэ, убегавший было за матерью, вновь ломанулся к Шэнь Цзю, с которым как раз хотел поговорить Лю Цингэ. Тот, пресекая все лишние поползновения, выставил ногу вперёд, блокируя подход. — Шэнь-гэгэ! — затявкал уткнувшийся в выставленную наперерез ногу Ло Бинхэ. — Демон тебе гэгэ, — отодвинул его той же ногой вполголоса забормотавший Лю Цингэ, чтоб госпожа Синь не услышала, а Шэнь Цзю не увидел, в ответ на что получил усталое: — Не трогай его, шиди Лю.       Скривившись, Шэнь Цзю всё же позволил расцветшему от радости мальчишке ткнуться себе в живот лобастой башкой. Замер. И, слабо потрепав непокорные кудри на макушке, не обратился ни с единым словом, но Ло Бинхэ хватило и этой нечаянной ласки, чтобы бросить на ошалевшего Лю Цингэ презрительный и довольный донельзя взгляд победителя, а потом поползти на колени.       Добившись взгляда на своём лице, прежде затыркавший Шэнь Цзю обнаглевший щенок пристал, как репей: — Кто он тебе, гэгэ? Почему вы пришли вместе? Почему он трогает тебя за руки? О чём вы перешёптывались? — вывалил Ло Бинхэ целый мешок неудобных вопросов, от которых у любого человека язык бы отсох.       Лю Цингэ думалось, что Шэнь Цзю очень хотел ответить: «Не твоё собачье дело», — а возможно, это были его собственные мысли. Главное, что в итоге отсевший подальше и строго велевший не трогать себя Шэнь Цзю с немалой элегантностью обмахнулся веером и с самым честным выражением лица, от которого всё внутри обмерло, признался: — Лю Цингэ — мой жених.       Слова рухнули прямо на голову уронившему челюсть Ло Бинхэ, в чьих огромных глазах словно рушилась вселенная, а у Лю Цингэ в душе забил праздничный набат!       Да!       Он согласен!!!       Он же согласен?! Он был в Янчжоу, говорил с Ян Синми?!       Услышавшая их Синь Янму аж высунулась из кухни и, обтирая рук полотенцем, привлекла внимание Шэнь Цзю вопросом: — Жених? Ты не шутишь? — вольно или невольно обратилась она не на «вы», глядя на шалеющего от счастья Лю Цингэ уже совершенно иным взглядом. Более тёплым и… оценивающим. Забросила полотенце на плечо. — Конечно, — подтвердил Шэнь Цзю и для верности кивнул, улыбаясь таинственно и многозначительно.       Ничего больше в мире не видящий Лю Цингэ разрывался от чистейшей радости и страха перед тем, что что-то не так понял, Шэнь Цзю с улыбкой ответил на вновь прозвучавший вопрос госпожи Синь: — А-Цзю… Это серьёзное дело. — Я так же серьёзен, как и… Бинхэ, ты мне руку сломаешь или рукав порвёшь, — вновь отодвинул он продолжающего цепляться за себя мальчишку и добавил: — Так же серьёзно, как и когда я говорил про возраст в восемьсот лет.       Какие восемьсот лет? — Ох, — припомнила что-то госпожа Синь и звонко расссмеялась, а потом посерьёзнела и озадаченно произнесла: — Как хорошо, что ты напомнил, у господина Му в следующем году юбилей.       А-а-а, фух! Речь о Му Цинфане! Ну да, точно, ему восемьсот лет исполнится, всё, отставить! Ну и славно! — Вода достаточно согрелась! — спохватилась госпожа Синь. — Бинхэ? Бинхэ, ты куда? — крикнула она вслед умчавшемуся куда-то вглубь дома сыну, после чего покачала головой.       И, словно на глазах постарев, сгорбившись, точно молодой она старалась быть для сына, обратилась к «А-Цзю», пока Лю Цингэ парил сердцем и душой за Пурпурным пределом, глупо улыбаясь и глядя в стену: — Думаю, Бинхэ не понял, что ты имел в виду, я попозже ему объясню контекст, когда уймётся. Ты-то будешь умываться, юноша-невеста?       И пока шипящий сквозь зубы Шэнь Цзю жмурился, безуспешно пытался смыть с век блестящие голубые тени с помощью мыльного корня да ворчал: — Теперь не отмывается… скотина… хоть бы прежде сказал кто, через полстраны с этой красотой еду… — спохватившийся Лю Цингэ споро достал из сумки-цянькунь свиток, чтобы наконец написать в ответ Ян Синми краткое:

«Брак будет. Мы оба согласны.

Дарственные земли обговорим позже на собрании кланов»

      После чего поставил именную печать и с лёгким сердцем сложил из письма птицу-посланницу, которая упорхнула в окно, чтобы скоро домчаться до княжества У.       Как раз начавший вытирать лицо Шэнь Цзю заморгал, защурился. Нашёл взглядом малость подуспокоившегося Лю Цингэ, который хотел узнать причину нахождения косметики на чужом лице: — Как так вышло? — но получил в ответ лишь: — Да забыл я, — пнул Шэнь Цзю ножку табуретки, так что заплескавшаяся в тазу мыльная вода чуть не вылилась через край. — Забыл смыть. Хорошо хоть губы не накрасил. — Что? — Что? — повторил Шэнь Цзю за не понявшим шутки Лю Цингэ.       И пока тот пытался сообразить, почему Шэнь Цзю должен был накрасить губы и зачем вообще мог это сделать, сам он обратился к взявшейся за таз Синь Янму: — Я понял, как решить вашу с Му Цинфаном проблему, сейчас всё расскажу, — и начал обсуждать с порозовевшей от нетерпения Синь Янму какие-то законодательные вопросы. Севший в отдалении Лю Цингэ не погружался в их разговор.

***

— Помните, вы говорили, что в юности были помолвлены? — припомнил их давний разговор Шэнь Цзю, стараясь не обращать внимания на замершего на заднем плане Лю Цингэ. — Что жених отказался от вас после того, как вы лишились приданого, и вы вышли за того… — урода, — своего мужа.       Нерешительно кивнувшая госпожа Синь подтвердила правильность его слов, внимательно слушая идею: — Нужно подделать бумаги и написать так, будто бы ваша первая помолвка расторгнута не была. Это довольно легко, и я знаю как это сделать. Тогда ваш реальный брак аннулир… — не смог он сразу выговорить слово и переиначил: — не будет ничего значить.       Синь Янму ожидаемо замялась. «Расскажи подробней. Я плохо понимаю, как это».       Специально изучивший раздел о брачном законодательстве для этого случая Шэнь Цзю начал пояснять: — Вы были помолвлены в юности. Помолвку не расторгли. Так? «Но…» — Не расторгли, — настойчиво повторил он и продолжил мысль. — За повторную помолвку на другом человеке семья невесты карается батогами. Однако ваш отец уже мёртв и не понесёт наказания, другие ваши родственники тут ни при чём, — кажется, слова о родной семье разбередили раны в душе смертной женщины, что пережила тяготы нескольких войн и лишилась в них слишком многих. — Если же второй жених знал о первой помолвке, он получает наказание, уменьшенное на одну степень, — плавно продолжил Шэнь Цзю. — Женщину возвращают первому мужу. Если первый муж не берет её, сговорные дары ему возвращаются. Тогда второй муж женится на данной женщине согласно закону.       В глазах госпожи Синь затеплилось понимание. — Кстати, тот ваш первый жених, он ещё жив? — уточнил сущую мелочь Шэнь Цзю, в любом случае готовый обеспечить соблюдение этого незначительного условия, но этого даже не пришлось делать: «Что ты. Глянь, на дворе война за войной, он уже давно голову сложил на поле боя», — понурилась госпожа Синь.       Не став говорить: «Как замечательно!» — Шэнь Цзю продолжил, но теперь он врал. Врал госпоже Синь в глаза: — Ваш муж будет бит батогами, всего ему назначат шестьдесят ударов. Вы же вернётесь к положению незамужней женщины и сможете стать женой Му Цинфана.       На самом деле закон предписывал сначала вернуть женщину первому жениху, но, если тот откажется принимать её в своём доме, отдать второму кандидату. Если же первый муж согласится, второго на год ссылали на каторгу, куда Шэнь Цзю и намеревался сплавить этого ублюдка, который столько лет изводил госпожу Синь, который развёлся с ней, но продолжал звать к себе в постель, который заставлял работать на себя за сущие медяки и еду.       Шэнь Цзю планировал не просто отправить эту мразь на год на каторгу — он собирался оставить его там до смерти. Естественной или насильной, не суть важно.       Госпожа Синь, в милосердии которой он никогда не сомневался, уточнила: «Мой муж… его точно просто накажут батогами». — Да, — не стал придумывать ничего сверху Шэнь Цзю.       Мало что смыслящая в законах женщина, хоть и тяготилась связью с этим ублюдком, зла на него не держала, и, наблюдая за её нравственными метаниями, Шэнь Цзю восхищался ей ещё больше. — Он столько лет унижал вас, зовя себе на ложе, — добавил он, вызвав смущение и стыд на лице несчастной. — Пусть эти шестьдесят ударов батогами будут ему уроком. «Да, но он ведь уже не маленький мальчик. Ему самому под шестьдесят, как бы он не заболел…»       Госпожа Синь умолкла и задумалась.       Шэнь Цинцю, который чудом не перекривился, услышав о возрасте этого хрыча, в отличие от неё, думал лишь о том, как ему реализовать свою задумку. Требовалось провернуть всё до собственного «брака» и предъявить доказательства чистоты Синь Янму перед законом третьим лицам — лишь это могло обезопасить её положение, и так туманное ввиду наличия сына-полукровки, о котором у Шэнь Цзю болела голова всю дорогу сюда.       Увидев напряжение на его лице, госпожа Синь по-своему его трактовала и, погладив по руке, произнесла: «Спасибо, что помогаешь нам».       Шэнь Цзю не знал что сказать.       Он знал — на деле он помогал себе. Нашёл причину, чтобы появиться в доме госпожи Синь, и теперь пользуется её вниманием. Пользуется тем, что придумал эту уловку, и после стольких месяцев размолвки хочет подмазаться к Му Цинфану. Грязный трюк.       Душило. В горле ком стоял, и не сглотнуть его было.       Шэнь Цзю трогал шею, пытался прочувствовать опухоль, но ничего не было, а ком, казалось, лишь рос. Мешал глотать, мешал дышать.       Осознавшая, что разговор на эту тему закончен, госпожа Синь, не зная о его низких помыслах, не спрашивала ни о чём лишнем. Не спрашивала, как дела в жизни, как отношения с Му Цинфаном и почему они никак не помирятся. Она не упрекала его. Не требовала даже лечь спать или поесть. Она просто проводила его в небольшую уютную спаленку, споро расстелила кровать и, глянув в лицо, оставила одного.       Осознание настигло только было расслабившегося Шэнь Цзю внезапно.       Оглушающе.       Синь Янму была помолвлена в юности с человеком, который, не отказавшись от неё официально, на словах оборвал помолвку и позже умер. Шен Инь была с рождения помолвлена с Чжу Вэнем. Её де-факто выкрали из дома и в родной семье считали мёртвой.       Синь Янму вышла замуж за другого. Шен Инь вышла замуж за Перебежчика.       И сейчас Шэнь Цзю хочет обнулить брак Синь Янму, на время вернув права на неё её мёртвому первому жениху, — а что могло помешать Чжу Вэню и Лао Гунчжу точно таким же образом расторгнуть брак его родителей?.. И вернуть «законному мужу». Этому ублюдку, с которым что Перебежчик, что сам Шэнь Цинцю были на ножах.       Он ведь тогда, получается, незаконнорожденный.       Хоть бы Шен Инь в браке не узнали, пожалуйста…       Хоть бы…       А-А-А!!! Да кого он обманывает?! Ему ж говорили, что родословная Шен Инь была известна!       Шэнь Цзю взвился! Руки-ноги забили по воздуху! Тело изгибалось! Его накрыл натуральный приступ истерики, кончившийся тем, что он извернулся животом на матрас и, вдавив лицо в подушку, со всей силы напряг горло!!! Пальцы крючило.       Не было счастья! Не знал родителей!       Лёжа лицом в подушку, Шэнь Цзю жадно дышал, и горячий воздух нагревал и так взмокшее лицо. Засучив кулаками по кровати, он угомонился, лишь когда жёлтая полоса света из коридора неровными пятнами расплылась спереди.       Кого. Ещё. Принесло?       Стоящий в проёме Лю Цингэ был краток: «Что стряслось».       Тяжело дышащий Шэнь Цзю хотел было тут же, не медля, спросить Лю Цингэ!..       И захлопнул рот.       Нет. Он не хочет знать.       Надежда на лучшее — это единственное, что могло удержать его на плаву и не позволить истерике зайти на новый круг с куда как более крутыми виражами.       Пальцем он указал на дверь, и замявшийся было в проёме Лю Цингэ, явно желая поговорить, но так и не войдя внутрь, оставил его одного. Продолжавший всё это время стоять на коленях перед кроватью Шэнь Цзю соскользнул на ковер рядом. И, подложив на кровати руку под щёку, замер. Лицо пекло. Слёз не было — была нарастающая долбящая боль в голове, горящие глаза и сухость в горле. Ватность конечностей.       Что, если его… мама и правда… что, если Лао Гунчжу узнал о его матери? Признал её. Рассказал своему дружку Чжу Вэню, мол, вон твоя «мёртвая невеста», у твоего врага в жёнах. Забирай! Она твоя по закону, и ты волен делать с ней что хочешь! Что, если?..       Такое могло случиться? Могло?       Или нет и он просто себя накручивает?       И что тогда с ним? Сколько ещё времени личности его настоящих родителей будут оставаться тайной? Ведь наверняка скоро, если не уже, о них узнают, и кем тогда он станет? Незаконнорожденный сын самого скандального предателя последних лет и его проклятой жены? Потрясающе звучит. Правда. Как бы к этой формуле новые переменные не добавились, от которых он в петлю полезет.       И как, спрашивается, это получится удержать в тайне? Если свершится — если вдруг свершится!!! — его брак с Лю Цингэ, одиозная личность его отца станет известна моментально.       Небеса, ну за что? Чем он провинился?! Как он умудрился так набедокурить в прошлой жизни, что в этой что ни день — то новый гвоздь в гроб! Кого он в прошлой жизни похоронил заживо?       Его ж с такой родословной даже Ван Илян с пика попрёт… Возможно. Вполне. Почему нет?       Его затрясло, заколотило, всё кончилось тем, что он вскочил на ноги и запрыгал на месте, выгоняя злость, достало, как же всё достало, достало-достало-достало, кто б знал!!!       Волосы перепутались, упали на лицо, он зло их отбрасывал, но те цеплялись за пальцы, вырывались из головы, чем доводили до ручки ещё стремительней, ещё этот стул! Саданув по нему ногой и отправив в полёт до стены, взмокший, раскрасневшийся Шэнь Цзю повернулся на свет — в комнату снова заглянул Лю Цингэ с дивно разумными словами: «Синь Янму волнуется — это раз. Два — в свёрнутом пространстве хрупкие полы. Смотри, как бы нас здесь не захлопнуло и не запечатало, потом ещё месяц выбираться будем».       И тогда Ван Илян точно попрёт его с пика, и вопрос женитьбы станет вполне реальным.       Кстати! Припомнил Шэнь Цзю. — Спасибо, что подыграл мне, — поблагодарил он, стараясь угомониться, кое-как сев на край кровати и увидев ответ не понявшего о чём речь Лю Цингэ. «Я не подыгрывал». — Я про свадьбу, — пояснил он, уже далеко не так легко восприняв повторившийся ответ: «Я не подыгрывал».       Рука начавшего яро обмахиваться веером в попытке остыть Шэнь Цзю замерла, и он на всякий случай осторожно повторил: — Свадьба.       Кивок в ответ. — Наша.       Опять кивок. «Я уже написал Ян Синми, что ты согласен. Дата ориентировочно через четыре-пять месяцев после принятия даров».       Что он написал?..       Кому он написал?       Какое ещё согласен?! Какая дата?!       Подскочив на кровати, Шэнь Цзю вперился взглядом в так и продолжающего стоять истуканом Лю Цингэ. Указал на него дрожащим пальцем. — Когда я согласился? «Когда сказал, что слова о женихе — не шутка».       Не сразу поняв, о чём речь, наконец всё осознавший Шэнь Цзю чуть не взвыл! Контекст!!! Там был контекст!!! Ну как так-то?! Это была шутка про возраст — шутка, которую знал он и Синь Янму!!! Он ведь при их второй встрече сказал, что ему восемьсот лет! Потом признался, что восемнадцать, а потом за ним прибыл Му Цинфан и сказал, что ему восемьсот.       Захотел разрядить обстановку после неудачного знакомства, пошутил — и вот! Получите, распишитесь.       Лю Цингэ смотрел на него как баран, а потом умудрился ещё и уточнить: «Что-то не так». — Всё так, — спокойным, как у удава, тоном подтвердил Шэнь Цзю. — Ты прав. Я просто… забегался. В голове всё перепуталось.       У него уже не хватало запала ни злиться, ни что-то объяснять, ни доказывать, ни даже обдумывать причины и последствия. Он чувствовал себя как тот пёс в горящем доме из мема «Всё в порядке».       Ну как так-то? Просто как?! Долбанная жизнь, грёбанные люди, почему все такие тупые и ничего не понимают и не знают, почему он сам такой долбонавт, ну за что ему это?! Жизнь катится псу под хвост, а ему теперь придётся выбирать фату под цвет глаз!!! Не было печали! Чтоб его той фатой в гробу накрыли — да так ведь и случится!       Весь его план по избавлению себя от этого брака, который он собирался осуществить, рухнул в один миг. Объясниться с Лю Цингэ… чем это поможет? Только запутает всё ещё больше и создаст новые проблемы. Ну почему всё сразу, и в кучу, и требует немедленного решения, он что — трехглавый Брахма? Вновь уверив, что «всё в порядке, потом поговорим», не подающий вида, что мир вокруг рушится и погребает его под собой, Шэнь Цзю настойчиво попросил оставить его одного и, стоило двери неохотно закрыться с той стороны, рухнул, как сидел, на матрас.       Окей, Гугл, можно ли вызвать у себя сердечный приступ, у каких знаков худшая совместимость по гороскопу, чтобы свадебные гадатели точно не одобрили брак, и как правильно рассчитать размер гроба?