Беззвучный режим

      Так и уснув на боку, проснулся Шэнь Цзю взмокшим, уставшим, голодным и больным, всё ещё чувствуя под собой потные простыни, а сверху — знакомую тяжесть тела и влажный воздух парящей от жара летней ночи, хотя в реальности содрогнулся от холода.              Перевернулся на спину, тараща глаза в тёмный потолок. Казалось, он за ночь прожил свою жизнь заново вплоть до вчерашнего дня. Казалось, его мозг вскрыли как консервную банку — ножом, вываливая на тарелку всё без остатка. Шэнь Цинцю знал — на свете существовала лишь одна личность, способная на такой трюк.              Мэнмо.              Наиболее опасным в его мастерстве было то, что демон снов обладал непревзойдённой способностью воздействовать на самые примитивные человеческие чувства: страх и гнев, боль и отчаяние, вдребезги разнося не только ментальные щиты, которых Шэнь Цинцю банально не умел ставить, но и любые уровни психологической защиты.              И Шэнь Цзю бы рассвирепел от того, что какой-то демон, подохший давным-давно и паразитирующий на чужих мозгах, словно печёночный сосальщик, выбрал этой ночью своей жертвой именно его, если бы в его разуме с илистого дна детства не подняли ранние воспоминания.              Если бы в один миг среди картин мрачного прошлого перед ним не возникло… не его лицо.              Вернее, его! Но не его. Женское. Худое, землистое, занавешенное волосьями, словно самой настоящей паклей. Уродливое.              Нет, не так — изуродованное.              Измождённое, изувеченное, но такое знакомое! С того лица на него смотрел один-единственный зелёный глаз — и правда сверкающий, словно болотный огонь в ночи. Тощее и кривое тело, обтянутое кожей, словно рогожей, с ненормально впалым животом, словно там не только еды давно не бывало, но даже кишок недоставало, а грудная клетка на этих мощах казалась огромной, но такой хрупенькой, и он, сам не зная почему, вдруг протянул вперёд тонюсенькие и коротенькие ручонки, нездорово белёсые, словно скисшее молоко, обвил худощавую и синюшную шею руками, чтобы прижаться к маме.              Она плакала.              Он видел, видел, как открываются и шевелятся её губы, но… не было понимания. Он словно враз разучился читать по губам.              Тишина была непривычная. Тишина была такая, словно заложило уши.              И на грани сознания Не-Его это удивляло и порождало нездоровое любопытство — Мэнмо явно впервые погружался в чертоги разума глухого человека.              Воспоминаний, связанных с Шен Инь, было мало: все они неразумные и оттого почти лишённые эмоций и мыслей, тогда как демону для насыщения требовались чувства, — а потому сяо Цзю за ночь вновь пережил каждый голодный день на улице, каждую студёную ночь, полную отчаяния и страха не проснуться к утру, он вновь пережил первую встречу с Цю Цзяньло и продажу ему, свою попытку бежать со двора, совершенно звериное отчаяние, уход Ци-гэ, дважды, трижды, четырежды за ночь! Демон наслаждался этим страшным днём, словно зверь — куском славной говядины.              Не удивительно: все осознанные воспоминания Шэнь Цзю начинались с момента появления в теле Шэнь Юаня — тогда у него появилось цельное самосознание, а время до этого напоминало разрозненные осколки с бессвязными картинками. Он помнил лишь их и эмоции — ничего более.              Мысль не может реализоваться, если нет необходимой для неё формы выражения, которую несёт язык. Без него нет полноценного мышления, а тому, кем Шэнь Цзю являлся до появления Шэнь Юаня, мышление было доступно лишь в примитивной форме наглядных образов и отдельных понятий. Уровень развития животного. В лучшем случае — ребёнка ясельного возраста, а ведь ему было… сколько? Шесть, кажется. Все последующие годы вплоть до двенадцати лет пусть и были пронизаны осмысленностью, но столь двойственной и прерывистой, столь обильно наполненной непониманием и разрывами сознания, что Шэнь Цзю предпочитал о том времени даже не вспоминать.              Он понимал чётко: сознательным человеком он стал с момента попадания в поместье Цю. Смешно даже. Смешно…              И страшно.              Вытерев вспотевшее лицо рукавом, на котором остался мокрый росчерк, Шэнь Цинцю дал себе зарок научиться ставить ментальные щиты. Обязательно. И почему только этой твари вздумалось залезть именно в его голову? Неужели он орудует в Кантоне и доит местных жителей?              Нужно будет доложить адептам Цветочного дворца.              Нужно сегодня же вернуться в школу.              По-хорошему он и правда не должен был заявляться в Кантон, особенно без предупреждения Ван Иляна, он вовсе не должен был покидать школу на столь долгий срок — десять дней, шутка ли! Нужно было хотя бы дать знать, но!.. кому? Казалось бы, кому угодно, но с этим возникла глупая проблема, порождённая недоверием и возросшей мнительностью, беспокойством. Глубинным страхом.              Хэ Син… о нём не хотелось даже вспоминать.              Ся Фэй помогала ему и осталась незамеченной — это виделось ещё более опасным.              Цяо Мянь… Шэнь Цзю так и не сумел простить ей гибели Горной Орхидеи. Не сумел простить отправку новорожденной Инъин в бордель.              Больше никому из учеников Шэнь Цинцю не верил. С адептами поддерживал ровные и скорее уважительные отношения.              Ци Пань?              Но тот был слишком взрослым, слишком умным и слишком себе на уме. От него вовсе неясно что ожидать. Его поддержка была необходима, если Шэнь Цинцю не желал себе проблем на пике Цинцзин в далёком будущем, а значит, портить отношения с ним было бы чревато, поэтому ему ещё по пути из Янчжоу в Кантон Шэнь Цинцю и написал, получив в ответ весточку о том, что лорд Ван крайне зол, но Ци Пань попробует найти Шэнь Цинцю оправдание и сгладить его возвращение.              И как же сильно он не хотел связываться с кем-то или идти на Цинцзин! На Сяньшу. Не хотел узнавать ещё больше, разочаровываться, осознавать последствия для себя, не хотел изводиться, он!..              На один день. Лишь на один день он хотел оказаться в покое и безопасности — в оке бури, где всегда голубое небо.              Он просто понимал — сегодня днём, а ещё лучше с утра он прибудет в школу, а завтра, с начала рабочей декады, вернётся к делам с младшими учениками, к вопросам на пике, к последствиям своих и чужих поступков, он вернётся в место, где от него будут ожидать железной выдержки, трезвых решений и расплаты за совершённые глупости. За свои и чужие поступки. За этот самый уход без предупреждения.              В этот момент Шэнь Цзю хотелось столь малого: поддержки.              Он лежал один в тёмной комнате, всё ещё видя перед глазами все самые страшные дни своей злосчастной жизни, и впервые ему хотелось, чтобы его боль заметили, чтобы на неё обратили внимание, чтобы у него спросили, всё ли в порядке, а он бы впервые в жизни позволил — позволил! — себе ответить, что нет, он бы поделился своими переживаниями, своей болью и страхами, выплеснул всё наружу, перестав держать внутри! Он так хотел увидеть в глазах близкого человека понимание и не жалость, но сопереживание! Хотел услышать бессмысленное, но столь успокаивающее: «Всё прошло, всё будет хорошо, я рядом»!..              Я рядом. Рядом с ним никого никогда не было, а если и появлялись, уходили, раздирая сердце в клочья.       В очередной раз перевернувшись с боку на бок, он рывком поднялся с незаправленной кровати и оправил покрывало.              Вышел из свёрнутого пространства в крохотную клетушку настоящего дома. Тёмную, освещаемую лишь блёклым светом из крохотного чистого оконца. Серый свет выхватывал в окружающем пространстве углы мебели, тёмные доски.              Эта убогая лачужка виделась Шэнь Цзю уютней многих роскошных поместий, где он бывал на заданиях, уютней общежития на Цинцзин и уж тем более Бамбуковой хижины.              А ещё это место напоминало о Му Цинфане. И о семье…              Шэнь Цзю столь неистово избегал встреч с Му Цинфаном, что в какой-то момент стыд превратился в страх, а тот в отчаяние, ожидание и стремление вернуться!..              Домой.              Однажды во время прохождения суда зимой, когда ему было слишком тяжело, слишком плохо, слишком устало и безнадёжно, ноги сами привели его вечером на пик Цяньцао. Из окон поместья Акации струился несказанный свет.              А двери были закрыты.              Шэнь Цзю не нашёл сил постучать в них — лишь касался и опускал руку, набирался мужества, касался!.. И вновь не решался постучать. Двери дома Акации были заперты для него.              Сяо Цзю никогда прежде не испытывал ностальгии по родному дому по одной простой причине:              У него не было родного дома.              Ему не было куда возвращаться.              Где он вообще жил? Общежитие пика Цинцзин? Казённая мебель и предательство от того, кому верил. Фронтовой лагерь? Увольте. Чудом живой и невредимый выбрался. Пик Аньдин? Ноги бы его там больше не было. Схроны У Яньцзы? И вспоминать не хочется. Поместье Цю? От одной только мысли вернуться туда по телу прошла дрожь. Где ещё? Павильон Вэньчан? Место, от которого абсурдно веяло уютом, но его подарили слишком недавно и там не было ничего своего. Берлоги, шалаши и заброшенные халупы, где он коротал ночи с Ци-гэ в малолетстве? Разве что на краткий миг, чтобы вновь без страха и сомнений обнять названного брата и ненадолго абсурдно почувствовать себя в безопасности. Что же до того места, где он родился… Шэнь Цзю не помнил его, как не помнил и родной матери. Увидел сегодня во сне её лицо, а вокруг ничего и не разглядел. Не запомнил.              У Шэнь Цзю никогда не было дома.              Не было места, куда хотелось бы вернуться, но в тот зимний вечер ноги сами привели его к поместью Акации. Прямиком к запертым дверям, от которых он не желал уходить. И думалось: пусть Му Цинфан бьёт его, пусть гонит пинками, он никуда не уйдёт. Под крыльцом спать будет. Под крыльцом своего дома…              И сейчас, сидя практически за порогом дома Синь Янму, на границе, где проходил её мир и весь остальной, где год назад его касались ласковые руки, а женские губы твердили ласковые речи, Шэнь Цзю чувствовал, что, если его прогонят ещё и отсюда, мало ли почему, не важно по какой причине, — он не выдержит. Просто не выдержит. Будет за чужой подол цепляться и проситься остаться.              Не может он больше без дома жить.              Сил нет!              Нет их… Не осталось. Не после всего пережитого за год. Поднятого со дна сознания за всю жизнь.              И только он подумал об этом, как тьму вокруг разогнал золотой свет; в тёмной лачужке, полной ночных кошмаров, стало светло и совершенно не страшно.              Выйдя из дома, держащая в руках медную масляную лампадку госпожа Синь нашла его взглядом и подошла ближе. Неловко поправивший растрепавшиеся во время сна волосы Шэнь Цзю — которого никто в ту комнату не приглашал, не разрешал войти, не разрешал валяться на кровати, тем более в уличной одежде, и уж подавно ему никто не разрешал бросаться стульями в стену, как он это сделал до того, как уснул, — тревожно спросил:        — Я шумел? Разбудил вас? — на что госпожа Синь качнула головой и, сев рядом на краешек старого топчана, ответила:        «Ты ворочался, пока спал, но я не решилась тебя будить. Молодой мастер Лю перед уходом сказал, что ты устал и сон тебе не повредит, но ты вышел, и я решила проверить. Кошмар приснился».              Молча кивнув и отметив уход Лю Цингэ, Шэнь Цзю смущённо смотрел на непривычные слова. Вроде он и знал, как их читать с губ, но до последнего не был уверен, что правильно всё различил:        «Идём обратно, я расстелю тебе постель. Идём скорее, ляжешь».              Отказываться не хотелось. Дойдя до спаленки, госпожа Синь подняла бумажный фонарь у стены и от лампадки подожгла свечу внутри, повторила это действие с ещё тремя комнатными фонарями, благодаря чему стало светлее, но не ярко. Скосив глаза и заметив, что её запястья больше не опухшие и руки выглядят совершенно здоровыми, Шэнь Цзю снял хуфу, повесив его на спинку поднятого резного стула, а госпожа Синь достала из сундука возле стены подушку и одеяло, которые были положенным образом убраны в расшитые чехлы. Как оказалось, на ней спал Му Цинфан, когда прибывал «в гости».              Оставшись в одних нижних одеждах и ханьфу, а заодно набросив на себя халат из мешочка-цянькунь, что ещё было прилично, Шэнь Цзю даже представить не мог, как сумеет снова уснуть после наведённого кошмара. Искать Мэнмо было бессмысленно: его изначальный дух, не имеющий тела, уже мог быть на другом конце Поднебесной. Нужно поговорить с Лю Цингэ…              Не хотелось.              Правда. И узнавать, куда да зачем он ушёл, тоже.              Хотелось спокойно поспать, а если не получится — полежать в кровати и не думать ни о чём. Хоть недолго. Хоть попытаться.        — Вам не нужно завтра на работу? — уточнил Шэнь Цзю, помня о том, как Синь Янму прежде круглосуточно стирала то здесь, то там, по ночам ещё нехотя уходя к бывшему мужу, но сейчас он получил неожиданный ответ вставшей к нему лицом прачки:        «Господин Му официально устроил меня помощницей целителя при местной палатке пика Цяньцао».              Шэнь Цзю удивился: Синь Янму приняли «медсестрой»?              Как оказалось, да:        «Я помогаю целителям по мелочи: разношу лекарства оставленным при палатке больным, делаю перевязки, стираю бинты, иногда постельное бельё больных, записываю их жалобы, если целитель не может подойти, и потом передаю, — сама не думала, что помню так много иероглифов. Что-то не знаю, как правильно писать, всякие врачебные слова, поэтому по вечерам понемногу учусь. Мне на работе помогают, хорошее место, жаловаться не на что».              Глядя на невыразимо приятно и тепло улыбающуюся женщину, которая начала заправлять ему кровать, стоящий рядом с изголовьем Шэнь Цзю восхищённо спросил:        — Не тяжело? Сильно устаёте?              Неужели Му Цинфан не мог обеспечить госпоже Синь жизнь без работы? Он, конечно, не очень богат, но всё же…        «…Работы намного меньше, чем прежде. Брать две смены подряд мне не разрешают, перерабатывать не приходится, так что я работаю два дня в день, потом выходной, ночь, выходной и так дважды за декаду. Господин Му говорил, что мне не требуется тяжело работать, но я не хочу зависеть от него, особенно сейчас. Всё… непонятно. Я рада твоему приходу и всему тому, что ты для нас сделал», — с искренней благодарностью посмотрела она на смутившегося Шэнь Цзю и в глазах её не было ни следа дурных мыслей.        — Вы не доверяете Му Цинфану?              Не ожидавшая такой постановки вопроса Синь Янму замялась. Смотрела в сторону, гладя руками толстую длинную косу через плечо и задумчиво хмурясь, так что стали видны чёткие разрезы морщин на лбу. «Дело не в этом. Я верю ему. Правда. Возможно, не стоило бы, многие мне об этом говорят, но я верю господину Му, верю в людей и верю в лучшее. Я просто не хочу быть обузой. Быть… как сказать… чтобы меня содержали. Это позор куда больший, чем встречи до брака, за которые меня хулят. Мы не женаты, и господин Му не обязан мне ничем, но он и так многим помогает».              Тут и добавить нечего. Шэнь Цзю не представлял, чего Му Цинфану стоила вся эта история. Несмотря на высокий статус, Му Цинфан не шибко котировался на брачном рынке: во-первых, из-за возраста и пробега, во-вторых, из-за того, что был бессеребреником, и потому буквально не имел за душой ничего. У него не было ни личных земель, ни поместий, ни торгового дела, ни даже парочки сундуков с золотом — почти всю зарплату он отдавал на благотворительность, на то же дело шли официальные подарки, которые ему преподносили.              Случись так, что старейшина Му лишится места в Цанцюншань, всё его личное имущество поместится на тележку, которую этому недотёпе пришлось бы тянуть самому. Шэнь Цзю не понимал его. Искренне не понимал, но не говорил ни слова, пока ещё прежде не узнал, что Му Цинфану пришлось буквально просить свою зарплату за будущий год, — видимо, чтобы снабдить этот дом для Синь Янму добротной мебелью, а её саму с сыном — новой одеждой, украшениями и запасами хорошей еды.              А ведь в планах был ещё новый дом!.. В княжестве У! Если Лю Цингэ не догадался подарить Му Цинфану дом с полной меблировкой, ухоженными садами и минимальной прислугой, переезд пройдёт туго.              Невольно хмурясь, улёгшийся Шэнь Цзю вздрогнул, когда его лба осторожно коснулась сухая женская ладонь, разглаживающая складки. Извернувшись буравчиком, чтобы видеть открытое и полное искренней заботы женское лицо, он не стал ничего говорить. Толку? Только зря расстраивать.              Положившая ему руку на впалый живот госпожа Синь смешливо почухала его, отчего Шэнь Цзю свернулся клубком, глядя снизу вверх с невольным недовольством на спросившую его женщину, что попыталась его развеселить:        «Тебе говорили, что ты похож на кота».              На сей раз чуть было не надувшийся от обиды Шэнь Цзю нехотя признался: — Пару раз.              Постоянно.              Улыбнувшись было при виде его на миг просветлевшего лица, погрустневшая госпожа Синь убрала руку:        «Ты так вырос за год. Стал ещё более серьёзным».        — Вы это по накрашенным глазам поняли? — насупился Шэнь Цзю, думая, что его держат за дурака, но госпожа Синь ответила:        «У тебя усталый взгляд, полный забот. Такого не бывает у детей, и прошлым летом ты смотрел вокруг куда более открыто и беспечно. Ты никогда не казался ребёнком, всегда сталкивался с трудностями, но сейчас… Эта глупая старуха вряд ли сможет помочь тебе с твоими делами. Я спрашивала, как ты, и Цинфан говорил, что ты очень повзрослел за последние полгода и теперь постоянно занят, постоянно решаешь сложные вопросы».              Балду он гоняет и людям жить мешает, вот что сказать следовало.              И раз госпожа Синь упоминала Му Цинфана, говорила о нём с такой теплотой, Шэнь Цзю не зря позволил себе остаться в этом доме на ночь, пусть совершенно и не ожидал, что так получится. Некрасиво. Его никто не приглашал, а он завалился, ещё и не пойми с кем, уснул на первой же кровати и посреди ночи своим шумом поднял. Жаль только, что Му Цинфана не встретил… Он знал, что тот бывает в Кантоне в эти дни, знал, что Му Цинфан поглощён своей личной жизнью, — и Шэнь Цзю был за него рад! Правда!!! Он не врёт… Он был искренне рад, что у Му Цинфана всё складывается хорошо, что он налаживает отношения с госпожой Синь, искренне расстраивался его плохим отношениям с Ло Бинхэ!..              Просто он хотел поговорить. Извиниться. Загладить вину делом.              Госпожа Синь смотрела на его опечаленное лицо с беспокойством; уже хотевший было уверить, что всё в порядке, Шэнь Цзю не сумел заставить себя открыть рот. В детстве, выпрашивая и вымаливая деньги и еду у сердобольных прохожих, он научился прикидываться несчастным, но притворяться счастливым было выше его сил.              И всё же сейчас Шэнь Цзю был счастлив. Рядом с госпожой Синь… спокойно. Всегда. Абсолютно все опасения ушли, напряжение схлынуло и хотелось с облегчением заснуть.              Вместо этого севший Шэнь Цзю подтянул к груди колени, уткнулся в них носом. Глубоко дыша, он не сдержался, в сумраке ночи, выводящей на искренность, признался в недолжном! В том, о чём у него не спрашивали:        — Я устал. Я очень… очень сильно устал.              От того, что за последние дни узнал о родителях. От поступков Хэ Сина. От поведения Ци-гэ. От предложения брака с Лю Цингэ. От угрозы быть проданным в рабство худшему человеку из существующих. От того, что ему грозит. От подкравшейся со всех сторон опасности, что пила силы, от незнания, которое продолжало его окружать, от грядущих забот, задач, собственной учёбы и чужих занятий, от отвратного здоровья и такого же золотого ядра, от страха за Инъин, за неясность будущего, он!..              Ай, да что он ноет?!              Ноет и ноет! Как маленький.              У всех есть дела и заботы, у всех есть проблемы. Не он один страдает. Кому вообще в жизни легко, а он что?! Распустил сопли, размяк, только и делает, что истерики закатывает, слёзы размазывает, причитает о своей горькой судьбинушке, ещё и на других свалить хочет — кому его проблемы нужны?!              Зачем? Вот зачем он вообще начал жаловаться госпоже Синь? Зачем её потревожил? Молчать нужно было. Молчать в тряпку, а не валить с больной головы на здоровую!              Шэнь Цзю порвался было встать, уйти!..              Понурых плеч мягко коснулись женские руки.              С пониманием и сопереживанием, с бесконечным терпением и тем самым материнским утешением, что люто завидующий Шэнь Цзю видел по отношению к другим детям, Синь Янму обняла его и, стоило лишь уткнуться носом в её плечо, начала медленно гладить по спине.              Шэнь Цзю смежил веки.              Ему хотелось так провести целую вечность.              Он вспоминал их с госпожой Синь ночной разговор в прошлый раз, как она гладила его по голове и плечам, как он плакал в подушку от глубины чувств, думая о том, что родная мать бросила его!              Шэнь Цзю не знал, сколько времени Синь Янму баюкала его в тишине и мягком свете фонариков, но, когда он решился взглянуть на неё сквозь ресницы, её рука опустилась на лоб, мягко гладя и чуть касаясь волос.        «Бедный ты ребёнок. Зачем себя так изводить».              Чей ребёнок?.. — прикрыл Шэнь Цзю веки, признался в страшном:        — Я узнал, кем была моя мама.       «Она — не вы», — так и норовило сорваться с дрожащих губ.              Глаза смотрели на женское лицо. Жадно. Неотрывно. Ловили реакцию, но вместо ожидаемых расспросов или попытки вывернуться из его дрожащих от сладкой и болезненной радости объятий, вместо укора, вместо досады во взгляде, вместо того, чтобы получить в ответ: «Что ж ты тогда ко мне лезешь?» или «Не стыдно чужую женщину как мать родную привечать?», он увидел совершенно иное:        «Я уверена, она была чудесной женщиной. И она очень-очень сильно тебя любила».              Почему?..              Почему вы так говорите?              Ударьте его! Посмейтесь над ним! Используйте, предайте, продайте!!! Хоть что-нибудь… Сделайте хоть что-нибудь привычное, понятное и ожидаемое. Человечное.              Почему вместо того, чтобы уйти прочь, развеяться чудным сном, вместо того, чтобы втоптать душу в грязь, как делали все вокруг, госпожа Синь продолжила медленно и плавно качать его из стороны в сторону, гладя по затылку и касаясь губами макушки. В носу щипало. Глаза горели, и он, то и дело смаргивая наворачивавшееся слёзы, Шэнь Цзю прислонялся лбом к женскому плечу, и, зажмурившись, шепнул:        — За что любят детей?              За ум? За таланты? За то будущее, что они могут обеспечить? За покладистость? За здоровье? Почему от него отказались и родители, пожелав ему слуха и умерев за то, почему бросил Ци-гэ, почему выгнал Му Цинфан?              Какую ошибку он совершил?              Как ему не допустить её впредь и не лишиться госпожи Синь?..              Он моляще смотрел на неё и видел настоящей — с уставшим взглядом, с тонкими морщинками у уголков глаз и вокруг губ, с золотящейся от загара кожей, волосами, убранными в простую толстую косу, где блестели редкие седые нити, он видел её сухие и потрескавшиеся от воды и чистящих растворов и вальков руки, но Синь Янму всё равно была красивой. В его глазах она была самой красивой на свете — красивее И Чжили и княжны Саният, всех бессмертных красавиц, всех женщин, что были и будут рождены в этом мире!              Красота её была необычайна — подобна огню в очаге, который не имеет постоянной формы, но излучает свет, позволяя видеть красоту всех вещей вокруг.        — Каким нужно быть… чтобы тебя любили? — желал он знать ответ, чтобы не совершить ошибки. — Насколько идеальным? — на что ему мягко и уверенно ответили, стерев со щеки солёную влагу:        «Детей не любят за то, что они идеальны, А-Цзю. Пойми, родители не продают свою любовь детям, ребёнка любят просто так — не за что-то конкретное, а за сам факт его существования».       Сяо Цзю зло отстранился.       Так нечестно. Нечестно!              Почему его не любили за то, что он просто есть, почему он всю жизнь был обязан доказывать своё право на чужую любовь, покупать её, выслуживать, почему?!.. Что за глупости ему говорили: «Ты не должен быть лучшим. Ты просто… должен быть таким, какой есть. И, поверь, господин Му думает так же».       Какой есть?       Зачем он кому-то нужен таким, какой есть? Он для этого слишком далёк от идеала, и Му Цинфан едва ли с этим поспорит. Чтобы быть ценимым, нужно быть лучшим — хотя бы среди окружающих. Только так тебя высоко оценят.       Сяо Цзю всю жизнь стремился быть достаточно ценным, чтобы его не отдали за медяк первому встречному, потом, чтобы не продали на убой рабовладельцу-зверю, достаточно ценным, чтобы его меньше били и чаще позволяли работать головой, а не руками, достаточно ценным, чтобы заметили в школе и на фронте!       Он становился лучше, чтобы стоить дороже!       За дорогими вещами лучше следят и не растрачивают на мелочи, не ломают по прихоти и неосторожности.       Он хотел объяснить, пытался: — Дети нужны для чего-то, — утверждал он, не совсем на самом деле зная, зачем люди заводят детей. — Те должны хотя бы соответствовать ожиданиям! Хотя бы обеспечить родителей в старости, — вновь вспомнил Шэнь Цзю о Му Цинфане.       Серьёзно глядя на него, госпожа Синь спросила: «Раз так, то что человек делает ради своих детей — это расчёт или любовь». — Любовь? — опасливо предположил сяо Цзю, не будучи уверенным в верности своего варианта ответа, но согласно кивнувшая госпожа Синь спросила в ответ: «Тогда зачем ожидать от своих действий выгоду для себя. Расчёт на будущую прибыль свойственен торговле, а не любви».       И что же это тогда получается — ребёнок не обязан отплачивать родителям за их любовь? Прямо спросив об этом госпожу Синь, Шэнь Цзю увидел покачивание головой, но продолжил непонятливо смотреть вниз.       В его рабском рассудке, рассудке человека, с самых малых лет и по сей день бывшего товаром, даже когда речь заходила о семье, никак не укладывалась мысль, что детей можно воспитывать, не ожидая того, что они отплатят.       Это казалось диким.       Зачем ты нужен, если ты не приносишь пользу ни сейчас, ни потом. Какой от тебя прок? Если нет прока, ты бесполезен, а если ты бесполезен, то смысл в твоём существовании? Именно поэтому нужно быть достаточно качественным, чтобы хотя бы сохранить жизнь.       Кажется осторожно подбирая слова, словно читающая его мысли и выглядящая встревоженной госпожа Синь произнесла: «Я не говорю, что дети должны бросить своих родителей в старости. Нет. Но и ухаживать они должны из чувства любви. Возможно, из благодарности. Но не из чувства долга. Вернуть долг, расплатиться и отблагодарить — это всё разные вещи. Главное, что поступки детей и близких — это их личное дело. А когда от нас не зависят результаты поступков, тогда зачем привязываться к нашим ожиданиям от них».       Не готовый согласиться с этим Шэнь Цзю сидел, растерянный, не знающий, как доказать свою точку зрения, ощущающий лишь возрастающее напряжение, когда внезапно вспомнил, сознался в своём преступлении:        — Мне некого благодарить. Родители погибли из-за меня. Они искали… лекарство, — выдавил он слово из себя по звукам и для ясности неловко покрутил рукой около бесполезного уха.              Губы шевельнулись.              Сяо Цзю неловко сел, отстраняясь от той, кого не хотел пятнать своей грязью, гнилью и болью. Заражать уродством. Чью любовь он хотел украсть, забрать себе, выпросить, выскулить!              Даже Ци-гэ… Даже он в детстве испытывал за него неловкость. Косился со стыдом. Отводил взгляд. Наверняка хотел отойти и притвориться, что не знает.        — Они знали, каким я рожусь, и не хотели… чтобы я был таким. Убогим, — сорвалось с губ осмысленное.       Да и кто захотел бы? Кто мечтает о больном ребёнке? Кто желает возиться с неизлечимым калекой? Кому нужна эта возня то с кашлем, то с сердцем, то с переломами, то ещё с чем — даже Му Цинфан не выдержал.       Если бы не надежда предотвратить его глухоту, родители сидели бы в Янчжоу и были бы живы. Если бы не это, его жизнь была бы легче. Счастливей. Насколько счастливей Шэнь Цзю был бы, обладай слухом! Скольких бед избежал бы! Разве нет?..              Жалея, что поднял эту тему с той, кому его проблемы были не нужны, он взял в руки веер, потянул рисовую бумагу в разные стороны; та начала расходиться неровными волокнами. Тугое нажатие с двух концов — и одна планка ощерилась щепками.              Как звучит ломающееся дерево?              Рвущаяся бумага.              Как называются издаваемые ими звуки? И как давно Шэнь Цзю перестал мысленно называть то, какие звуки раздаются вокруг, — ведь ещё четыре года назад лишь это позволяло ему не сходить с ума.        — Я тоже не хочу быть таким, — внезапно признался он и заглянул госпоже Синь в глаза. Прижал к груди одеяло комом, выдавил из горла ужасное в своей искренности: — Я хочу быть… нормальным. Слышать ваш голос. И Му Цинфана. Лю Цингэ. Слышать музыку, и птиц, и дождь, — зная, что задавать подобный вопрос нужно Небесам, всё равно произнёс, кажется, одними лишь трясущимися губами, не озвучивая: — Почему?.. Почему я родился таким? Я не хочу… Я больше не хочу…              Никогда прежде он не испытывал такого рьяного желания обрести слух — ни когда сидел перед музыкантами, ни когда учился игре на цине, ни когда к нему обращались со словами, ни когда ему кричали о близкой опасности! Никогда он не желал слышать, как после этой ночи, когда он во сне вновь стал глухим и лишился понимания мира.              Взяв его мокрое лицо в ладони, госпожа Синь провела большим пальцем под глазом, стирая скопившиеся слёзы, что заслоняли зрение:        «Что за слова. Тебе не нужен был слух, чтобы услышать, как останавливается моё сердце, и пожелать спасти мою жизнь. И твоей вины в смерти твоих родителей нет — они погибли, потому что любили тебя слишком сильно. Больше жизни. И, если бы они остались рядом с тобой, стали бы самими счастливыми родителями на свете, ведь у них был бы самый лучший в мире сын, о котором я не могу даже мечтать, — ты даёшь своим близким столько тепла и заботы, проявляешь столько чуткости и сострадания, сколько не оставляешь себе самому. Скажи мне лучше: почему ты так не любишь себя».              Сяо Цзю было нечего сказать.              Он… Любил себя.              Любил как дорогую вещь, обладающую полезными качествами, которые можно было обменять на удобства.              В то же время он совершенно не представлял, как можно любить его, — с человеком должно было быть что-то не так, если он на самом деле испытывал к нему чувства. Да, Шэнь Цзю, несомненно, умел ловко носить маски, из-за чего сумел вызвать интерес Лю Цингэ, но будет вполне ожидаемо, если вскоре тот сам пожалеет о своём решении.               Шэнь Цзю всегда считал себя ужасным эгоистом и конченым человеком, — он ставил себя, свой комфорт и свои интересы превыше всего остального, потому что никому больше не было дела ни до него, ни до его удобства, ни до желаний, — Ян Синми всё это верно говорил. Сама жизнь это доказывала из раза в раз.              И даже сейчас… Даже сейчас, выводя госпожу Синь на откровенность и вынуждая утешать себя, Шэнь Цзю чувствовал лишь стыд и ноюще-режущую боль. Зачем он вообще начал жаловаться? Зачем лезет к чужому человеку и выслушивает ласку, но… Не мог он больше без тёплого слова! Не мог слышать в свой адрес одни угрозы, ругань и нотации. Не мог!              Когда он открыл глаза вновь, их в комнате было трое.              Около двери с фонарём стоял Му Цинфан.              В привычном песочном дасюшэне, как прежде, но старше. Старше… Повернувшись к нему, госпожа Синь хотела было встать, но не смогла: никак не способный выдохнуть Шэнь Цзю невольно держал её за рукав.              Откуда?.. Почему?              Губы разъехались в пародии на улыбку, в судорожном:        — Я не хотел, не хотел…              Мир стал темнее — это в глазах потемнело. Чувствуя грохот собственного сорвавшегося на бег сердца, Шэнь Цзю с трудом понимал в тот миг, что вообще происходит: всё казалось нереальным, всё казалось сном, он себя собой не ощущал, словно отдельно от тела душа находилась, когда подошедший к самой кровати Му Цинфан шевелил губами, что-то говорил, говорил, сел рядом, и госпожа Синь что-то добавляла, а Шэнь Цзю чувствовал, что его окоченевшее тело не дрожало — оно было напряжено, словно туго натянутая струна. Коснись — и тотчас порвется!              И Му Цинфан коснулся.              Взялся за трясущуюся ледяную руку, считая пульс.              Струна лопнула. Ударила по пальцам, взвилась в воздух!..        — Я… Не тебя, не хотел обидеть, нисколько! С золотым ядром, со стимуляторами, я не хотел навредить, оскорбить, никогда! Нет! — вцепился он в руки Му Цинфана!              Он не мог больше! Он ведь не железный, не каменный! И если не сейчас он скажет это, то когда?! Когда наберётся сил?! Не выдерживая, правда не выдерживая повторения самых страшных своих кошмаров, такой малости, такой тяжести, он полубезумно хватался за потерявшегося Му Цинфана, мотал головой, так что волосы липли ко лбу.              Эта ночь вместе с последними днями заскребла, разбередила изодранную душу, поднимая из мрачных провалов её всё новые пласты горечи и боли! Каким же всё оказалось обжигающим и мучительным, каким ранящим, — а он-то думал, что всё позабыто, а если не так, то схоронено в таких тайниках, в каких он признается лишь на суде Яньло-вана, когда каждому воздастся по мукам его!              Му Цинфан что-то тоже пытался сказать, но Шэнь Цзю не разбирал слов, дрожал от чувств, от перенапряжения и того, что в один миг худшее, поистине худшее событие за насыщенные последние годы!..              Две ладони обхватили его лицо. Заставили замереть. Посмотреть прямо в тёмно-серые глаза напротив, обычно такие спокойные, но сейчас полные тревоги и горечи. Шэнь Цзю не понимал: может, это тоже сон Мэнмо?.. Иначе почему он видит подобные слова, с чего вдруг госпожа Синь обратилась к Му Цинфану со словами укора: «Не тяни. Видишь ведь, в каком он состоянии», — и Му Цинфан правда попытался его успокоить словами:        «Тише. Тише… Я понимаю, что ты не хотел меня обидеть. Теперь понимаю. Я много думал о произошедшем тогда, А-Цзю. О твоём поступке. О своей реакции. О ситуации, в которой ты находился. О своём долге перед тобой».        — У тебя передо мной никогда не было долга… — с подлинным страхом произнёс он, оказавшись перебитым:        «Был. Появился. Я стал должен тебе в тот самый миг, когда посмотрел на тебя не как на пациента, а как на дорогого мне человека. Когда посмотрел на тебя как на собственного ребёнка. А-Цзю, я знаю, что невыносимо затянул с этими словами, но пусть они будут сказаны с опозданием, чем останутся в мыслях».              Молча хлопающий ресницами Шэнь Цзю словно окончательно перестал понимать происходящее.              Он видел.              Видел, что ему говорили.              И не верил глазам.        «Я знаю, насколько это внезапно, но всё слишком затянулось, так не должно было произойти. Я не должен был так долго молчать. Я очень хочу вернуть всё как было, и если ты…»              Шэнь Цзю замотал головой — нет, не отказываясь!..              Му Цинфан медленно отнял руки от его лица, а Шэнь Цзю не мог молчать, не мог и не хотел! Не хотел утаивать! Казалось, если Му Цинфан сейчас простит его, не узнав о тех гнилых мыслишках, что бродят в голове, о той гнуси, что сподвигла его помочь, Шэнь Цзю сам не простит себя. Поэтому: губы снова растягиваются словно в улыбке, а затем округляются, чтобы вновь улыбнуться и так дважды, к концу короткой фразы обратившись из улыбки в её пародию:        — Я хотел купить твоё прощение. Сейчас. Только поэтому ты здесь.              Чуть сведя брови, не понявший его Му Цинфан, кажется неверно трактовавший его прежний отказ, взглянул было на присевшую рядышком на стул госпожу Синь, которая ободряюще кивнула, и, вновь переведя взгляд на Шэнь Цзю, уточнил:        «Ты имел ввиду "заслужить" прощение».              Шэнь Цзю мотнул головой.        — Купить.              Он и правда последний урод… мразь настоящая, но молчать об этом не было никаких сил. И выглядящий растерянным Му Цинфан был слишком добрым, слишком непонятливым, слишком не таким, как остальные, считая:        «Тебе не нужно покупать моё прощение. И пытаться заслужить его не было нужно, даже если бы ты попробовал. Не думай об этом».       Не думать? Поверить тем наивным словам Синь Янму о том, что дети нужны просто так? Ценны своим существованием?       Возможно. Вполне — когда речь идёт о родных детях, а не о таких, как он, влезших под кожу, как чесоточный клещ. Уж лучше сразу, сразу же сказать:        — Я буду лучше, я буду самым лучшим, я!.. — глотнул Шэнь Цзю воздуха, чувствуя, как печёт в голове и слова теряются, теряют смысл. — Я постараюсь, я расплачусь за каждую ошибку!.. — и почувствовал чужую ладонь на своей руке, поднял взгляд на Му Цинфана, посчитавшего:        «Не нужно ни за что расплачиваться. Достаточно. Ты уже слишком многим заплатил за тот свой поступок. У тебя дикие глаза, ты перевозбудился, накрутил себя и сейчас по потолку начнёшь бегать. И не обижайся на мои слова».              Сяо Цзю вспыхнул! Да не обижается он, чай не ребёнок!        «Давай ты правда сейчас поспишь, и завтра с утра мы поговорим. Скажи лучше, как себя чувствуешь».              Уголок губ дёрнулся от желания усмехнуться: как-как? Как обычно. Средняя степень хреновости, — но при мысли об этом губы Шэнь Цзю склеились. Он бы чувствовал себя намного лучше, не соври Му Цинфану о стимуляторах.              Тем более что из-за всех последних событий он совсем забросил физические тренировки и невольно занимался лишь верховой ездой — она, конечно, тоже полезна, но лучше бы он фехтовать тренировался, как приличный заклинатель, и вообще… погрузившись в эти свои мысли, он и не сразу заметил, что его запястья еле ощутимо касаются два пальца. Му Цинфан, видимо, устал ждать его ответа и решил проверить всё сам. Шэнь Цзю читать пульс не умел, пускай и знал по верхам «Трактат о внутреннем». Оставалось лишь через некоторое время аккуратно спросить, маскируя страх под шутку:        — Что слышно?              Не сдержавший бледной улыбки Му Цинфан нахмурился было на один миг, но вскоре лицо его просветлело и он поднял взгляд спокойных глаз на него, как не смотрел уже больше полугода:        «Сейчас весна, пульс у тебя поверхностный, как и надо, напоминает Движение рыбы, плывущей в волнах. Тонкий, как волос, и ощущается не слишком глубоко — значит, что субстанция инь ярко выражена и действует в гармонии. Это всё хорошо. В то же время удары резкие и твёрдые, а глаза у тебя красные. Прежде такого не было».        — Что это значит? — не совсем понял, в чём дело, Шэнь Цзю.              Му Цинфан недолго помолчал, держа пальцы на сгибе его запястья, то ли читая пульс дальше, то ли просто думая над ответом.        «Нарушение проходимости сердца — думаю, это последствие перенесённого зимой приступа. Я тогда уже говорил, из-за него у тебя могут возникать головокружения, внезапная слабость вплоть до обморока, боль за грудиной и даже перебои в работе сердца или его замирание».              Приложившая руку к губам госпожа Синь выглядела искренне напуганной. Заметив её реакцию, Му Цинфан попытался смягчить слова, легонько ударяя съёжившегося Шэнь Цзю костяшкой согнутого пальца по лбу:        «Ещё одной причиной может являться чрезмерная задумчивость, которая приводит к опустошению сердца, и именно в этот момент организм наиболее уязвим для воздействия патогенных факторов».        — И что делать?        «Меньше думать», — сказал Му Цинфан то ли всерьёз, то ли с иронией, вынудив никак не способного поверить, что они снова так легко общаются, Шэнь Цзю изогнуть бровь.              Скажет тоже.              Может, ему ещё здоровый образ жизни вести, соблюдать гигиену сна, а заодно с ним предписанную диету? Или зарядку по утрам делать?              Неловко похлопав его по руке и отпустив ту, не хуже него осознающий бессмысленность подобной рекомендации Му Цинфан подвёл итог словами:        «Главное, пульс перестал быть шероховатым, а значит, сейчас тебя не должны беспокоить боли в сердце, и пускай пульс резкий, он не частый, а значит, жар на сердце не должен давить. Всё остальное тоже в порядке. У тебя просто усталость — нужно ещё поспать, потом хорошенько позавтракать и провести спокойный день на свежем воздухе». — А лорд Ван?.. «Я уведомил его в том, что ты покинул школу в связи с моим делом. Тебя отругают за то, что ты никого не предупредил о своём уходе, но за самовольное оставление школы никакого наказания не последует. Не переживай. Сегодня выходной, я договорился с лордом Ваном, что ты вернёшься ближе к ночи и приступишь к делам с начала декады завтра утром. Для всех остальных ты отправился на ночную охоту за редким демоном, о котором тебе написали, и ты, горя любопытством, решил его выследить». — Больше похоже на поведение Лю Цингэ, — хмыкнул Шэнь Цзю и подтянул одеяло ближе.       Кстати о Лю Цингэ… «Вот он сейчас как раз по моей просьбе и ищет демона», — ответил на его неозвученный вопрос Му Цинфан. — «Постарайся по возвращении в школу изобразить энтузиазм».       «Тут как раз неподалёку Мэнмо отирается, вот уж редкая добыча», — хотел было сказать Шэнь Цзю, но вместо этих слов рот растянулся в зевке. Заметивший это Му Цинфан поднялся с места. «Ложись лучше, поспи. Встанешь и поговорим на свежую голову, хорошо».       Не заметив реакции на свои слова, вошедший в амплуа целителя Му Цинфан уже резче велел: «Быстро под одеяло».              Ну!.. Ну вот как так-то?              Он взрослый, самостоятельный мужчина, а не дитё малое, насупленно думал Шэнь Цзю, заползая под оное одеяло и сопя от того, что Му Цинфан решил укутать его холодные босые пятки; ему всё это не нужно, вот вообще, нисколечко. Он и сырое зерно напополам с песком грыз, и кровавый кашель подножными травами лечил, и столько раз ему кости ломали — срастались, и обваривали — кожа нарастала, и вообще он один выживал, а ничего! Выжил. Цел остался. Поэтому не нужно с ним нянькаться. И на земле он накануне зимы спал, пускай сейчас свежее бельё, тонко пахнущее лепестками цветов, приятно царапало кожу — ему это вот вообще не нужно и не нравится… Ни капельки. Вот. Да.              Сухая от воды и моющих средств рука госпожи Синь опустилась на голову, и все возмущённые мысли испарились, словно облачка в солнечный день. У неё были самые нежные руки на свете… Самые ласковые! Нос снова защекотало, и глазам стало жарко-жарко.              Будучи воспитанным в боли и принуждении, сяо Цзю смущался счастью.              Он, совсем как ребёнок малый, принялся тереть глаза, чтобы позорно не расплакаться в очередной раз за день. Ласка по отношению к себе заставляла его плакать даже чаще и сильнее, чем угрозы и побои.              Уже приоткрывшийся было рот почти пролепетал:        — Вы не будете против… против, что я завтра у вас отдохну? — со смесью беспокойства, абсурдной, самой настоящей детской радости скосил он взгляд, утопая головой в подушке и беспокойно сопя. Наблюдал за словами Синь Янму:        «Конечно отдыхай, я только рада буду. Что бы ты хотел на завтрак».              Сяо Цзю чуть-чуть помотал головой.              Ничего. Он не хочет отягощать госпожу Синь своими прихотями, это Му Цинфану всё неймётся.        «Может, суп из черепахи или моллюсков».        — Я… не ем морепродукты, — через силу произнёс он, с трудом выбирая между чужим удобством и собственной тошнотой при одном только взгляде на все склизкие продукты и особенно дары моря. — И маринованные овощи не очень… не люблю. И жареное. Жирное. Особенно жирное мясо. И ягоды.              Звучит так, как будто он зажрался. Нужно есть, что дадут, но толку, если наизнанку вывернет? Вот и приходилось со стыдом слушать заботливое:        «А что ты бы поел».        — Рис? — мяукнул сяо Цзю, быстро выбрав самый ходовой и простой в приготовлении продукт.              Затушивший один из фонариков Му Цинфан, кажется, уже хотел ему что-то высказать по поводу: «Молодому организму нужно мясо» или «Нельзя питаться одним рисом, солёными овощами и парной рыбой», но госпожа Синь легко согласилась:        «Я сварю рисовую кашу».              Шэнь Цзю оставалось лишь мелко закивать и наблюдать за словами:        «Закрывай глазки. Ты проснёшься, и всё будет хорошо».              И он поверил. Закрыл глаза, расслабил плечи, чувствуя, как его мягко и ласково гладят по голове, по плечу… тело мякло, и сяо Цзю провалился в мыльную пену, как в пух, играя среди радужных пузырей и взмывая на одном из них к самим небесам!..              Не пойми во сколько проснувшись и не найдя в комнате свёрнутого пространства окно, чтобы по положению солнца понять время, ёжащийся от утренней мерзлявости Шэнь Цзю долго лежал в постели, не понимая, что видел во сне, а что наяву. Неужели он и правда поговорил с Му Цинфаном? Неужели он снова, они снова могут общаться? Может, не так, как прежде, но всё же!.. И тот разговор с госпожой Синь о детях, как же теперь за него стыдно! Ночь призывала к откровенности, и Шэнь Цзю ей поддался.       С этими мыслями он спустил ноги на пол, но сапог не нашёл. И носков тоже. И хуфу не было — только халат висел рядышком на стуле, так что одевшийся в плотный шёлк Шэнь Цзю завязал волосы узлом, снова закутался в одеяло и в таком виде выполз из спальни, толкнув дверь за собой голой пяткой. Нужно было поговорить с Му Цинфаном, и с Лю Цингэ стоило бы.              Вместо них нашедшийся на кухне и быстро шинкующий капусту Ло Бинхэ его увидел ещё из коридора и, распахнув свои сияющие глаза, удивлённо спросил, стоило войти:        «Гэгэ, а почему ты не в школе».        — Я прогуливаю уроки, — честно признался Шэнь Цзю и, не найдя никого из взрослых взглядом, заполз в широкое кресло с ногами, поджимая босые и холодные ступни под себя, свивая из одеяла гнездо и сонливо мигая.              На кухне пахло теплом и сытым благополучием. — А где мама и Му Цинфан? — уточнил он у ребёнка, на что увидел надутые губы, но позже и ответ: «Они ушли к палатке Цяньцао. Сказали тебя не будить, готовить обед и, если вернётся этот твой Лю Цингэ, не задирать его».       Дельные советы, ничего не скажешь.              Порвавшийся было положить ему завтрак Ло Бинхэ был остановлен категоричным:        — Я сам положу, — нехотя поднялся с нагретого места Шэнь Цзю и, забирая у расстроившегося мальчишки тарелку, пояснил: — Я знаю, сколько ем.              Подойдя к указанному пальцем чугунку, он нашёл томлёную рисовую кашу. Принюхавшись, Шэнь Цзю сразу определил: имбиря и зелёного лука нет. Хорошо.              Плюхнув себе целую ложку в тарелку, он сел за резной стол и, взяв палочки, положил рис себе в рот, ни о чём не подозревая, а зря: на языке разлилась сахарная сладость, лёгкая кислинка, а зубы, приятно увязнув в каше, легко разломили мягкий орех.              Со столь редко накатывающим на него наслаждением жуя и расковыряв кашу в тарелке, он увидел причину сочетания вкусов: среди распаренных рисовых зёрнышек, сваренных по-индийски с молоком и маслом, проглядывали бежевые кедровые орешки и бледно-жёлтые цукаты. Тёмно-красный барбарис давал приятную кислинку и перебивал сладость сухофруктов. Устроившийся напротив Ло Бинхэ всё выпытывал у него, что снилось, но наслаждающийся вкуснейшим завтраком Шэнь Цзю отчасти соврал, сказав, что ему снилось море — море и правда было. На море в своей жизни Шэнь Цзю нагляделся до тошнотиков. Сейчас же, трафя вкусовым сосочкам, Шэнь Цзю сам не заметил, как всё доел и остановился, лишь когда трижды подряд скребанул палочками по дну.              Огляделся. В кухне никого не было: не сумевший его разговорить Бинхэ какое-то время на него пялился, подперев щёку, а потом спохватился и убежал.              На носочках поднявшись и спустив одеяло на кресло, подошедший к печи Шэнь Цзю смущённо заглянул в котелок с кашей. Ещё пуще разварившаяся, она манила тёплым и сладковатым запахом. Может, ещё кто-то не завтракал? Хотя вроде нет, на дне оставалось всего ничего — разве что трёхлетке повозить по тарелке.              Зачерпнув прямо из чугунка, Шэнь Цзю уже поднёс кашу ко рту, когда увидел на стене движущиеся тени.              Медленно-медленно повернувшись и хлопнув ресницами, он также плавно убрал черпак от полного рта, хотел было сказать!..              И закрыл наполненный кашей рот рукой.              Со смехом в глазах глядящий на него Му Цинфан укорил:        «Сел бы лучше за стол и поел спокойно».              Проглотив кашу комом, закашлявшийся Шэнь Цзю заслужил на сей раз неодобрительный взгляд и замахал руками, накрыл чугунок глиняной крышкой, когда в кухню вошла госпожа Синь — в белой безрукавке поверх зелёной блузки и новом синем жуцюне в мелкий цветочек из ткани крысы-саламандры и пера феникса, что очищается огнём. Шэнь Цзю оставил три рулона этой ткани на крыльце поместья Акации в канун Нового года и ещё забаву для Ло Бинхэ.       Увидев сейчас Шэнь Цзю, застигнутого, словно вора, поправлявшая было после улицы причёску-тучу Синь Янму неожиданно обрадовалась:        «Ты решил кашу доесть, как здорово. Там осталось ни туда, ни сюда — а так я хоть котелок домою и на обед в нём рыбу отварю, не придется думать, куда кашу убирать и перекладывать».        — Я помою, — тут же решил Шэнь Цзю, не желая утруждать госпожу Синь ещё и грязной посудой, словно она тут служанка и должна всех обслуживать.              Понявшая всё немного не так, вернее понявшая всё так, но заметившая одну важную деталь Синь Янму уточнила:        «А каша».        — Доем, — всерьёз заявил Шэнь Цзю, чувствуя за собой обязанность освободить котёл.              Под потрясённым взглядом Му Цинфана он поскрёб по стенкам, не желая оставлять ни одной рисинки, сел за стол с полной тарелкой, в которой каши неожиданно оказалось даже больше, чем он в первый раз себе накладывал, но отступать было поздно. Привлеча его движением руки, Му Цинфан выслушал всё то, что Шэнь Цзю вчера вечером уже рассказывал Синь Янму, задал здравые вопросы, а потом…

Отдыхай.

Мы ещё ненадолго пойдём в город.

      И уже не жестами, а губами добавил: «Нужно собрать документы, которые ты упомянул. Если ты прав, скоро всё окончательно наладится. К обеду вернёмся».       Кивнувшая госпожа Синь вернулась как раз с какими-то свитками и, вытолкав улыбающегося Му Цинфана из кухни, добавила уже на выходе: «А-Цзю, ты остаёшься за старшего».              Оторопело кивнув, Шэнь Цзю вскоре вновь остался один на кухне и, едва веря в происходящее, взял палочки в руку. Когда тарелка опустела, а живот едва не надулся пузырём от полной тарелки каши, он отвалился к стене, чувствуя себя не то самым счастливым человеком на свете, не то объевшейся свиньёй. Под руку сунулась вихрастая макушка.              Со вздохом Шэнь Цзю положил на неё ладонь.              Ло Бинхэ замер. Вскинул на миг голову, как и прежде чёрными, сверкающими, слишком умными глазами нашёл задумчивый взгляд Шэнь Цзю!.. И обмяк, словно из его тела вытащили все кости. Распластался живым одеялом по коленям, обвил ноги руками, щекой к бедру прижался, позволяя свои волосы гладить да обводя неловкими детскими пальцами вышивку на его халате.              Мягкие волосы… Пушистые и шелковистые. Откинувшись к стене, бездумно улыбающийся Шэнь Цзю закрыл глаза, продолжая легковесно водить по шелковистым волосам, порой закапываясь в густые пряди, почёсывая и нажимая пальцами на кожу головы, отчего по детскому телу в его ногах пробегала дрожь.              Нельзя собак к рукам приручать. Домашних можно, а охотничьих для самого себя опасно. Из полудемона такой себе домашний шпиц. Вот ещё задачка… Как привести полудемона в Цанцюн? Му Цинфан что-то придумал?              Пару раз чуть было не дернув чужие запутанные прядки, Шэнь Цзю велел:        — Вставай, — но ему в ответ отрицательно потёрлись щекой о бедро.              Что ты будешь делать.        — Поднимайся, давай, — повторил Шэнь Цзю и шевельнул ногой. Начал окончательно вылезать из одеяла. — Я тебя расчешу — одни колтуны на голове. Где твой гребень?              Ло Бинхэ нехотя отнял лицо, но куда охотнее потащил его в свою комнату. В той, просторной и светлой, стоял тяжёлый, тухлый и хладный демонический дух, для заклинателей практически смрад, и всё было завалено «трофеями»: обломками мечей, копий и стрел, блестящими рогами и острыми клыками. На столе среди устроивших жестокое побоище резных лаковых солдатиков, подаренных как раз Шэнь Цзю на Новый год, нашёлся гребень, но оказался слишком частым, и пришлось нехотя брать один из своих, спрятанных в мешочке-цянькунь на поясе.              Усадив Бинхэ на стул, Шэнь Цзю потянулся к флакончику с маслом и капнул себе немного на руки. Чуть размазал по подушечкам пальцев и, подхватывая спутанные пряди, снизу вверх аккуратно распутывал волосинки. Это расслабляло. Успокаивало словно медитация, только шанса навредить самому себе не было. Один только раз он зацепился за что-то и вытащил из-под ворота детской одежды подвеску нефритовой Гуаньинь. «Мамин подарок», — счастливо улыбаясь, похвастался ребёнок, и серьёзно кивнувший Шэнь Цзю предложил: — Нужна цепочка. Зачарованная. Чтоб точно не потерять, а, случись что, легко найти.       Нужно будет сегодня поискать такую на рынке, а то потом времени не найдётся.       По комнате плыл аромат спелой мякоти персиков и абрикосов — запах ранней осени. Шэнь Цзю не знал, сколько времени так неторопливо водил по чужим ставшим гладкими и блестящими волосам, но гребень стекал с них как сквозь воду, останавливаться и вновь думать о делах не хотелось, а Бинхэ и не против был. И всё же в один момент, когда руки устали, Шэнь Цзю опустил их.        — Всё.              Однако прежде, чем он успел перевязать чужие волосы лентой, Ло Бинхэ перехватил густые расчесанные пряди, уткнулся в них носом и, зажмурившись, глубоко-глубоко вдохнул!.. Медленно выдохнул. Повернулся лицом:        «Пахнут тобой».        — Конечно. Это моё масло для рук, я почти всегда им пользуюсь, — спокойно произнёс Шэнь Цзю и закупорил флакончик. Убрал в сумку. — Ленту, — велел он и, когда оная оказалась в руках, переплёл ею волосы в хвост, оставляя часть распущенными. — Свободен. Иди, гуляй.       А он пойдёт обратно хоть немного валяться в постель и ждать Му Цинфана: им ещё было что обсудить. Как минимум то, что кое-кто уже год как является дедушкой, а скоро станет тестем.