Беззвучный режим

      Стараясь гнать все мысли по поводу навязываемой женитьбы прочь и сосредоточившись на чуть более злободневной ситуации с Ло Бинхэ, Синь Янму и Му Цинфаном, Шэнь Цзю не нашёл ничего лучшего, чем, проезжая мимо Бронзового леса по пути из Янчжоу в Кантон, позвать Мобэя, пускай он давно и не прибегал к его помощи — появился альтернативный источник информации.       С некоторых пор Шэнь Цзю знал о многих перемещениях молодого Мобэя, первого наследника Северных Пустошей, а также о некоторых деталях происходящего в тех землях в частности и в царстве Демонов в целом, даже не выходя из школы.       Всё благодаря тому, что однажды, почувствовав, что его клятвенник вновь стал дичью на заклинательской охоте, решил ему как-нибудь помочь. Вот только, отыскав раненного в почку цветочным дротиком северного демона плетущимся прямо по просёлочной дороге, он сначала увидел рядом с ним тележку пика Аньдин, а потом и трупы адептов пика Аньдин. Некоторые из них были знакомы не с лучшей своей стороны.       И пока Шэнь Цзю в мыслях мстительно потирал ручонки, не пойми как умудрившийся выжить Шан Хуа бухнулся перед злым, как сам дьявол, Мобэем и обхватил его за бёдра.       Воу-воу-воу!       Поддавшись самую малость вперёд, старающийся не слишком сильно сбивать снег с веток Шэнь Цзю с нескрываемым интересом наблюдал за внезапной мизансценой. Понять, о чём идёт диалог, было невозможно — Шан Хуа находился спиной к нему. Зато было забавно наблюдать, как встрёпанный и вечно нервный служка цепляется за ноги молча пытающегося отодрать его Мобэя, который выглядел лет на пятнадцать при том, что в реальности ему было… Три года? Три с хвостиком?       Короче — сбылась мечта педофила! Понятное дело, что Шан Хуа не знал, что в КНР за совращение малолетних расстреливают, но!       Шэнь Юань-то знал.       На его глазах внешний адепт Аньдин взвалил себе на плечи, а после на повозку долговязого подростка, ещё не набравшего мышечной массы, несмотря на силу в руках, способную крушить камни. Шэнь Цзю проследил, куда Мобэя увезут, убедился в улучшении его состояния и способности без труда переместиться в пространстве и направил птицу-посланницу Вэй Цинвэю с просьбой разобраться кое с чем в этом городке. Его выбор был неслучаен: старший адепт Ваньцзянь являлся самой независимой стороной среди всех старших адептов и мог не только вернуть нарывающегося неизвестно на что Шан Хуа в школу, но и без последствий сообщить о произошедшем нападении на заклинателей Аньдин.       Тогда, глядя вслед улетающей бумажной птице, Шэнь Цинцю высек себе зарубку в памяти: узнать дальнейшую судьбу Шан Хуа и следить за ним в восемь глаз.       Когда объект его слежки оправился после профилактического инсульта, устроенного Ван Иляном, пролечился от появившихся было панических атак микстурками, а заодно избавился от заикания, тремора рук и попеременного тика глаз, Шэнь Цинцю пришёл к нему в палату с апельсинами и конфетками.       В итоге его выгнали, потому что у Шан Хуа случилась истерика, а заикание вернулось, но главное! Всё самое важное Шэнь Цинцю к тому моменту уже узнал, а именно то, что у его ручного демона появился свой ручной заклинатель.       Поэтому, дождавшись, пока того окончательно не выпишут с Цяньцао, Шэнь Цинцю продвинул Шан Хуа в старшие адепты Аньдин и за чашечкой чая пояснил новоявленному Шан Цинхуа, как в их мире делаются дела, — к его гордости, собеседник уже почти не заикался. Так. Дёргающееся веко придерживал, но кто не без изъяна?       Таким образом Шан Цинхуа стал его обратным шпионом, докладывая обо всём, что от него требовалось или могло потребоваться. Ничего похожего на близкие отношения у них не выстроилось, но Шэнь Цинцю даже почти не язвил в присутствии вассала своего вассала и не действовал на его расшатанные нервы.       Он бы прибёг к помощи Шан Цинхуа и сейчас, но требовался взгляд изнутри.       Поэтому, сидя на цинковом камне в калёной тени железной листвы Бронзового леса и глядя на недовольную демоническую морду, Шэнь Цзю спросил в лоб: — Что должен сделать демон, чтобы доказать своё право на женщину? «Отыметь её».       М-м-м, ожидаемо, хотя Шэнь Цзю не ожидал увидеть этот способ первым. И что он раздастся вот прям моментально. — Ещё варианты? «Избить». — Ещё, — настойчиво потребовал Шэнь Цзю, и Мобэй точь-в-точь как пубертатный подросток, коим он и являлся, закатил глаза, словно учил отсталых предков пользоваться смартфоном: «Истощить и подчинить». — Ещё варианты? — со взмахом руки предположил Шэнь Цзю, стремительно теряя надежду. «Одолеть в битве».       Уже лучше, но всё равно не то. — Насилие обязательно? — уточнил он под непонимающим взглядом молодого демона, который смотрел на него вроде бы и с пониманием, но!.. «Если самка…» — Женщина, — поправил Шэнь Цзю. Пожавший плечами Мобэй прислонился плечом к бронзовому стволу демонического древа и перефразировал: «Если женщина тебе не нравится, ты её убиваешь. Врагов убивают. Их не оставляют в живых. Никогда. Сразу — смерть. Если сам… женщина тебе нравится, ты её избиваешь. Побеждаешь. Изнуряешь ранами, голодом, соитием, ты показываешь ей: "Я сильнее тебя. Значит, когда придут другие, я смогу защитить тебя. Сделать то, что не сможешь ты"».       Ну-у-у, что сказать: в этом прослеживалась определённая логика! — И долго нужно бить? — тоскливо уточнил Шэнь Цзю, который пусть и не ждал конфетно-букетного периода, но и на камеру пыток вместо привычных ухаживаний не рассчитывал, на что получил нежизнеутверждающий ответ: «Пока не подчинится». — А если не желает подчиняться?       Отчаявшийся "научить предка пользоваться смартфоном" Мобэй едва сдерживал язвительность: «Что за странный вопрос. Либо продолжаешь бить, только по-другому, либо пробуешь другие методы, либо убиваешь — в браке должен быть более и менее сильный. Неподчинение грозит проблемами тебе самому, подчинённые могут перестать тебя уважать и начнутся внутренние распри».       Ага.       Ага. Запомним, хотя лучше бы вовсе не знать. — Почему сразу не защитить её?       Теперь Мобэй смотрел на своего неопытного хозяина как на дурачка. Сделав скидку на его расу, терпеливо пояснил: «Потому что она не твоя. Делиться ресурсом с чужаком из другого клана, племени или стаи приводит к недостатку у себя». — А если он даёт ей что-то? — кажется, начал понимать логику приободрившийся Шэнь Цзю и пересел поудобней. — Кров. Пищу. Имущество.       Изогнув чернявую бровь Мобэй уважительно покивал. «Он хорош».       И прежде, чем Шэнь Цзю схватился за голову, пояснил: «Только вы описываете уже другой этап. Она — уже твоя. Когда женщина принадлежит тебе, ты не бьёшь, а защищаешь. Защищаешь её и ваше потомство. Ты уже доказал свою силу, а она — подчинилась». — В чём логика? «Сильный даёт, слабый берёт».       Не видя ничего во взгляде Шэнь Цзю, который вроде и осознавал пресловутую логику, но не мог принять её, Мобэй, точно ребёнку малому, стал объяснять: «Ну сами посудите. Когда ты что-то даёшь, ты показываешь, что этого у тебя в избытке. Ты силён, ты богат, ты даёшь».       Ладно, признаем, что эта часть ясна.              Приободрившись зажёгшимся светом понимания в глазах Шэнь Цзю, вошедший во вкус Мобэй уже бодрее продолжил: «Именно поэтому, когда самка подчиняется, первым делом самец приносит еду».       То есть, если демон начинает тебя безосновательно бить или кормить, впору жать красную кнопку SOS и тикать куда подальше? «Если же, наоборот, ты даёшь ресурс тому, кто сильнее, ты показываешь, что не можешь его защитить, поэтому выкупаешь свою жизнь и демонстрируешь вожаку свою полезность. Показываешь, что хочешь принадлежать его стае, пускай и слаб».       То-о-о есть, обходясь с Ло Бинхэ хорошо и давая ему «ресурсы», Му Цинфан проявлял свою слабость, а, имея виды на его мать и будучи «слабее», покушался на его стаю? Или всё не настолько плохо? — Ты сказал, что он защищает самку и их потомство, — уточнил Шэнь Цзю и, увидев торжественный кивок, уточнил: — а если у неё есть потомство от другого?       Мобэй не понял вопроса. «Зачем тогда она ему».       Не зная, как бы перевести ситуацию на чуждый менталитет, ненадолго закативший глаза Шэнь Цзю ограничился: — Она сильна, и её потомство сильно. Он хочет себе такое же сильное потомство.       Хорошо, что Му Цинфан их не слышит.       Мобэй же, легко поняв мысль и логику, кивнул. Кивнул и как-то осёкся, словно осознал что-то, прежде ускользавшее от него. Взглянул на чуть сощурившегося Шэнь Цзю, уточнил ненавязчиво: «Понял. Потомство — это молодая самка или самец». — Самец… — и сам начал Шэнь Цзю догадываться, к чему клонит Мобэй. «Он уже способен обеспечивать свою стаю». — У него нет стаи, — мотнул головой Шэнь Цзю. — Только мать, — но Мобэй уже с иным выражением лица разъяснил: «Мать — это тоже маленькая стая. Вы хотите сказать, какой-то пришлый самец пожелал завладеть матерью молодого самца и вдобавок приносит им свою добычу». — Да. «Он дурак».       Ну вот и определились.       Главное теперь как-то донести до Му Цинфана мысль о том, что в демонической системе координат он дурак. «Вообще, потомству от другого самца свои ресурсы не дают, но если он силён…» — Он силён, — заверил Шэнь Цзю. «Тогда он может давать ему свой ресурс, но только после того, как докажет, что способен на то, на что не способен молодой самец. Иначе он слабак, даже не пытающийся это скрыть». — Эти правила распространяются лишь на чистокровных демонов?       Мобэй задумался. Всерьёз задумался, скрестив в руки на груди и подняв взгляд куда-то к медным кронам деревьев. «Полукровки непредсказуемы. Чаще всего они рождаются оборотнями и изгоняются в Южные степи, но бывает, что рождаются и жизнеспособные смески. Например, мой отец и… дядя — полукровки высшего чистокровного демона и человека. У нас говорят, что в отце много человечьего, а дядю от чистокровного демона отличает лишь теплолюбивость и нездоровая жестокость».       Нездоровая жестокость по меркам демона? Это что за тварь такая? «Бабушка говорила, что в человечьем обществе дядю бы назвали диким зверем, а папу… господина-отца приняли бы за своего. Возможно, даже пожалели бы за мягкотелость. Когда дядя женился, он вёл себя по обычаям демонов, а господин-отец — нет». — А других полукровок ты знаешь? — уточнил Шэнь Цзю, не ожидая услышать в качестве примера столь известную личность: «Генерал Чжучжи-лан был полукровкой небесного и низшего демонов. Он родился оборотнем и принял человекоподобный облик лишь стараниями Тяньлан-цзюня, но он был очень силён. Очень. Пусть он и носил титул лана, был способен одолеть в одиночной битве более пяти цзюней».       Чжучжи-лан, значит. Вернейший сподвижник Тяньлан-цзюня, он ведь и правда был наполовину небесным демоном и силами владел огромными.       Поговаривают, победу над ним удержать удалось лишь потому, что Глава Цанцюншань обрушил на голову змеелюда небесную кару, которая, обвившись вокруг Чжучжи-лана, заставила его принять изначальную форму и обратиться в бегство. Причина была в немалой степени связана с тем, что Чжучжи-лан не мог выносить прямых солнечных и лунных лучей, но Ван Илян упоминал, что Чжучжи-лан был готов сражаться за своего Цзюнь-шана до тех пор, пока солнце не испепелит его, если бы сам Тяньлан-цзюнь не велел убираться прочь.       Шэнь Цзю слабо представлял, что могло сподвигнуть Владыку демонов так поступить: возможно, он лелеял шанс на собственное спасение в будущем, возможно, не желал ещё больше унижения, а возможно… возможно, он не хотел, чтобы его племянник страдал зазря.       Сам же Владыка демонического царства был заточён на веки вечные под огромной горой в кромешной тьме без малейшего шанса выбраться, где каждый вдох стоил чудовищных усилий. Гора Байлу, получившая это название именно с тех пор, как стала местом заточения священного демона, была выбрана не случайно: это не только было место, располагающееся на территории, подконтрольной одной из сильнейших заклинательских школ, но и мощный энергетический узел: именно в её недрах располагался древний мавзолей Цинь Ши-хуанди, с известной по всему свету терракотовой армией, а в мире демонов она отражалась Священным мавзолеем. Таким образом сильнейший из всех демонических владык в истории был не только погребён заживо под толщами земли и камня, не только связан заклинательскими путами, но и сдерживался мощью всех своих предшественников.       Что бы иные заклинатели ни болтали, те из них, чьей точке зрения Шэнь Цинцю доверял, говорили, что Тяньлан-цзюнь был удивителен, и на деле одной из причин, почему было решено заключить его под горой, стало опасение Союза бессмертных, якобы стремление демонического Владыки достичь мира с людьми могло плохо сказаться на процветании заклинателей. Не удивительно: Тяньлан-цзюнь запрещал своим подданым нападать на людей, и при нём начала развиваться межрасовая торговля. В немалой степени из-за того, что жители Рубежей привыкли к демонам так же, как северяне к варварам-хунну или киданям, никто поначалу не обращал внимания на демонов и не сообщал заклинателям.       Добейся Владыка демонов перемирия с людьми, заклинатели остались бы без знатной кормовой базы и рабочих мест, да и не только…       Как любит повторять о подобной грязи Госпожа-основательница Сяньшу: «Политика? Снова. Власть? Снова. Богатства? Снова».       Зря он об этом размышлять начал. Лучше к исходной мысли вернуться, понять, что в итоге?       Му Цинфан начал давать свой «ресурс» слишком рано и тем показал, что слаб и хочет стать членом стаи Ло Бинхэ. Тот ему отказал, но Му Цинфан продолжал приносить «добычу», чем ставил себя во всё более и более низкое положение, а покусившись на мать Бинхэ, показал, что хочет ту отобрать, не имея сил. Видимо, эти законы джунглей вписаны зверёнышу в ДНК, раз он, воспитываясь в человеческом сообществе, живёт как демон. Или же Мобэй ошибочно гребёт демонов и полукровок под одну гребёнку.       Что ещё зацепило Шэнь Цзю в рассказе, так это мимолётное упоминание о том, почему же Мобэй являлся чистокровным демоном во втором поколении. Прежде уже задаваясь этим вопросом, но не находя на него ответа, Шэнь Цзю аккуратно попробовал уточнить посредством начатой темы: — Как твой дед привязал твою бабушку к себе, чтобы не ушла? Тоже бил? Или кормил? Или… через постель?       Напомнивший в этот миг ощетинившегося ежа Мобэй, сверкая синими глазами и едва разлепляя белые губы, ответил: «Он её не бил. Госпожа Дун никуда не могла уйти сама. Вскоре после их брака у неё не стало ног — господин-дед не хотел, чтобы она покинула его».       Осёкшийся и замявшийся Шэнь Цзю не хотел задавать следующий вопрос. Не хотел, но болезненное любопытство подстегнуло его: — Он оторвал ей ноги?       Мобэй тряхнул головой. — Отрезал?       Снова нет. — Тогда что?       Как и всегда, Мобэй не прятал лица при разговоре с ним, не опускал голову, смотрел в грудь и чётко, внятно, как того требовал сам Шэнь Цзю, говорил: «Сначала он принёс её в специально отстроенное Тёплое крыло, но бабушке там не понравилось. Он дал ей возможность покинуть Цитадель, но она не смогла далеко уйти по снегам Северных Пустошей. Через сутки бабушку нашли замёрзшей в сугробе, вернули в Цитадель, но случилось обморожение. Ей спасли руки, даже со всеми пальцами, но ноги отрезали по щиколотки. С тех пор, если ей требовалось куда-либо направиться, её носили слуги или сыновья».       Отломив травинку из окислившейся бронзы, Мобэй покрутил её в руке, а затем неожиданно добавил: «Так мне говорили в детстве». — А как говорят теперь? — со всей возможной аккуратностью уточнил Шэнь Цзю, на что увидел…       Ожидаемое, пусть оттого и не менее жуткое: «Что бабушке можно было спасти ступни, но господин-дед велел их отсечь. Он не хотел, чтобы желанная женщина вновь даже попыталась покинуть его. Мечтал, чтобы она была рядом всегда и как можно больше зависела от него, что понятно. Мне понятно — он любил её. А бабушка всегда повторяла, что демоны не умеют любить — только быть одержимыми».

***

      В царстве Людей жарило солнце. Дыша через рот и чувствуя, как сохнет язык и нёбо с горлом, Мобэй слушал, через стену как дед Мэнмо отчитывал Ло Бинхэ за болтовню и не только: — Мозгляк! Да если б этот старик знал, что твой ненаглядный гэгэ, без упоминания которого ты и трёх фраз сказать не можешь, — это сам меч Сюя, и что с ним на пару к вам в дом заявится Бог Войны, я б сюда не явился! Нет! Ни за что!       Мобэй беззвучно фыркнул, невольно выдувая струю морозного воздуха и снежинок. Скажет тоже. Нет, ему было понятно, почему Мэнмо так боялся его господина: в конце концов, пусть Шэнь-ши и не устраивал массовых убийств демонов, как пресловутый Бог Войны, его имя было печально известно многим в царстве Демонов, равно как и его схожесть с девами Сяньшу и покровительство самой Бессмертной Красавицы. Вот чьё подлинное имя было сродни проклятью — демоны упоминали его не иначе как в пожеланиях особенно мучительной смерти злейшим врагам или в качестве особо ядрёных ругательств. — …Гэгэ сказал, что не хочет убивать меня только из-за того, что я демон! — продолжал гнуть свою линию Ло Бинхэ, становящийся чудовищно упрямым, когда речь заходила о Шэнь-ши, но дед Мэнмо был способен переспорить и его: — Конечно, это ведь не твой «гэгэ» написал несколько томов о том, как правильно тебе подобных убивать и свежевать, — сарказм струился из каждого сказанного старым демоном слова. — И это не Бог Войны обеспечивал его рабочим материалом. Да их именами у нас на родине детей пугают, ты не знал? — Да не пугают ещё, — снизил уровень накала даже не скрывающийся Мобэй, в ответ на что услышал от нервно взвившегося деда: — Ты-то чего здесь делаешь? Уши греешь? — Морожу, — по-своему ответил северный демон, войдя в комнату Ло Бинхэ, но даже не взглянув на дымного старика рядом, что парил над изголовьем кровати. Прислонился к косяку, не думая и не страшась, что его увидят. Дома помимо них троих был только Шэнь-ши, но и тот сейчас спал. — Нам-то чего бояться? Ни меня, ни уж тебя подавно ни один заклинатель не почувствует. Разве что Бессмертная Красавица, — внёс он поправку. — Она, говорят, каждого демона в Трёх мирах чувствует. — Врут, — тут же ответил подлетевший ближе дед, но был вынужден признать правду: — Понятно, что нам двоим бояться нечего, но всё равно нервно. Сидеть под носом у трёх старших адептов Цанцюн, из которых двое весело и дружно разберут нас на части, а ещё один перешагнул рубеж в несколько веков и был известен ещё при моём пра-пра-прадеде, — такое себе развлечение. — Если бы вы не расшатали печать, скрывающую демоническую суть Ло Бинхэ, ни Бог Войны, ни сама Бессмертная Красавица ничего бы не поняли, — напомнил Мобэй коротко и хладно. Решил не рисковать и закрыл-таки дверь за спиной. — Вы же зачем-то решили ускорить его развитие, вот и результат. Чему ж тут удивляться? — пожал он плечами и искоса глянул на сидящего в изголовье кровати Ло Бинхэ, который ещё не понял простой вещи: — Коли демоном жить хочешь, нужно в другой мир переселяться, а не за материнскую юбку хвататься. Если же человеком решил остаться, так незачем было соглашаться у старика учиться, и со мной общаться тебе ни к чему. Покорился бы Му Цинфану, позволил бы ещё одну печать себе поставить, как он и предлагал, а не закатывал тогда истерику.       Ло Бинхэ насупленно молчал, а стоило бы наконец определиться. Рисковать своей шкурой и попадаться на глаза адептам Цветочного дворца в третий раз за три года Мобэй не горел желанием. Он и так многим рисковал, мыкаясь с мальцом. Одно дело, когда он совершенно случайно повстречался с этим смеском от высшего демона и благодаря необдуманной реплике Шэнь-ши получил возможность беспрепятственно посещать дом Синь Янму, ведомый идеей вырастить себе последователя. Иное — когда заметивший его периодические вылазки в царство Людей Мэнмо решил сунуть свой несуществующий нос в чужие дела и обнаружил вероятного сына Тяньлан-цзюня. Мобэю, который уже начал промывать мальцу мозги на тему своих и чужих, было несомненно выгодно сделать Ло Бинхэ сильнее, вот только чужое влияние на и так шаткий рассудок не требовалось.        Им с Мэнмо удалось договориться, старик даже согласился по назойливой просьбе «мозгляка» залезть в черепушку Шэнь-ши, пусть и решил сначала сам всё увидеть, а потом зрителей взять. Мобэй — которому приглашения не требовалось — его ни о чём не предупреждал, желая посмотреть на искреннюю реакцию, но…       Кто ж знал, что в воспоминаниях Шэнь-ши их ждёт подобная дичь? К такому разнообразию не столько пережитых физических и психологическому пыток, сколько бредовых идей, видений своей «второй жизни», панических страхов и маниакальных желаний оказался не готов даже старик Мэнмо. А ведь он ещё хотел взять Ло Бинхэ в царство снов Шэнь-ши!..       Хорошо, что не взял. К девам Сяньшу такой опыт и знания. Мобэй всё утро на еду смотреть не мог без ощущения копошащихся червей в желудке. Стало хоть понятно, почему господин такой тощий и при первой встрече дышал еле-еле. Чудо, что вообще дышал — хотя нет. Чудо, что он в своём рассудке оставался или хотя бы казался таким с виду.       Мэнмо, который после прогулки по чужому царству Снов в очередной раз зарёкся лезть в мысли больным на голову людям, продолжал капать на мозг слушающего его вполуха Ло Бинхэ настойчивыми предложениями переселиться «на родину», хотя вполне мог бы учить мальца хоть в Цанцюншань. Стоило же Мобэю намекнуть на это, а заодно на то, что потенциально сильный, но склонный к радикальным выводам полукровка нужен не только самому Мэнмо, как от сгустка дыма начало исходить недовольное: — Нашёл, кого учить; думаешь этот старик не знает, о чём говорит? Чего сам домой не возвращаешься? — кажется, старика раздражало присутствие рядом Мобэя, который нехотя дал ответ: — Там холодно. — Холодно? Тебе бывает холодно? — не понял его встрепенувшийся Ло Бинхэ, взглянул удивлённо, а бездумно глядящий вдаль Мобэй не знал, как это объяснить.       Впервые в жизни ему было холодно и хотелось рядом человеческого тепла. В Ледяной цитадели его больше не было — бабушка умерла вслед за господином-дедом. Власть в Северных пустошах перешла к отцу, а тот, пускай и был получеловеком, стал холодным и сам теперь сидел в Тёплом крыле, требуя от слуг, чтобы комнаты в нём отапливали так же, как и при жизни его матери. — Как твой дед привязал твою бабушку к себе, чтобы не ушла? — спрашивал у него прежде Шэнь-ши, когда Мобэй сам начал эту тему. — Тоже бил? Или кормил? — Он её не бил, — буркнул Мобэй, которому такая дикая идея даже в голову не пришла бы самому. Прислонился спиной к горячему стволу бронзового древа. — Госпожа Дун никуда не могла уйти сама. Вскоре после её брака у неё не стало ног — господин-дед не хотел, чтобы она покинула его.       Осёкшийся и замявшийся Шэнь-ши словно не хотел задавать следующий вопрос. Не хотел, но болезненное любопытство подстегнуло его: — Твой дед оторвал своей жене ноги?       Мобэй тряхнул головой. — Отрезал?       Снова нет. — Тогда что?       Как и всегда, Мобэй не прятал лица при разговоре с ним, не опускал голову, смотрел в грудь и чётко, внятно, как того требовал сам Шэнь Цзю, говорил: — Сначала он принёс её в специально отстроенное Тёплое крыло, но бабушке там не понравилось. Он дал ей возможность покинуть Цитадель, но госпожа Дун не смогла далеко уйти по снегам Северных Пустошей. Совсем скоро посланные вслед слуги нашли её замерзшей в сугробе, спешно вернули в Цитадель, но уже успело случиться обморожение. Ей спасли руки, даже со всеми пальцами, но ноги отрезали по щиколотки. С тех пор, если бабушке требовалось куда-либо направиться, её носили слуги.       Так ему говорили в детстве.       А не так давно он услышал негромкие предположения отца, что можно было маменьке спасти и ноги, но господин-дед не пожелал, чтобы она впредь покидала его. Чтобы даже не думала о возможности уйти прочь.       И пускай после рождения Линьгуан-цзюня госпожа Дун не желала, чтобы её посещал муж, а тот не противился её воле и лишь передавал через слуг «человечьи забавы»: книги, краски, комнатные цветы и иные диковинки из царства Людей, чтобы запертая в Тёплом крыле госпожа Дун не тосковала, — он часто вспоминал её.       Госпожа Дун наоборот редко заговаривала о своём муже, но одним жарким летом, когда на небе желтело низкое солнце, госпожа Дун вышла с папой и дядей на прогулку, хотя обычно не покидала Ледяную цитадель.       Сам Мобэй босиком и в одном ханьфу весело бегал, кувыркался, играя с демонстративно легко одетым дядей и снежными волкодавами! Солнце пригревало макушку, взмокшие волосы прилипли ко лбу, метели толкали в спину, бураны тянули за руки! Папа, совсем по-человечьи проваливаясь по щиколотку в снег, нёс укутанную в пушистые меха бабушку на руках, а та смотрела сквозь тяжёлые белые ресницы и, дыша сизым паром, щурилась из-за слепящего её солнца, что отражалось от вечных сугробов.       Папа, будучи полукровкой, щурился меньше, но тоже прикрывал веки; его ненормально карие глаза и вечно красный нос наконец-то не выглядывали из-под воротника жаркой тяжёлой шубы и глубокого капюшона, на его руках не было рукавиц, а поверх ханьфу был наброшен полушубок. Даже его голос, гундосый из-за вечной простуды и хриплый от постоянного кашля, звучал нормально, когда он со смехом спрашивал у бабушки: — Что ж вы, маменька, дрожите? Может, всё же домой вернёмся? Нет? Отец, вон, места от жары найти не может, извёлся весь. И как только в мир Людей к вам являлся? — Дак зимами всё, — улыбалась бабушка растрескавшимися от мороза губами и, прося своего младшего сына не так лихачить, стирала пот со лба подбежавшего к ним и упарившегося Мобэя: — Он касался стекла в моих девичьих покоях за двойной оградою, и под его ледяными пальцами распускались морозные узоры, а я, дрожа от холода и восторга, смотрела в его глаза — ярчайшие звёзды, упавшие в стылое море, — и обмирала. — Ты вспоминаешь его, мама? — спрашивал тогда отец, и бабушка, опечаленно улыбаясь, подтверждала: — Да. Ныне, когда голова моя значительно укрыта снегом житейской зимы, я часто вспоминаю дни нашего знакомства. Наши первые встречи…       Какими они могли быть? Она — человек, даже не заклинательца, а он — высший демон, чья кровь была чиста уже десятки поколений. Его жадные поцелуи обжигали морозом.       Её нежная девичья любовь начала зябнуть, когда он украл её из дому и запер в Тёплом крыле, дальше которого не давал и шага ступить.       Любовь промёрзла, когда она барабанила по запертым створкам дверей и с воплем требовала себя выпустить.       Любовь окоченела, когда он и правда выпустил её, позволив идти, куда душа желает, а она, бредя то по колено, то по середину бедра в сугробах, не смогла отойти даже на ли от Цитадели, промёрзла на жгучем, захватывающем дух ветру, да так и увязла в снегу.       Любовь чернела гангреной вместе с обмороженными ступнями ног, которые ей ампутировали по возвращении.       Любовь отмерла, когда она на четвереньках, словно животное, ползла прочь от своего мужа, когда рыдала, в ужасе прижималась к стене, от которой сквозил мертвенный холод могилы, а он смотрел ещё более жадно и жарко, чем прежде.       Любовь заставляла кричать, скулить, дрожать от боли в ночи супружеских соитий, а вместе с ней плакали зимние бури; любовь промораживала нутро, когда она носила в своём чреве под сердцем высшего северного демона, и затеплилась вновь с рождением старшего сына.       Папа, родившийся больше человеком, чем демоном, много часов в детстве проводил в Тёплом крыле, но жить там не мог. Мёрз в своих покоях под сенью ледяного полога, смеша иных северных демонов шубами и красным носом. Он взрослел медленней иных демонов, но господин-дед требовал от него того же, чего и от чистокровных детей, заставлял с пяти лет, как и все, охотиться в одиночку и участвовать в вылазках к Бесконечной Бездне, из которых полукровка возвращался пусть и живым, но буквально поглоданным.       Своей явной недоразвитостью, тугоумием и буквально тупостью в пять, десять лет, слабостью перед холодом он вызывал во всех, включая собственного чистокровного отца, одно лишь презрение, но к двадцати годам смог утвердиться на посту наследника Северных пустошей, когда самолично одолел Мэнмо-цзюня — прославленного старейшину демонов, наделённого столь невероятными талантами на стезе иллюзий, что, когда его тело было уничтожено, изначальный дух не пострадал.       Не смирившийся с поражением Мэнмо-цзюнь вселил свой дух в оставшуюся от умерщвлённого тела тень и так сумел зачать ребёнка своей главной жене.       Явившаяся на свет сразу взрослой полуживая-полумёртвая дева обладала даром беспрепятственно появляться везде и всюду как дух и незаметно исчезать подобно тени. Она в одиночку без труда одолела низших северных демонов и ланов, чуть было не разрушила Ледяную цитадель, но отмщения за Мэнмо-цзюня не добилась — дядя сошёлся с ней в кровавом бою и, повергнув, насладился ею у всех на глазах, лишив блистательного наряда. Этого хватило для подтверждения свершившегося брака.       Мэнмо-цзюнь был вынужден бежать в царство Людей и паразитировать на человеческих помыслах, отец обрёл уважение своих подчинённых, и всё бы хорошо, вот только папа испытал к своей невестке неясного рода чувства.       Мобэю он говорил, что в его жизни мама стала явью, промелькнувшей в ночи. Он смотрел в её глаза и видел там звёзды, луну и океан блаженства. Папа без стеснения увёл маму от дяди и сделал своей женщиной — подобное было не редкостью в царстве Демонов, вот только, если нормальные демоницы покорялись силе, мама увидела в глазах папы тёплое солнце. Как луч дневного светила в облачном небе, он сверкал среди демонов и опутал её вечную душу.       Мобэй по младенчеству помнил, как они лежали отдыхали на огромном лежбище, устеленном шкурами и толстыми шерстяными покрывалами. Покои со стенами из ледяных блоков, были устланы коврами, воздух согревал единственный кан, который папа получил возможность поставить в своей спальне, когда никто уже не сомневался в его силе.       Хмуро и непонятливо глядя на руки папы, с короткими и тёмными ногтями, абсолютно человеческими и не способными никого даже поцарапать, да вспоминая руки господина-деда, его пальцы — почти до голубизны прозрачные ледяные шипы, способные с лёгкостью пронзать тела врагов насквозь, — Мобэй тогда с обидой жамкал доставшиеся ему от бабушки кисти рук с мягкими, розовыми и бесполезными пальцами, ногти на которых хоть и были от природы длинны да остры, могли разве что разорвать кожу врага или вскрыть ему глотку. Бабушка их называла «звериным когтями», а папа в малолетстве упорно отрезал под корень, не обращая внимания на расстроенный рёв и слёзы, якобы потому что Мобэй до крови царапал ими свою по-человечьи розовую и тонкую кожицу на теле.       Спящая мама, не знавшая бед полукровок и укрытая до плеч пушистым мехом, доверчиво лежала к ним спиной, и мгла среди — или вместо?.. — её чёрных, как самая тёмная ночь, волос клубилась, словно туман, будто облако. Так и норовящего сунуть в неё свои пальчонки Мобэя останавливал папа словами: «Не мешай маме спать», лежал с закинутыми за голову руками, по пояс укрытый жаркими шкурами, а выше пояса — бронёй из плотных переплетений грубых шрамов.       Порою днём папа завороженно следил за походкой мамы, у него играли желваки, а нос краснел пуще обычного. — Что любуешься? — спрашивала мама со смехом, и солнце просвечивало сквозь её полупрозрачную плоть. — М-м? — и играючи показывала ему язык, а затем шла к спальне, то и дело оглядываясь за спину и смотря из-под ресниц. Папа устремлялся за ней.       Забиравшие ещё не умеющего ходить Мобэя слуги предвещали, что братья с сёстрами у него будут нарождаться каждый год, но никто так и не родился — Линьгуан-цзюнь убил маму, когда Мобэю даже года не исполнилось. Дядя всегда упорно старался доказать, что человечья кровь в венах ему не помеха, а мать для него не более, чем презренная и слабая человечишка, что он не подвластен людским слабостям и ничем не хуже чистокровных демонов. В том числе поэтому его слова и поступки даже их лордам-демонам порой казались бездушными — так с грустью говорил папа. Он не пожелал мстить смертью за смерть жены, как потом не стал карать своего младшего брата за выброшенного в царство Людей сына, а никак иначе разрешить спор в царстве Демонов было невозможно. Поэтому все о маме словно забыли. Всё, что Мобэю от неё осталось, — это дар беспрепятственно перемещаться везде и всюду, подобно изначальному духу, и исчезать, словно тень.       К тем годам бабушка совсем состарилась, а смерть полюбившейся невестки, что без труда составляла ей компанию в Тёплом крыле, при том чудесно себя чувствуя в Северных пустошах благодаря неживому-немёртвому телу, окончательно подкосила её.       Нередко она повторяла навещающему её Мобэю: — Ни в коем случае не влюбляйся в человека, милый. Не губи его своей любовью, не мучай ни его, ни себя. Лучше вовсе этого чувства никогда не познай, не повторяй ошибки своего деда, отца и дяди. Не умеют демоны любить — лишь быть одержимыми.       На просьбы своего мужа хоть ненадолго выйти со своей половины или позволить ему вступить в её покои она неизменно отвечала стихами, наверняка прочитанными в одной из книг, что ей приносил Тяньлан-цзюнь вместе с морем историй, энергии и буйно цветущего желания жить и радоваться жизни. — Иссохла я И подурнела, На ложе Грустная лежу, До посторонних Нет мне дела, А вам открыть печаль Стыжусь.       Возможно… Возможно, она и правда не хотела представать перед своим мужем, помнящим её молодой и прекрасной, словно небесное сияние, в облике старухи.       Мобэй помнил, как ещё маленьким в день её рождения с мамой пришёл в Тёплое крыло, а госпожа Дун держала в руках книгу, поглаживала её сухую серовато-коричневую бумагу, и её кисти рук с узлами грязно-лиловых вен были почти такого же цвета. У неё были морщинки вокруг глаз, складки на лбу, обрякшие щёки и подбородок с красной паутинкой под кожей.       Госпожа Дун считала свою жизнь не годами, не летами, как иные люди, а только зимами и сказала в тот день, гладя его по макушке: «Мне, почитай, сорок девять зим намело так-то». — Сорок девять лет? — пытался поправить её повисший на спинке кресла и болтающий ногами в воздухе Мобэй, но госпожа Дун осторожно отвечала: — Зим, именно зим, милый. Это у иных людей — лета, а у меня вся жизнь — вьюга да мороз. Стало быть, зимы и надо считать.       Так они и жили их странной семьёй, вроде и демонической, но полной человеческой крови, пока дядя не убил маму; пока дядя обманом не выгнал доверявшего ему и не осознававшего убийства матери и покушения на собственную жизнь Мобэя в царство Людей, где ему пришлось ради выживания присягнуть на верность человеку; пока Линьгуан-цзюнь не перебрался на Западные острова, чтобы править завоёванными землями клана Ша и дожидаться, пока Ша Хуалин не исполнится три года, чтобы на ней можно было жениться.       Пока вчера папа не принёс бабушку в покои, где тихо умирал совсем ослабший в последние годы господин-дед.       После стольких лет разлуки они молчали.       Смотрели друг другу в глаза, когда господин-дед вдруг внезапно закашлялся, пробуждая в самом Мобэе желание впиться в горло и пустить кровь, захватить власть слабого! Папа вместо этого забеспокоился и опасливо-угрожающе глянул на двери, где дозволения войти дожидался Линьгуан-цзюнь, тогда как госпожа Дун потянулась и укрыла мужа собственной меховой накидкой, словно не понимая бесполезности своих действий. Не осознавая, что высшему чистокровному лорду-демону Северных Пустошей не может быть холодно!       От неловко снятой одежды её причёска чуть растрепалась.       Внезапно дедушка вытащил руку из-под бабушкиной накидки и поймал её выбившуюся белоснежную прядь. Двумя пальцами ловко скрутил и бережно убрал за ухо. — Возьми накидку, — хрипло произнёс он без прежних властных ноток в голосе, но бабушка лишь покачала головой.       В тот миг в её чертах, смазанных неумолимой старостью, читалась красота, что цвела на её лице в молодости, равно как в глазах, выцветших до оттенка ясного неба на самой грани горизонта Северных Пустошей, проглядывала ясность и живость ума. — Мне не холодно рядом с тобой, — произнесла она, тогда кашляюще посмеивающийся дедушка, чьё лицо тоже укрывали морщины, вновь убрал руку под накидку, из последних сил устроился поудобней. Блаженно улыбнулся.       И закрыл глаза.       Сидящий подле него отец начал ритуал поглощения Семи ступеней мастерства. Вынужденный оставить их Мобэй сидел на крыше цитадели; солнце садилось, и снежные барханы мертвенно зеленели в оранжевом блеске, от их хребтов и зазубрин тянулись ледяные тени. Глаза горели от слёз. Как никогда прежде хотелось забиться маме под тёплое брюхо, как делали щенки волкодавов, когда им становилось холодно и голодно. Какие глупости — ему почти четыре года, он давно не щенок. Он наследник крупнейшего домена царства Демонов! И возможно, будущий лорд…       Когда отгоняющего от себя все прежние мысли Мобэя позвали обратно в зал, даже догадки о преимуществе над господином-отцом, нехотя снимающим с себя отныне бесполезную толстую шубу, испарились от одного лишь ощущения его новой мощи. От взгляда карих глаз, морозно посеревших по кайме радужек, как жухлый лист в начале зимы покрывается первым инеем.       Оставивший их мир дедушка всё так же лежал, укрытый меховой накидкой, а прежде ясные бабушкины глаза, всё это время не отрывавшиеся от лица мужа, казались помутневшими, словно бы сонными.       У виска замёрзшей насмерть госпожи Дун трепетала белоснежная прядка, но некому больше её было поправить.