Беззвучный режим

      Провалявшись в кровати вплоть до того момента, пока в комнату не заглянул Му Цинфан, и будучи не уверенным в том, подходящее сейчас время или нет, Шэнь Цзю решил рассказать всё сразу, чтобы потом не стало хуже. Поэтому он сел ровно, примерно сложил руки на коленях, сделал виновато-просительное лицо и на выдохе произнёс: — У меня проблема.       Напряжённо на него глянувший Му Цинфан, который, кажется, хотел позвать его пить чай, начал собираться с силами, не желая портить момент, а потому, размяв для верности шею, сел рядышком и с видимой решимостью изрёк: «Я готов ко всему. Говори».       Обвив руками так невовремя решивший напомнить о сытном завтраке живот, Шэнь Цзю на одном дыхании сознался: — У меня ребёнок.       На этих словах опустив взгляд на живот опешившего от такого поворота событий Шэнь Цзю и получив от него удар в плечо, передёрнувшийся Му Цинфан уронил лицо в ладони, умыл то и, отведя руки, признался: «Нет. Я не был готов».       Оправивший халат Шэнь Цзю ковырнул простынь пальцем и на вопрос: «Как такое вообще могло случиться», — виновато буркнул: — Оно само. Как-то. Случайно. Дети — они такие. Сами получаются.       Недолго посидев молчком и поосозновав, как изменчив мир и как быстро течёт время, Му Цинфан протёр лицо ладонями и, начав приходить в себя, встряхнулся, передёрнулся, начал уверять себя: «И… Ладно, так, я в норме, я в норме, ничего страшного, дети случаются, — а как к этому отнёсся…» — Лю Цингэ не против, — тут же уточнил Шэнь Цзю, вспомнив о браке, который был следующей темой разговора. Не сразу поняв причину вытянувшегося лица Му Цинфана, уточнил: — Он принимал в этом участие. «В чём участие». — В ребёнке, — напомнил Шэнь Цзю тему их разговора, но нервно на него глядящий Му Цинфан зачем-то уточнил и так уже известное: «Твоём ребёнке». — Да, моём.       Казалось, разговор не задался.       Му Цинфан смотрел куда-то сквозь ёрзающего Шэнь Цзю. Было видно, что какой-то пазл в его голове не сходится и он уже устал крутить «детальки» так и эдак в судорожных попытках составить целостную картинку. Не понимая, что тут непонятного, Шэнь Цзю позволил взять свою руку и измерить пульс вновь. Однако он никак не ожидал повторения прежнего очевидного вывода: «На меридиане малый инь биение пульса не сильное, энергии ян в меридианах инь я тоже не ощущаю. Беременности нет».       Шэнь Цзю вырвал руку! Открыл рот!.. Ещё раз открыл!.. — Она прошлым летом родилась, — издевательски внёс он корректировку, но Му Цинфан то ли упорно отказывался понимать происходящее, то ли стебался над ним: «Так это твой ребёнок или Лю Цингэ. Или чей ещё. А-Цзю, объясни по-человечески, я не понимаю». — Мой. Нет, не мой, — начал путаться в показаниях сам Шэнь Цзю, уже не зная, что сказать. — В смысле, это мой ребёнок, моя дочка, но не официально, и Лю Цингэ согласился за ней ухаживать. Наверное. В общем, он молча согласился. Невольно. У него выбора не было. В смысле выбор был, но он взял ответственность на себя, и я ему благодарен и вообще, — неопределённо махнул Шэнь Цзю рукой, не зная, как бы описать ситуацию так, чтобы не упоминать о родном отце Нин Инъин и о том, что именно из-за неё и начался зимний суд. Горестно на него смотрящий Му Цинфан при этом не сдавался: «Так кто отец-то».       Хлопнув себя по бёдрам, Шэнь Цзю издевательски выдал, раз уж пошла такая пьянка: — Сказал ведь — Лю Цингэ!       Гулять так гулять, пороть горячку, так до конца! Ещё добавить сейчас, что ребёнок внебрачный, и вообще будет красота!       Тем более что в глазах не успевшего сориентироваться Му Цинфана как раз высветился вердикт:

«Гулящая»

      Понимая, что так они ни до чего не договорятся и придётся рассказывать всё целиком без попытки обойти неудобные подробности, Шэнь Цзю потянулся к дасюшэну не двигающегося целителя, извлекая на свет сердечные капли. Им предстоял долгий разговор.

***

      Запихивая демона по кускам в набитый льдом мешок-цянькунь, Лю Цингэ угрюмо думал о том, что жизнь его ничему не учит. Ладно, он не дал Шэнь Цзю в своё время лететь на своём мече, а вместо этого схватил в охапку и улетел.       Ладно. Допустим.       Но этот брак!.. Как так можно было вообще?! Ну можно же было сначала поговорить, обсудить, но нет! Нужно ж заявить прямо в лоб: «Свадьба тогда-то».       Зачем? Почему? Чем он руководствовался в тот момент, размышлял Лю Цингэ, глядя в помутневшие глаза демона, и, не найдя в них ответа, запихнул голову в мешок. Хоть сам теперь прячься — на глаза показаться стыдно. Ажиотаж спал, и в остывшей голове начали сформировываться здравые мысли, среди которых, помимо расстройства по поводу собственного поведения, хозяйствовал червячок осознания: он боялся отказа.       Поставил Шэнь Цзю перед фактом, не спросив его мнения, не дав возможности оказаться или как-то повлиять на ситуацию, потому что все пять дней, что искал его, боялся даже возможности услышать нет.       Шэнь Цзю любил свободу действий. Любил свободу воли. Любил свободу как таковую в любой её форме выражения, но ведь… он не привык к свободе.       Он вырос рабом.       Он был рабом. Более того, оставался им.       И эта грязная, мерзкая, выворачивающая душу наизнанку мыслишка была настолько жуткой, что Лю Цингэ тошнило от самого себя. Он примирился с этим знанием, он привык, оно больше не заставляло ворочаться по ночам с боку на бок, но, став за прошедшие месяцы обыденностью, это знание обратилось причиной смутного раздражения. Изо всех сил подавляемого, но сидящего на подкорке.       Зная правду, Лю Цингэ больше не мог смотреть на Шэнь Цзю так, как прежде. Не мог не видеть в нём раба — и это было самое ужасное.       Рабы были там. Внизу — у ног. Бессловесные, покорные и всегда готовые услужить. Говорящий скот — а как иначе? В этом понимании не было ничего, что смущало бы пятого молодого господина или Главу клана Лю, которому всё детство прислуживали рабы и должны были почитать своё служение честью, которой добивались не одно перерождение.       Ещё со времён империи Цинь в семьях царил принцип: «У любящей и доброй матери бывают непутёвые дети, но в строгой семье не бывает строптивых рабов» — и последних его отец учил куда строже, чем самого Цингэ и Минъянь; дедушка и дядя Хэ тоже не жалели батогов. Да, несомненно, ныне добродушное и справедливое отношение к рабам украшало их господина. Справедливое! Но никак не человечное.       Невозможно относиться к рабам как к людям. Невозможно относиться как к людям к тем, кто ими не является.       Было бы странно спрашивать у коровы, хочет ли она давать молоко, — к корове подходили и доили её; было странно спрашивать у овцы, хочет ли она давать шерсть, — к овце подходили и стригли её; было странно спрашивать у буйвола, хочет ли он вспахивать поле, — к нему подходили и впрягали в плуг. Было странно спрашивать у раба согласие — рабу отдавали приказ, и тот безоговорочно исполнялся.       Было ли странно спрашивать согласие у Шэнь Цзю?       И вот, были рабы — говорящий скот, законом и моралью приравненный к имуществу. Был Шэнь Цинцю — норовистый старший адепт пика Цинцзин, внук и племянник двух князей Поднебесной. А был Шэнь Цзю — беглый раб, от которого Лю Цингэ потерял голову.       И эта ситуация сводила с ума. Двойственное отношение к одному человеку казалось абсурдом.       Умом Лю Цингэ понимал: фактически Шэнь Цзю стал рабом, будучи семилетним ребёнком. Тех тварей, которые похищали и обращали малолетних детей в рабство, по закону карали удавлением, и это было достойным наказанием. То, что с Шэнь Цзю сотворили, — тяжкое преступление и ужасное несчастье, свершившаяся несправедливость, которая привела к ужасным последствиям.       Разрешать подобные ситуации в суде и искать для себя справедливости было не только унизительно, но и тяжело, и долго, и муторно, поскольку влекло суровые последствия: нельзя было взять на улице маленького сироту и назвать рабом, но в противовес, если оказывалось, что раб ложно утверждал, якобы его лишили свободы, его ссылали на каторгу. Что там говорить: даже в случае получения вольной и отпущения на свободу раб, лишь замахнувшийся для того, чтобы ударить бывшего хозяина, карался удавлением, а оскорбивший его — ссылкой на ту же каторгу в приграничье, что было просто иной формой рабства. О доносах на господина и любой попытке спастись и вовсе стоило молчать.       Лю Цингэ за прожитые восемнадцать лет слышал лишь о двух случаях, когда раб подавал донос на своего хозяина: в первый раз раб из их поместья ещё при жизни отца жаловался, что Глава Лю забил насмерть его старшего сына, а во второй раз уже другой раб утверждал, что Ян Синми имеет Умысел Восстания против императора — это происходило ещё при жизни Перебежчика.       Отца-раба, оставшегося без сына, удавили, поскольку раб не вправе доносить на своего преступника-хозяина, но во втором случае ситуация была иной. Совершив столь тяжкое преступление против императора, Ян Синми перестал быть подданным, и по этой причине его рабам стало возможно подавать на него доносы. Казалось бы! Ян Синми должен был быть брошен в тюрьму, а потом повешен, члены его клана обращены в казённых невольников или удушены, как случилось в клане Хэ недавно, но отец Шэнь Цзю нашёл в законе любопытнейшую лазейку, которой в аналогичной ситуации не успел воспользоваться ни дядя Хэ, ни Хэ Син, ни даже Ван Илян.       Перебежчик вывернул всё так, что его названный брат попал под действие закона о явке с повинной.       Донеся на Ян Синми, его раб сам был вынужден подвергнуться наказанию и оказался на виселице, тогда как для подлинного преступника закон предусмотрел полное избавление от наказания. В результате что? Ян Синми вышел сухим из воды, а потом и правда предал Сына Неба, объявив себя самовластным правителем уже не без помощи сына Перебежчика.       Абсурд.       Кругом абсурд!       Шэнь Цинцю не пойдёт в суд доказывать свою свободу — ему проще держать своё прошлое в тайне и лгать о незаконном, но подлинном статусе. И Лю Цингэ не думал об этой дилемме, когда получил письмо! Не думал, когда сам соглашался на брак! Он всячески старался гнать эту мысль прочь, находясь рядом с Шэнь Цинцю, старшим адептом Цинцзин, но, оставаясь наедине с собой, постоянно к ней возвращался.       Ничуть не легче стало после возвращения в Кантон. Всюду, куда бы Лю Цингэ ни бросил мрачный взгляд, ему виделись кособокие, покрытые грязной жижей стены и размытые от дождей улицы. Вместо дверей проёмы в большинстве хибар закрывали тряпки — Лю Цингэ знал, что прячется за ними. Бывал в таких домах во время заданий и не редко. Обычно там кучилось скопище тряпья и рухляди вместо мебели, отвратительные кожные болезни от всяческих гнид и клопов, нарывы, зловонные язвы, побои мужей, пьяная ругань матерей, полумёртвые дети, уродство и непристойность.       Его мысли подтвердила причина шума, который был слышен не столь уж и далеко от дома Синь Янму, всего в паре кварталов. Здесь на улице, среди самых нищих домишек, началась многолюдная драка, форменная свара. Опьяневшая от крови толпа вокруг кричала, рычала и выла, требуя ещё крови, ещё боли и насилия! Отовсюду слышались восклицания, обрывки разговоров. Нашедшийся здесь же Ло Бинхэ, чья кудлатая голова узнавалась в толпе, всем телом тянулся вперёд в надежде урвать кусок жестокого зрелища. Разгорячённый взгляд, порывистое дыхание — всё в нём выдавало восторг от открывающегося зрелища, чужой боли и смерти. Все дети вокруг вели себя так же. Впитывали в себя текущую ручьём из проломленной головы кровь вместо молока. Маленькие зверята.       Когда побоище прекратилось и зрители начали расходиться, думающий какую-то свою думу Ло Бинхэ ещё долго не мог успокоиться. Смотрел вокруг мутным взглядом, не видя угрюмо наблюдающего за ним с расстояния Лю Цингэ, обращался к стоящему рядом подозрительному юнцу лет пятнадцати, снежнокожему и синеглазому, сам улыбался невпопад и, рыская взглядом по сторонам, искал продолжения того, что с рождения заменяло ему все науки.       Лю Цингэ хмурился. Понимал: грязные кварталы, кишащие замызганной, рано познавшей жизнь детворой, порождали в своём чреве тех, кто, выбравшись на свет, станет зверем. И война, с началом которой появился родился полудемон, учила своих отпрысков не четырём Великим искусствам, а четырём искусствам войны — искусствам громких побед, страшных смертей, завоевания богатых трофеев и услаждающих взор женщин.       В какой-то момент упустив, куда исчез встретившийся с ним взглядом незнакомый юноша, Лю Цингэ ещё недолго последил за Ло Бинхэ и увидел, что он направился к месту недавнего столкновения заклинателей с демонами, где оставались осколки оружия и тел. Там же нашёлся и синеглазый юноша, вновь заметивший скрывающегося заклинателя с такой лёгкостью, словно был чистокровным демоном и чувствовал ян-ци. Не обрадовавшись этой мысли и пустив в нужную сторону поисковую волну, Лю Цингэ был вынужден отступить: Ло Бинхэ со своей надломанной скрывающей печатью искажал энергетический фон, и трупы демонов вокруг лишь усложняли задачу.       Решив, что это стоит обговорить с Шэнь Цинцю, и вернувшись к нужному дому, уже следуя по коридору, словно бы погрузившийся в совершенно иной мир, светлый и какой-то непривычно добрый, Лю Цингэ услышал раздающийся с кухни непривычно насмешливый и искренне потрясённый голос Му Цинфана, который обычно был спокоен и непоколебим: — Как тебе это всё-таки удалось? Я с таким трудом прежде умудрялся его накормить, вечные танцы с бубном, а ты раз! И чугунка каши нет, — на что Синь Янму с долей добродушного самодовольства ответила: — Маленький женский секрет. Я его на Бинхэ использую, когда он пытается отказаться от еды в мою пользу при том, что еды достаточно, — нужно просто сварить чуть-чуть больше, чем он ест обычно, и тогда получится нормальная порция. Всегда срабатывало.       Оценив предложенную идею, мысленно взявший её себе на заметку Лю Цингэ вошёл в кухню с кратким докладом: — Я добыл демона.       Повернувшийся к нему Му Цинфан ответил: — Это славно. Кого?       Услышав название твари, он обратил внимание на перемотанную бинтами из походной целительской сумки руку. Белую ткань уже пропитала кровь. — Что случилось? — Цапнул, — коротко разъяснил Лю Цингэ, который забыл о царапине сразу, как только обработал её, но вышедший из-за стола Му Цинфан упорно размотал бинт и уставился на порез так, словно там было что-то серьёзное, ещё и вслух озвучил очевидное: — У тебя палец висит. — Примотай обратно — прирастёт, — уверенно предложил Лю Цингэ.       Му Цинфан смотрел ему в глаза.       Лю Цингэ смотрел в ответ.       На пол капала кровь. — Ты уверен? — заставил опытный целитель засомневаться в верности прежнего утверждения. — У тебя кость рассечена. — Уже не совсем, — точно таким же серьёзным тоном сменил своё мнение Лю Цингэ, согласившись с приведённым и ранее не учитываемым доводом.       Посмотрел на порез.       Из него пока ничего не смотрело в ответ, хотя на опыте Бога Войны случалось и такое. — Шить? — разумно предложил Му Цинфан, чем вынудил нехотя согласиться: — Шей. Только быстро. Нужно с Шэнь Цинцю поговорить. И с тобой. Госпожа Синь, что вы знаете о друзьях своего сына? — холодно обратился он к неловко ответившей женщине: — У него их не очень много… Я только с Мобэем знакома. Это приятель Шэнь Цзю, тоже заклинатель, — уточнила она немаловажное.       Никогда не слышавший о таком заклинателе Бог Войны припомнил возраст юноши и на всякий случай уточнил у слегка удивлённого Му Цинфана: — Ты знаешь такого? — Нет, — пожал плечами не отрывающийся от шитья целитель. — Но у Шэнь Цзю ведь много фронтовых знакомых, в том числе из Цветочного дворца. Мы вполне можем быть знакомы не со всеми.       Звучало логично.       Да и, если этот Мобэй и правда познакомился с Ло Бинхэ через Шэнь Цзю, все вопросы отпадали. Так было даже лучше: за полудемоном на самом деле приглядывали заклинатели, что пусть и было странным, но имело возможность оказаться объяснимым. Спросить бы только.       Через некоторое время как раз заглянувший на кухню Шэнь Цзю уловил запах сырой крови и предположил: — На обед мясо? Говорили же, что будет варёная в молоке капуста. — Ты хочешь мяса? — тут же уточнил Лю Цингэ, в ответ на что подплывший ближе и увидевший его порез Шэнь Цзю задумался. Решил: — Такого — нет. — Я про обычное мясо, — обиженно и дотошно уточнил Лю Цингэ, но ему указали ухоженным пальцем на ранку со словами: — Такой ценой — нет.       Такой ценой… Можно подумать, порез на пальце, пара швов и пара чашек крови — это что-то серьёзное. Саднит и всё. Или, можно подумать, Лю Цингэ ему мясо добывать ценою своей жизни хочет: он предлагал на рынок сходить, если дома не окажется. Нет, понятное дело, если бы от куска мяса зависела жизнь Шэнь Цзю, Лю Цингэ бы пожертвовал пальцем — вряд ли большим на ведущей руке, хотя… Нет, наверное?.. Как он тогда фехтовать сможет — никак, правильно…       О чём он, кстати, спросить хотел?       Мясо, мясо, была же какая-то мысль, что-то по поводу Ло Бинхэ, а что именно? Вот ведь! Из головы вылетело. Что же?.. — Молодой мастер Лю, возможно, вам что-то приготовить? — тут же прозвучал несколько робкий вопрос со стороны прежде молча готовившей Синь Янму. Стоя за разделочным столом, она неловко поправила ленты, подхватывающие широкие рукава, и предложила: — Мясное, правда? Или рыбу?       Увидев непонимание на лице пытающегося вспомнить что-то Лю Цингэ, вдобавок совершенно не желавшего лишний раз говорить с посторонней женщиной, вытершая руки о полотенце Синь Янму уточнила: — Я хотела приготовить сваренную в молоке капусту, а на десерт твёрдый кисель из ананаса и жареные в кляре яблоки, но могу ещё успеть поставить тушиться карпа в винном соусе, он быстро приготовится. Что думаете?       Вспомнив, кто ещё садится за стол, а заодно вспомнив об элементарной вежливости, Лю Цингэ запоздало сообразил: — Вы тоже буддистка? — глянул он в спину закончившего зашивать его руку и вышедшего, чтобы простерилизовать инструменты, Му Цинфана, который, пусть и относился к даосской школе самосовершенствования, придерживался буддийских практик и мировоззрения. — Поэтому не едите мясо, — предположил Лю Цингэ, однако Синь Янму мотнула головой. — Я не ем некоторое мясо не потому, что верю в учение будды, а потому, что не хочу делать своё удовольствие причиной смерти живого существа. Это моя мотивация. — Не понял, — честно признался Лю Цингэ.       Присевший рядом в широкое кресло Шэнь Цзю как-то незаметно обмяк, подложил под бок атласный валик и начал в своей манере следить за диалогом. Отбросивший попытку вспомнить забытое Лю Цингэ, постаравшийся хоть немного сосредоточиться на теме, знал, что, например, Му Цинфан отказывался от мяса в дань своему мировоззрению, равно как многие заклинатели-даосы отрекались от вдыхания запаха мясной пищи, но Синь Янму руководствовалась чем-то иным. Непонятным.       Чистя найденного в холодильном шкафу карпа и шустро натирая его специями, она спокойно объясняла, скорее поддерживая вежливый разговор, нежели жаждая похвастаться: — Я ем мясо. Ем точно так же, как его едят все здравомыслящие и уж тем более образованные буддисты.       Рядом молча кивнул Шэнь Цзю, следящий за их разговором краем глаза. — Разве Будда не осуждал мясоедство? — уточнил Лю Цингэ, но Синь Янму, необразованная женщина, едва ли знающая простейшие иероглифы, начала пояснять: — Нет. Будда осуждал то, что на санскрите читается как «амаганда» — буквально «запах плоти», — и, заметив потрясение в его взгляде, дополнила: — В Амаганда-сутре описывается, как некий отшельник, отказавшийся от употребления мяса, пришёл к Будде Шакьямуни и спросил его, ест ли тот «амаганду». Ведь что такое мясо, если не плоть? Будда переспросил: «А что такое амаганда?» «Мясо», — охотно пояснил отшельник, на что Будда ответствовал: «Убивать, избивать, резать, связывать, воровать, лгать, обманывать, заниматься шарлатанством и супружеской изменой — вот это, а не мясоедство, называется «амаганда».       С каждым спокойным и выверенным словом поднимаясь в глазах внимательно слушающего Лю Цингэ всё выше и выше, эта простая смертная женщина, чем-то зацепившая бессмертного старейшину Му, неторопливо готовила и попутно в совершенно естественной манере разъясняла священные тексты: — Будда пояснил: «Когда люди совершают жестокость, грубы с ближними, предают, не чувствуют сострадания», — вот это и называется скверным «запахом плоти», и предпочтения в еде здесь ни при чём. Гнев, гордость, соперничество, лицемерие, зависть, горделивость во мнениях, общение с людьми неправедными — вот это, а не мясоедство, называется «амаганда», — сказал Будда.       Посмотрев на неверяще слушающего Лю Цингэ своими бездонными глазами, подобными спокойным водам, госпожа Синь подвела итог: — Поэтому буддизм не накладывает прямого запрета на мясоедство, — пожав плечами и залив незаметно разделанного карпа вином, она добавила: — Уничтожение любой жизни, будь то животная или растительная, допускается только в целях пропитания — чтобы не умереть. От мяса есть смысл отказываться, если ты сам лично можешь послужить причиной его смерти. Если его именно для тебя поймают на охоте или забьют на скотном дворе. Если же ты не купил кусок мяса на рынке, то твой отказ зайти в лавку мясника не вынудит его убивать меньше скота, зато испортит твоё собственное здоровье. Аскетизм — это крайность Срединного пути и его нарушение. Аскетизм в буддизме непозволителен, ведь он губителен и бессмысленен. Я никак не могу донести эту мысль до Бинхэ, — добавила она со вздохом. — Он во всём любит одни крайности и того же ждёт от окружающих. — Почему вы так думаете? Я не о сыне вашем, а об аскетизме в целом, — запутался Лю Цингэ, никогда прежде не погружавшийся в подобные размышления, на что ему разъяснили: — Вегетарианство ничуть не лучше мясоедства: съедая меньше мяса, мы станем употреблять в пищу больше растений. Если следовать логике, то, отказываясь от мяса, мы спасаем живых существ, следовательно, нам придется отказаться и от вспахивания полей с рисом и овощами, а в конце концов даже от воды.       Лю Цингэ невольно приподнял уголки губ. Неровно моргнувший Шэнь Цзю при виде взгляде на его посветлевшее лицо сам невольно округлил глаза и спрятался за веером, а после и вовсе вышел вон, гулко шлёпая пятками. Довольная тем, что смогла его невольно развеселить, оставшаяся с ним наедине госпожа Синь поставила рыбу тушиться и продолжила развивать свою полусерьёзную-полушутливую мысль, внезапно ударившую Лю Цингэ прямо в сердце: — Думая, что от вашего недеяния иные живые существа не пострадают, вам придётся перестать даже разговаривать. Ведь, если вы ничего не скажете, ваши слова никого и не обидят. Когда вы разговариваете, те или иные ваши слова неминуемо кого-то задевают. Что бы вы ни делали, кто-нибудь да пострадает от ваших действий. Более того, пострадать могут и от нашего бездействия — тогда лучше вовсе прекратить своё существование. — Вы совсем ушли в крайности, — уже невесело хмыкнул Лю Цингэ и сел поудобней.       Вспомнилось, как этой осенью он доказывал Хэ Сину, что молчание — благо, а лишние речи приводят к одним только лишним обидам. Вот только, если задуматься… Если задуматься, нищая безграмотная прачка оказалась намного умнее его, Бога Войны и главы одного из самых влиятельных кланов Поднебесной. Да уж. Это даже унизительней, чем вчерашний поклон. Что за странная женщина. — В действительности человека делает нечистым то, что выходит из его рта, а не то, что туда кладут, — поставила госпожа Синь точку в разговоре.       И молчащий Лю Цингэ солгал бы, если бы не признал, что её слова истины и их стоит вырезать на собственном сердце.       Пока он над этим думал, госпожа Синь крикнула в сторону двери: — Бинхэ! Вы не видели, он дома?       Не успел Лю Цингэ сказать, где видел его в компании Мобэя, — точно! — как прибежавший на кухню демонёныш нежно прижался к юбке приёмной матери, исподволь косясь на Лю Цингэ с недоверием и неприязнью, что было взаимно. Погладив сына по вихрастой голове, вряд ли успевающая возиться с ним из-за постоянной работы и домашних забот Синь Янму добилась внимания на себе и попросила: — Сбегай на рынок, купи парочку ананасов поспелее. Я совсем забыла. — Ты хочешь сварить кисель? — тут же переключилось внимание засиявшего от счастья ребёнка, который обхватил мать за пояс и сразу же после утвердительного кивка хотел было рвануть на улицу, когда услышал вопрос Лю Цингэ: — Вы не боитесь, что посторонние заклинатели убьют вашего приёмного сына, а вас саму казнят? За укрывательство полукровки, — пояснил он, с лёгкой, но невольной прохладой глядя в глаза обмершей мирянки.       В кухне повисла нездоровая тишина. Шэнь Цзю бы, пожалуй, сказал — глухая.       Лёгкий на помине, тот как раз вернулся в кухню, но прежде, чем успел сориентироваться в ситуации, к нему подскочил Ло Бинхэ, задёргал за рукав и заканючил: — Шэнь-гэ! Шэнь-гэгэ, гэгэ! — Что тебе? — не шибко ласково спросил не сразу заметивший его тараторенье Шэнь Цзю, явно обеспокоенный бледностью молчащей госпожи Синь, на что мальчишка, точно настоящий трёхлетка, обвиняющие ткнул пальцем в Лю Цингэ со словами: — Он обозвал меня демоном! Дважды! Вчера и сегодня! — На правду не обижаются.       Кажется, это был не тот ответ, которого ждали, — при том что притихшая Синь Янму не выглядела удивлённой, лишь испуганной. Хлопающий глазами Ло Бинхэ перевёл взгляд больших-пребольших и наивных взгляд с матери на Шэнь Цзю, потом на напрягшегося Лю Цингэ, снова на мать и снова на Шэнь Цзю, спросил было, указав на себя пальцем: — Демон?.. Я демон? — Да, демон ты, демон, — потёр Шэнь Цзю переносицу и добавил, — угомонись и иди помоги матери стол после готовки протереть. — А-а?       Раскрылся веер — взгляд из-за него как на последнего дурака, отчего «демон» ковырнул пол носком тростниковой босоножки. — То, что в тебе течёт демоническая кровь, не снимает с тебя домашних обязанностей, — бесстрастно прояснил Шэнь Цинцю и, словно ему каждый день демоны тушат рыбу и делают массаж стоп, под ошалелым детским взглядом уточнил: — Понял? — Но я же демон. — И что? — не увидел в этом проблемы Шэнь Цзю. — У тебя лапки? — Н-нет… — не понял Ло Бинхэ и пилькнул глазками. Больше не видящий проблем Шэнь Цзю повторил вопрос: — Что тогда мешает тебе взять тряпку и протереть стол, а потом помешать капусту, чтобы она не пригорела? — Н-ничего?.. — Тогда делай дела и пойдём поговорим, — зачем-то решил он, словно не желая оставлять демона одного, и, отстранённо обмахиваясь веером, решил: — Я тебе кое-что объясню. Помоги пока госпоже Синь и не расстраивай больше. Все проблемы решаемы, — попросил он молчащего Лю Цингэ напоследок и вышел за дверь.       Когда Ло Бинхэ учесал за ним, Лю Цингэ обратился к присевшей на краешек широкого резного кресла Синь Янму: — Вы не удивлены. — Цинфан… Господин Му сказал мне, что Бинхэ полукровка. Объяснил, и Мобэй тоже объяснял, что именно с этим связано странное развитие Бинхэ, его скачки роста и вообще, — прокрутила она руками и в итоге махнула. Потупила взгляд, понурила голову. — Я по сей день не знаю, как к этому относиться. Я стараюсь вырастить сына по-человечески, он ведь и человек тоже, но… Если вы пообещаете, что не навредите Бинхэ лишь из-за его крови, я не попрошу ничего более! — подскочила она со своего места, хотела метнуться навстречу, словно канарейка к прутьям клетки, но Лю Цингэ аккуратно схватил её за округлые плечи. Усадил обратно под нервное: — Вы заклинатели. Убивать демонов — ваша работа, я знаю, я понимаю, но!.. — закрыв лицо ладонями, Синь Янму еле различимо, но твёрдо произнесла, словно давно для себя решила: — Не вините его за кровь. А за поступки, пока он мал, вините меня. Я за него в ответе.       Пока мал…       В том-то и дело, что он уже не мал. Да и не важно это всё. — Не важно, кто виноват в его поступках, — хмуро ответил наконец всё понявший Лю Цингэ умолкнувшей мирянке. — Смески от демонов, в особенности высших, как ваш приёмный сын, подлежат беспрекословному уничтожению, а те, кто их покрывают, — суровому наказанию вплоть до ссылки и разжалования во всех чинах и званиях.       Словно по сей день не понимая, что портит Му Цинфану не только здоровье и трудоспособность, но и лишает его будущего, Лю Цингэ холодно разъяснил: — Му Цинфана за укрывательство полукровки могут лишить места старшего адепта пика, титула старейшины, и как бы его не сослали на границу. То, что вы устроили здесь, является преступлением.       Полукровки не были редкостью в их дни.       Женщин повсеместно насиловали, и далеко не всегда это были озверевшие солдаты, дезертиры или разбойники — в годы войны это нередко бывали и демоны, как высшие, так и низшие, отчего в последние три года повсеместно рождались смески. Убить их в утробе было сложно, но, к счастью, большинство из них дохло сразу после появления на свет, являясь уродливыми нежизнеспособными созданиями, ещё львиную долю таких выблядков матери или её семья убивали собственноручно, но всё равно оставались живучие, чаще всего человекоподобные смески, которым удавалось выживать, пока их не находили заклинатели и не приканчивали на месте.       Полукровки не просто были изгоями в обоих мирах, они признавались особоопасными — их нестабильное развитие не позволяло просчитать уровень их сил и развития разума. Если в мире демонов их ещё порой принимали за своих, и то чаще всего изгоняя в бедные Южные Степи, где они обычно дохли, то в царстве Людей всё было суровей. Смерть — единственный исход.       Почему этому… Ло Бинхэ позволили жить, кто поставил на его демоническую энергетику печать и по какой причине Му Цинфан и Шэнь Цинцю не прикончили его при первой же встрече — очень важные вопросы, неверный ответ на которые перед Союзом бессмертных мог повлечь последствия вплоть до ссылки на окраины империи и запечатывания золотого ядра — особенно в их дни.       Война завершилась меньше года назад, ещё не все кости погибших были погребены в земле, ещё не все заклинатели сняли повязки с ран, и пускать полудемона в школу в нынешнее беспокойное время, когда каждый норовил сбросить Цанцюншань с её пьедестала, значило своими руками протянуть врагу смертельное оружие.       И хмурящийся Лю Цингэ ни за что не поверит, что Шэнь Цинцю этого не понимает сам. — Му Цинфан не сможет взять вас в жёны с таким ребёнком на руках, — произнёс он коротко и без умалчиваний. — То, что он всё ещё не попал на глаза заклинателям и не был убит, — чудо. Му Цинфан сильно рискует. Шэнь Цинцю тоже. — Но Бинхэ лишь ребёнок… я воспитываю его с рождения, — моляще прошептала госпожа Синь, упорно не желающая понимать очевидных вещей. — Он никому ничего не сделал, — добавила она и умолкла.       Хмурящийся Лю Цингэ не стал пенять ей на ложь. Нет, он осознавал причину, по которой Шэнь Цинцю и Му Цинфан бездействовали, но для него-то Синь Янму была никем. Она могла усыновить Ло Бинхэ младенцем, не разглядев его природы, но сейчас та уже была очевидна: когда тигрёнок достигает в холке твоих коленей, игнорировать очевидную истину и продолжать звать его котёнком — опасная глупость. — Госпожа Синь, я говорю с вами сейчас не как… Ваш новый знакомый, — подобрал старший адепт Байчжань наиболее обтекаемую формулировку и вновь перевёл внимание готовой вот-вот расплакаться женщины на себя, — я говорю с вами как заклинатель. Высокопоставленный заклинатель. Вы можете уверенно утверждать, что Ло Бинхэ проявляет качества, присущие человеческим детям его биологического или физиологического возраста? Что он не демонстрирует дурных наклонностей даже с учётом среды воспитания и вашего влияния?       Потому что он очень сильно сомневается в том, что человеческая женщина, воспитывающая смеска от демона, не испытывает по этому поводу никаких затруднений. Это было всё равно что пеленать зверёнка. Какими бы разумными некоторые демоны ни были и какими бы ни рождали смески от них, они всё равно отличались от людей в плане эмоций, восприятия информации и отношения к миру, не говоря уже об их неустойчивой из-за скачков роста психике.       Поникшая женщина лепетала: — Молодой господин… мастер Лю, поймите меня… — Я не должен вас понимать, — холодно отрезал Лю Цингэ, и Синь Янму прикусила язык. — Я должен убедиться в том, что ваш приёмный сын не представляет угрозы для окружающих людей. И для вас самой в том числе. Это моя работа. Это мой долг. — Я стараюсь привить ему хорошие качества, правда, — затвердила госпожа Синь, сминая асбестовую синюю юбку и не поднимая на него взгляда, отчего было лишь паршивей, — я слежу за ним, но я не могу смотреть на него целыми днями, как на маленького божка, как бы он этого ни хотел. У меня есть дела, работа, раньше ежедневная, на мне дом, я не могу повсюду брать Бинхэ с собой, как в младенчестве, да и он сам всё чаще куда-то убегает, у него появился друг, — умолкла было она.       Добавила неловко: — Бинхэ — сообразительный мальчик, он умеет выглядеть безобидным. Он сам прекрасно знает, что отличается от иных людей. Но нынче и люди похожи на зверей, — начала она погружаться в сторонние философские размышления.       Увидев же потемневшее лицо Лю Цингэ, зачастила: — Бинхэ не натворил ничего сверх… он никому не причинил ужасного зла, которое нельзя простить. Он просто… — заломила Синь Янму сухие от воды пальцы, убеждая не то его, не то саму себя, — он очень бойкий мальчик. Очень трепетный. И очень жадный — особенно до внимания.       И, сгорбившись, снизив тон до еле-еле различимого шёпота, с ужасом и мольбой в голосе прошелестела: — Я знаю, что мой сын отличается от других, знаю, что с ним что-то не так и… и дело не в возрасте, не в… он… я же не могу отказаться от воспитанного мною же ребёнка?.. — едва различимо просипела Синь Янму, никак не заканчивая мысль. — Даже, если он… если… Если даже родители будут отказываться от детей, то у тех не останется в мире никого, кто бы о них искренне позаботился. Не убивайте его… — уже не сумев удержать слёзы, всхлипнула Синь Янму. Поспешно отёрла щеки. — Я прошу невозможного, но хотя бы прежде… поговорите с Му Цинфаном. Пожалуйста.       И, не сумев сдерживать больше слёз, от которых лицо раскраснелось, сморщилось, прижала ладонь ко рту, зажмурилась. Сквозь рыдания закачала головой. — Я не смогу жить с мужчиной… которого люблю, но!.. — хватала она воздух ртом, борясь с рыданиями, — но к-который погубил моего сына. Не смогу! Поймите же меня! — закричала она, рухнула на пол, на колени перед вскочившим Лю Цингэ, схватила его за запястья, за полы одежд, не давая сбросить свои руки! — Вы же сами человек! Это мой ребёнок! Мой сын!       Не желавший доводить никого до слёз Лю Цингэ замялся. Отцепил-таки сведённые судорогой грубые женские руки от своей одежды, кое-как помог плачущей в голос Синь Янму подняться на ноги. Вбежавший в кухню Му Цинфан чуть было не набросился на него, пусть в первую очередь и подбежал к своей невесте с расспросами: — Что стряслось?! Свет мой, что не так, почему ты плачешь, что произошло? Что тебе Лю Цингэ сказал? — никак не способная перестать рыдать и рвать сердца всех присутствующих в клочья, Синь Янму хотя бы позволила себя усадить. Под горящим взглядом требующего уже от него ответа Му Цинфана чувствующий себя конченным уродом Лю Цингэ нехотя пообещал: — Вопрос в Ло Бинхэ и его происхождении. Сейчас его никто не убьёт. Просто учтите всё сказанное мной, — только и произнёс он, пряча глаза от взгляда часто-часто всхлипывающей и пытающейся из всех сил успокоиться Синь Янму, которая никак не могла унять горькие слёзы или подойти к печи, где явно подгорала рыба.       Лю Цингэ вышел вон.       Как же у него всё так паршиво получается? Ну как? Как? Как?!       Не зная, что делать должно, а что нужно, он прислонился к стене напротив комнаты, из-за которой раздавались голоса, и, усилив слух, начал следить за плавными речам Шэнь Цзю, обращёнными к демонёнышу: — …Среди образованных людей есть неправые и недалекие, но добродетель Сына Неба не разрушается, потому что поступающих согласно с ним много. Было бы заблуждением отрицать обучение из-за ошибок в нём — это было бы всё равно, как однажды отравившийся забыл бы о еде, а споткнувшийся — перестал бы ходить. Добрый конь бежит, не дожидаясь удара плети и натягивания удил, а норовистый, если дважды не дернуть поводья, с места не сдвинется — но было бы глупо всаднику отказываться от плети и удил. И мандарин, и помело растут зимой, а люди говорят, что зима убивает растительность, потому что погибающих трав и дерев много. Пастушья сумка и пшеница летом умирают, а люди говорят, что лето рождает, потому что рождается много. — К чему ты всё это говоришь, Шэнь-гэгэ? — не понимал умудрённых речей демонёныш, которому не пойми сколько лет было в переводе на человеческий возраст. — Демон — не значит «плохой». Не значит «враг», — сделал Шэнь Цзю простой вывод из всех своих прежних слов. — Ты ведь живёшь среди людей — можешь ли ты сказать, что все они хороши?       Наверное, Ло Бинхэ ответил без слов, потому что Лю Цингэ вновь услышал бестелесный и стелющийся ночным туманом над водой голос Шэнь Цзю: — Так чем демоны отличны от всего остального, существующего в Трёх мирах? — Хочешь сказать, что я ни в чём не виноват? — Ты пропустил все мои слова мимо ушей, — сухо и равнодушно произнёс Шэнь Цзю, проигнорировав слова о смерти, на что Ло Бинхэ залепетал: — Неправда, я понял… Понял, что моя кровь — не вина всему. Прошу, прости за то, что этот Бинхэ глуп и невежественен. — Ты далеко не глуп, Бинхэ. И ты обязан высечь все сказанные мною слова в своей памяти до конца дней, — вновь обратился к демону по имени Шэнь Цинцю. — Я не буду осуждать тебя за то, чья кровь течёт в твоих венах. Тебя не станет осуждать Му Цинфан, поверь. Для него ты — любимый сын любимой женщины, которая скоро станет его законной женой. — Не станет! — выкрикнул Ло Бинхэ! — Мама плачет поэтому, она плачет из-за него, я не хочу, чтобы мама плакала, лучше бы!.. — Ло Бинхэ… — Лучше бы он вовсе не появлялся! Лучше бы только ты пришёл и остался! А так он пришёл, а ты ушёл… И вчера ты пострадал из-за этого старика, я думал, это он за дверью, а это был ты…       Раздалась какая-то возня, недовольные слова: — Прекрати же, прекрати сейчас же, Бинхэ, да что ж ты!.. Если понимаешь, что сегодня я пострадал из-за тебя, вынеси урок на будущее.       Не удержавшийся Лю Цингэ заглянул одним глазом внутрь и увидел, как хватающийся за рукав Шэнь Цзю Ло Бинхэ открыл рот, но не сумел выдавить ни слова; глаза его покраснели ещё сильнее. — Почему ты не можешь остаться? — зазвучало жалобное. — Я тебя ждал, а ты пришёл и привёл этого!.. Этого, который хочет убить меня! Я сам его убью! Я убью Лю Цингэ…       Тяжело выдохнувший от тона, которым это было сказано, Лю Цингэ понял, что сам был бы не прочь снести полудемону голову. И не будь в этом замешан Шэнь Цзю, если бы он не просил за Синь Янму, он бы рискнул добрыми отношениями с Му Цинфаном, но Ло Бинхэ уничтожил.       Это избавило бы их всех от множества проблем в будущем. — Никто сейчас не будет никого убивать, — диковинным образом сформулировал свою мысль Шэнь Цзю, лёгким движением руки отсрочивая неизбежное и отходя к столу, за который сел и продолжил заваривать чай. — Этот мир никогда не будет к тебе добр, Ло Бинхэ. Никогда. Этот мир никогда не будет справедлив. За свои поступки, за каждый свой осознанный выбор ты ответишь сам. В полной мере. Но ты должен понимать, что для мира ты будешь виновен ещё и в бедах, причинённых другими демо… — оборвал он слова на середине, порвавшись было отцепить ухватившегося за его пояс мальчишку. — Не лезь ко мне. Сказал уже, — холодно посмотрел он на отпустившего руки Ло Бинхэ, который понурился, словно побитый щенок, и завыл: — Шэнь-гэгэ… Ну гэгэ!.. — Что тебе? — Ты меня то толкаешь и приводишь того, кто хочет меня убить, то гладишь и учишь. Ты назвал его своим женихом, а значит, любишь. А меня ты любишь? Или ненавидишь? Я не понимаю.       Раздался сухой смешок. — Люблю? Ненавижу? — повторил мягко покачивающий веером Шэнь Цинцю, и от звучания его слов словно искажался сам их смысл. — С чего вдруг ты решил, что я испытываю к тебе столь сильные чувства? Хочешь знать, мне на тебя плевать. — Что?.. Почему?! — взвился мальчишка, вскинув голову к чужому бесстрастному лицу! — Мне дорога твоя мама. Очень дорога. Я старюсь ради её счастья, в том числе её счастья рядом с Му Цинфаном, — произнёс Шэнь Цзю на выдохе, не тая правды. — Тебя я не люблю, но и ненависти к тебе не испытываю. Тебя я всего лишь терплю. — Это из-за Лю Цингэ? — сделал какой-то свой абсурдный вывод демонёныш, пусть и польстивший упомянутому человеку, но не слишком. — Что тебе в нём нравится? Он такой напыщенный! Такой!.. такой самовлюбленный! — одновременно скулил и поливал его грязью этот щенок, словно имел на то право. — Он провинился перед матушкой и, едва лишь поклонившись, вынудил её просить прощения! Словно она сделала что-то! И потом она снова просила прощения! И плакала!       Сидящий перед ним Шэнь Цзю выглядел заметно утомлённым и явно хотел бы снова лечь отдохнуть, а не учить чужого мальчишку уму-разуму. На его виске билась венка — видимо, у него вновь разболелась голова. — Во-первых, вчера твоя матушка извинялась за тебя. — Но я и сам извинился! Этого мало?! — Во-вторых, ты не совсем понимаешь, из какого рода происходит Лю Цингэ и какое место занимает в мире, — упорно продолжил Шэнь Цинцю попытку воззвать к здравомыслию этого, на первый взгляд, рассудительного ребёнка, в голове которого царила сущая каша. — Ты отдаёшь себе отчёт в том, каково его положение и каково положение твоей матушки… — Матушка самая лучшая!       Шэнь Цинцю дёрнул бровью. Разговор явно начинал раздражать его.       Поигрываясь веером, то открывая, то закрывая его, он одним этим телодвижением призвал задыхающегося от волнения Ло Бинхэ к тишине и привёл иной факт: — Характер и поведение никак не связаны со статусом. Лю Цингэ бы не ударил тебя, случайно причём, если бы ты не раскалил ручку двери. Он из чувств ко мне и благодарности к Му Цинфану подарил твоей матушке прекрасное поместье. Тебе стоило бы быть благодарн… — Ну и что? — вновь воскликнул Ло Бинхэ, полный праведного и глупого возмущения. — Ты сам сказал, что Лю Цингэ богач! Он у себя зачерпнёт — не иссякнет, возьмёт — не убавится. Что ему какое-то одно поместье? Ничего! — разорялся этот мальчишка, выросший в нищете и не осознающий реальной цены по-настоящему больших денег. — Я бы тоже купил матушке поместье, когда вырос бы! Огромное, больше, чем у её бывшего мужа, больше, чем у кого-либо в Кантоне, больше Кантона! — размахивал он руками с уверенностью ребёнка, мечтающего жить в прекрасном сказочном дворце.       Шэнь Цинцю улыбнулся своей тонкой, понимающей улыбкой, точно осмеивающей всех и всё. Казалось, в его глазах подобные мечты были не только пусты, но и вредны, отчего он холодно ответил, сбивая весь настрой осёкшегося Ло Бинхэ: — Твои запросы не соответствуют возможностям. И пока ты сам ей ничего подарил, кроме обязанности извиняться за каждую свою выходку. — Матушку не первый раз требуют извиняться за то, в чём сами виноваты, я ничего такого и не сделал, — неуклюже скрутил он руки на груди, изображая из себя всего такого гордого и независимого, чем невольно напоминал Лю Цингэ его самого. — Я не собираюсь благодарить этого твоего господина Лю за оказанное благодеяние, словно я попрошайка, которому бросили монетку! Он обидел матушку! — с мнимым благородством бедняка, с глупой самоуверенностью ребёнка, не знающего о трудностях его родителей, которые обеспечивают его всем, чем только могут, отрывая от себя последние крохи.       Внезапно он умолк и, словно осознав что-то, со злыми слезами выкрикнул: — Так ты с Лю Цингэ из-за денег? Он купил тебя?!..       Ладонь грохнула по столу!       В глазах сжавшего дрожащую руку в кулак Шэнь Цзю ненависть смешалась со страхом и омерзением в таком жутком зелёном зелье, что даже Лю Цингэ почувствовал холод по спине. Неверяще глядя на своего «гэгэ», замерший с приоткрытым ртом полудемон всхлипнул. Слеза прочертила его щёку и капнула с подбородка. — Почему ты рассердился? На то, что этот Бинхэ сказал горькую правду? — Замолчи… — Ты продался Лю Цингэ так же, как продаются девушки на улицах? — принялся допытываться Ло Бинхэ с такой рьяностью и ревностью, словно сам собирался заявить какие-то права. — Их куда-то уводят и потом кормят, дают одежду и иногда деньги, но Лю Цингэ богач — он будет дарить тебе поместья, и серьги, и за руки держать будет. Посмотри на свои руки, — обиженно указал он на драгоценные руки Шэнь Цзю, которые тот берёг, словно сокровище, — видно же, тебе в них всё само сваливается, всё легко даётся. Разве у того, кто чего-то добивается сам, могут быть такие руки?       Тонкие губы Шэнь Цзю задрожали — и разъехались в полубезумной улыбке. Он плавно, текуче даже, встал.       Словно смеясь над самим собой, не желая ничего доказывать глупому мальчишке или переубеждать его, слышащего лишь себя, чуть склонившийся Шэнь Цинцю насмешливо приподнял подбородок Ло Бинхэ краешком веера и подтвердил: — Ты прав. Мне всё с рождения даётся легко и просто. Нет ничего, что стоило бы мне усилий, а Лю Цингэ способен окончательно превратить мою жизнь в сказку. И да — он купил меня. За девять медных монет.       Ло Бинхэ смотрел на него широко раскрытыми, полными младенческой невинности и веры в свою чистоту глазами, из которых не прекращая катились хрустальные слёзы. Едва способный стоять прямо Лю Цингэ чувствовал, что его ведёт, он падает в пропасть, он мечтал не слышать всего этого, но вместо этого его по ошибке слышащих ушей достигли слова плачущего Ло Бинхэ: — На улице тех, кто продаёт себя за медяки, называют…       Страшное слово прозвучало практически в полной тишине — и похолодевший от подобного оскорбления, нанесенного ни за что столь дорогому ему человеку, Лю Цингэ сжимал рукоять Чэнлуаня с одним лишь желанием — если не снять голову с плеч этого белоглазого волчонка, то отсечь его грязный язык. Если бы не Синь Янму!.. Если бы не его данное обещание!!!       Пальцы сжимались столь сильно, что кости начинали хрустеть. В мыслях оторопевший Лю Цингэ повторял без конца одни и те же слова: «Милостивые Небеса… Милостивые Небеса…» То был вопль бессилия, который он устремлял с растерянным лицом и обращённым вверх, точно ищущими Небо глазами во власти бессильного ужаса за чужие слова и собственный поступок.       Если оглянуться, он ведь и правда покупал Шэнь Цзю.       Покупал, словно кусок мяса на рынке, словно скаковую кобылу, словно!.. гулящую девку с улицы, чьи нижние штаны видели уже все в квартале. Он покупал любовь и свободу человека, столь часто предававшегося утехам плоти, что из мужчины стал практически бесполым существом, по сути своей близким к женщине.       Эта мысль никогда не приходила ему прежде, эта чудовищная, крамольная мысль, эта вмиг вспыхнувшая злость на своё восторженное отношение к браку, ныне видящемуся позорной сделкой купли-продажи, эта резко накатившая ревность к чужому прошлому оказалась поистине разрушающей.       Едва способный отвечать за себя Лю Цингэ надеялся бы, что Шэнь Цзю не разглядел, кем его сочли, кем назвали в лицо, но то была пустая надежда — Шэнь Цзю стоял в полный рост, бледный, словно у него вновь остановилось сердце, и смотрел сверху вниз на тяжело дышащего Ло Бинхэ сухими воспалёнными глазами. Глазами человека, не знающего ни сна, ни покоя от множества дел и многотрудных дум, требующих внимания и решения. Человек, которого он хотел видеть своим спутником жизни. Ло Бинхэ сумел обесценить все его старания одной короткой фразой, обратить прахом все неимоверные усилия и единственным словом создать между Шэнь Цзю и Лю Цингэ разлом глубиною с Бесконечную Бездну.       Лю Цингэ, сражённый наповал, чувствующий, как в груди нарастает бешенство, подпитываемое болью и оскорблённым достоинством, даже представить себе не мог, каких усилий стоило Шэнь Цзю опустить веер и вновь открыть рот, выдавить из себя сквозь трещину, изломавшую рот: — Тебе, выходит, видней, кем считать этого Шэня и во что оценивать его труды, — на что это порочное порождение противоестественной связи, сгнивший ещё до того, как успел созреть, выродок, любящий разыгрывать ребёнка в объятиях обманутых его невинным личиком людей, жадно требовал ответа: — Если я стану сильным и богатым, сильнее и богаче Лю Цингэ, ты станешь моим? Продашься? Я смогу тебя купить?       В ответ на что всё такой же белый, как бумага, Шэнь Цзю равнодушно смотрел немигающе на разгорячившегося полукровку, всего красного, взмокшего, и своим бездушным голосом изрёк, морозя льдом колючих воспалённых глаз: — Меня не волнует, каких высот ты добьёшься, Ло Бинхэ. Хоть все три мира покори — всё пустое. Сказал уже, мне на тебя плевать. — А я всё равно вырасту, — подался вперёд полудемон, и льющийся из глаз алый свет озарял комнату предвестником ненастья. — Я очень быстро расту. Мобэй говорит, что я расту за год как за три человеческих, а старейшина Мэнмо, что я буду очень сильным, самым сильным из всех священных демонов, которые сегодня живут в царстве Демонов. И когда я вырасту, я обязательно построю поместье матушке, чтобы оно было больше Кантона, убью Лю Цингэ и куплю тебя. Клянусь.