Беззвучный режим

      Энергия инь волнами расходилась по меридианам, накатывала подобно волнам на берег моря в прилив и, увлажняя его, дарила столь желанную и необходимую после перенесённого проклятия энергию, силу и молодость.       Собственное тело давно перестало вызывать отвращение, хотя привыкнуть к нему Глава Цветочного дворца так и не сумел. Ни к дряблой коже, что местами покрылась неровными коричневыми пятнами, ни к кислому запаху, ни ко множеству иных бед всех стариков. К счастью, единение с бессмертными красавицами откатывало его искажённое обличье на пятнадцать-двадцать, а то и больше лет назад, позволяя, как сейчас, наблюдать за тем, как кожа становится более плотной, светлой и упругой, как на руках нарастают мышцы, зрение проясняется, а звуки становятся чётче.       Жаль, что этот эффект продлится лишь день и уже к следующей ночи лицо начнёт постепенно стекать вниз и покрываться морщинами, а к концу месяца он вновь станет подобен настолько дряхлой развалине, что показываться в подобном облике на людях было решительно невозможно и появится риск в любую ночь умереть от подлинной старости. Поэтому Глава дворца старался сближаться с девами Сяньшу или юными смертными девушками хотя бы раз в неделю или две. Сейчас, наслаждаясь мгновениями в теле словно бы пятидесяти лет, он сел на кровати и, взглянув в раскрытые женские глаза, спокойные, словно осенние воды, поднялся.       Каждая мышца играла — и это после единения с бессмертной красавицей, что стала матерью! Насколько радостней вставать с ложа, где в забытьи оставалась лежать вчерашняя девственница!       И какое же блаженство можно испытать, подминая под себя юношеское тело, переполненное чудотворной инь-ци, словно фрукт по осени — соком…       Перед внутренним взором стояли те глаза.       Прежде Глава дворца видел их на женском лице — как долго и часто он смотрел в них! Этот плавный разрез с поднимающимися вверх уголками, этот насыщенно-зелёный цвет с тонким серым ободком и нитями серебра, словно первый иней на листве, со злой рыжей каймой вокруг зрачка, когда тот сжимался до величины булавочной головки.       Эти глаза подходили к имени Шэнь Цинцю — имени Ясной осени.       Впервые оказавшись с ним лицом к лицу, Глава дворца не мог оторвать собственного взгляда от этих глаз — так как мог не узнать их?! Как мог не понять в тот же миг, от кого Шэнь Цинцю унаследовал эти чарующие глаза?       Он даже не сомневался, что восьмилетнюю дочь Инло забрала к себе Бессмертная Красавица — неужели нет?! Неужели циньская княжна угодила прямиком к братьям-разбойникам Янам? Как такое возможно? Он ведь был уверен, что это случилось много позже. Жива ли малышка Инь-Инь сегодня? Жив ли Перебежчик? Главе дворца была известна их судьба после настигшего его самого унижения с тухлой кровью скотины на поле боя — тогда он узнал, кем является жена Ян Чунбэня, и решил не только уничтожить своего обидчика, растоптать его имя и память, но и по праву отобрать его жену. Жаль, что Чжу Вэнь так и не позволил подмять эту упрямицу под себя, наслаждаясь ею в одиночку в запертом поместье среди вод и камышей. Впрочем, Главе Цветочного дворца было достаточно видеть безжизненное лицо посаженного на короткий поводок Перебежчика, мокрое от слёз, следить, как его слава мешается с грязью и помоями, как все близкие от него отворачиваются, даже названный брат и отец, — то была достойная расплата за унижение и хохот, нёсшийся Главе Цветочного дворца вслед с горных вершин.       Однако теперь оказывается, что стоило Перебежчику силой вернуть свою жену, уже готовую покончить с жизнью, как в их постыдном союзе, подобном узам зверей и птиц, родилось дитя!       Как же всё запутанно!       Как увлекательно и неожиданно!       И от этого ещё больше хочется вновь свидеться с циньским княжичем Ли — нет-нет! С молодым мастером Шэнем в… приватной обстановке.       А ещё охота взглянуть на Ван Иляна! Вот потеха! Его наверняка каждый раз коробит, когда он думает о законном имени и титуле своего ненаглядного преемника. И как вольготно устроился Ян Синми — у него в племянниках оказался возлюбленный молодого главы клана Лю, и если этот вор ослов уже не воспользовался выпавшим шансом, значит, старость взяла своё. Ему-то ждать нечего.       В первые седмицы после завершения суда, на котором оказавшийся в его руках прутняк оставлял раны на слишком хрупком юношеском теле, Глава Цветочного дворца жил в таком чувственном угаре, что, помимо потребности обладать мечом Сюя, ничто другое не интересовало его. Он едва не кусал подушку от отчаяния, воя от промедления и невозможности немедля обрести желаемое, в то время как воображение вновь и вновь вызывало всё тот же чувственный образ. В памяти воскресал тихий и надломленный голос, полные слёз глаза, в глубине которых тлело мрачное предвкушение. Эти изящные руки с длинными пальцами, созданными для музыки, но неспособными её творить, узкая талия, которую, казалось, можно было обхватить двумя руками, длинная шея, склоняющаяся под тяжестью густых волос и серёг. Болезненный излом бровей. Румянец на бледных щеках. Приоткрытые красные губы, между которыми белели зубы.       Красные пятна на белой рубашке.       Красное на белом.       Кровь на теле.       После разразившегося на праздник Фонарей скандала вокруг оскорбления его адептов в огонь желания подбросили поленьев злости и оскорблённого достоинства, а известие о близости предмета вожделения с молодым Богом Войны душило остервенелой завистью.       Накатившая похоть была беспредельна; то была чувственная жажда человека, который лишился молодости, но не желал отпускать её.       Безумное стремление не только обладать телом и сутью этого своенравного мальчишки, но и болезненное желание испытать яростное сопротивление, а затем неторопливо и с наслаждением сломить, покорить и уничтожить, производило на Главу дворца разрушающее действие. Он был готов на всё, чтобы достичь цели, и собирался, если не получится обрести Шэнь Цзю, изничтожить его, но даже в таком состоянии осознал, что к любой цели можно прийти разными путями. И он собирался избрать надёжнейший.       Итай, видя подобное омрачённое состояние, но явно не осознавая двух важнейших его причин, дозволил свидеться с Шэнь Цинцю, пока тот, стоя на коленях перед Главой Цветочного дворца, дерзко смотрел на него своими злыми глазами, шепча слова самых изысканных извинений за публично нанесённое оскорбление и избиение в праздник Фонарей. Как этот упрямый мальчишка внезапно изогнулся в пояснице, вытянулся вверх и сжал плечи, как у него округлились глаза, выражая и испуг, и потрясение, и отвращение, стоило коснуться его тела Природными письменами и оставить их на его спине.       С каким наслаждением Глава дворца дотронулся бы той кожи собственными руками! Изломал такое хрупкое тело в конце осени, когда энергия инь в нём будет полна, подобно половодным рекам…       Привыкший к затейливой прелести женских лиц, украшенных белилами и румянами, помадой, тенями и многочисленными узорами, он тогда смотрел на это бледное юношеское лицо, лишённое не только выразительной мимики, но и практически всех красок, где выделялись лишь злые зелёные глаза с розовой каймой, смотрящие на него из тени прошлого.       Лицо Шэнь Цинцю не красил день — при свете солнца оно выглядело блёкло и болезненно. Распущенные волосы, которые столь редко можно было увидеть что у мужчин, что у женщин, добавляли красок, но даже им не хватало насыщенности.       Но как дивно его украсила бы ночь! В чёрно-белых тонах эти скульптурные черты должны выглядеть волшебно.       Уловив краем глаза, как женское тело рядом с наслаждением потягивается, так что становится видно каждое рёбрышко, а затем с тихим протяжным стоном падает на постели, Глава дворца припомнил, как полвека назад здесь обитала иная бессмертная красавица, лицом на своего внука совсем не похожая. Цепи, обитые телячьей кожей, ещё лежали спящими змеями под кроватью.       Как жаль и как славно, что Шэнь Цинцю был копией матери и больше походил на своего деда, чем на бабушку. Сколь бы красива ни была Инло, не имевшая в своей внешности ни малейшего благородства, столь же и её подросшая дочь была достойна своим ликом самых величественных родов. В отца пошла — в циньского князя. Только глаза от беспородной матери и переняла, что и понятно: лишившись золотого ядра, даже от союза со смертным Инло не могла родить ребёнка похожего на себя, — зато сумела с годами оправиться и через восемь лет вновь вызвать к себе интерес Главы Цветочного дворца. К себе и уже к своей дочери.       Продев руки в рукава парчового халата и поддавшись воспоминаниям, он спросил: — Ты помнишь Инло? — но пожавшая плечами Цзюань в своей оценке была лаконична: — Сучка.       Перевернувшись со спины на живот и повернувшись к нему лицом, она даже не попыталась прикрыть обнажённое тело, что мягко золотилось в свете рыжих свечей и сиянии золота, словно было натёрто ароматным маслом. В свете множества красных свечей ярко блеснула шпилька. Цзюань принялась покачивать стройной ножкой с округлыми пальчиками и золотыми браслетами на лодыжках, не то вспоминая, не то жалуясь: — Старшая сестрица Инло… она никогда не позволяла себя так называть — только «старейшина». Не сильнее нашей варварки была, а всё равно нос так задирала, что аж до Девятых облаков доставала. Сколько гонору в ней было! Вечно смотрела на всех свысока, даже рот раскрыть слишком великодушно для неё было, всё ручкой отмахивалась и так же к себе подзывала, гоняла при малейшей приблуде, поделом, что в итоге немой и безногой осталась, — закатила Цзюань глаза и сделала пару нелепых пасов рукой.       О, тут Глава дворца был готов поспорить: при нём Инло молчать не любила. Огрызалась так, что он в итоге опоил её зельем, которое настолько сильно выжгло ей горло, что Инло больше ни шептать, ни даже всхлипывать не могла. Даже плача, сотрясалась в беззвучных рыданиях.       Рассердила она его знатно своим жалом-языком, вот он со злости дозу зелья и не рассчитал. Ещё не один месяц потом приём пищи для Инло превращался в пытку, доводящую её до слёз. Из-за потери ци, уничтожения золотого ядра и отсутствия одежды непроходящее воспаление в горле обернулось тяжёлой простудой, та неведомым образом повлияла на уши. Из-за того, что целители не смогли различить разницу между головной болью и болями в ушах, считая это одним и тем же, и подобрали правильное лечение, лишь когда болезнь перешла в гнойную стадию, слух Инло к моменту тяжёлого выздоровления настолько сильно испортился, что она различала лишь низкие звуки.       Годами позже её муж упоминал, что наложница Лоин более-менее распознаёт его голос, но вот их маленькую дочь, писклявых служанок или щебет птиц совершенно не слышит. Впрочем, это ничуть не ослабляло чувств её мужа. — И всё равно целого князя соблазнить сумела, — как раз напомнил Глава дворца и, видя недовольство на лице Цзюань, услышал обиженное: — Что в ней мужчины находили? Никак не пойму. — На Сяньшу ты так же говоришь? — весело уточнил он и подошёл к столику, чтобы, опустившись там на расшитые подушки, налить себе в меру сладкого, прохладного и бодрящего арбузного сока.       Тем временем Цзюань, даже не пытаясь встать с постели и лишь болтая ножками за спиной да позвякивая браслетами, почти залепетала, смаргивая выступившие на глазах слезинки: — Бедная, бедная сестрица Инло. Ваше желание обладать ею лишило её дара речи и стойкости в ногах, позор, который она навлекла на себя в доме отца, лишил её упокоения после смерти, а проклятие, на которое она обрекла вас, ударило по её собственной дочери и Перебежчику, — добавила она уже то, что на Сяньшу вряд ли не то что обсуждали, но даже знали.       Слушая эти фальшивые сетования, звучащие удивительно правдоподобно, Глава дворца хотел было рассердиться, но было не на что. Цзюань была себе на уме и тем оставалась ему мила. Пока она пакостливо бросалась черепицей ему в окна, словно девятихвостая лисица, он не хулил её. — Зачем ты рассказала её дочери о том, что погребальная табличка Инло попирается ногами её родни и тем оскверняется? — вот только что оставалось ему непонятно.       Широко-широко растянув губы, его воспитанница, с годами ставшая любовницей, наконец села, изогнулась, подобно ветви серебристой ивы на ветру, лишь своими странными волосами укрытая. Среди золотого убранства их состаренное серебро особенно выделялось. — Затем, чтобы она в знак благодарности представила меня главе Хэ, — словно само собой разумеющееся произнесла она и, потянувшись к модному чёрному нагруднику, шитому золотом, набросила его тонкую петлю на шею, скрывая аккуратную грудь и плоский живот, завела руки за спину, чтобы тесёмки завязать. — Вы ведь хотели укрепить свою власть на Шаньдунском полуострове. Мне удалось втереться в доверие старшему сыну прошлого главы клана Хэ и в итоге поспособствовать тому, что тот лишился своей власти в Шаньдуне и своей монополии на соль.       Наблюдая за тем, как по стройным ножкам скользят чёрные чулки из тонкого шёлка, Глава дворца втянул воздух носом и, не позволив себя отвлечь, уточнил: — Да, вот только в итоге власть вернулась к клану Хэ. — Не смейте обвинять меня в этом! — бросила взвившаяся Цзюань в его сторону подушку! Та упала на пол, не пролетев и половины комнаты. — Я всё сделала так, чтобы болтовня нынешнего главы Хэ дошла до ушей императора и он оказался брошен в тюрьму! Я поспособствовала тому, что власть в провинции перешла в руки клана Чжу! И не моя вина, что ту власть после истории с Бездонным омутом не смогли удержать. Не говорите мне, что Цветочный дворец не получает выгоды от того, что соляная монополия оказалась и остаётся у Яоси.       Бесстыже подскочив на кровати в голом виде и просто пройдя по ней, Цзюань спрыгнула в конце и принялась остервенело одеваться дальше, пока не затянула пояс на юбке пурпурного жуцюня так туго, что скривилась. Ослабила завязки.       Глава дворца, которому её винить в этом эпизоде и прям показалось глупым, махнул рукой, подзывая так и оставшуюся с голыми плечами Цзюань к себе и усаживая рядом. — Я получил бы куда больше выгоды, распорядись Чжу Вэнь полученным иначе, только и всего, — произнёс он вслух, пододвигая ближе к полуодетой женщине любимые ею ананасы, которые уже привезли с южных островов. — И уж тем более всё было бы иначе, вернись Ся Фэй к тому моменту в семью. — Никто не предполагал, что Ван Иляну взбредёт в голову прибрать Ся Фэй к своим рукам, — потешно надула Цзюань щёки, но этим его было не провести и не отвлечь: — Её должно было ранить, а не поставить на край жизни и смерти, — напомнил Глава дворца.       Уже сунувшая в рот кусочек чуть хрустящего ананаса Цзюань смотрела на него непонимающе. Что ж, он пояснит: — Два года назад или три, сколько уже прошло, я велел тебе устроить так, чтобы Ся Фэй на войне получила шрам, который поставил бы крест на её будущем бессмертной красавицы, и всё, — повторил он отданный некогда назад приказ. — Так скажи-ка, ненаглядная моя, как так получилось, что Ся Фэй оказалась ранена не просто в лицо, но ещё и демоном, который в той местности не обитает и от яда которого на тот момент не было изобретено противоядия? Ты же понимаешь, что Ся Фэй спаслась лишь по воле чуда, что носит имя Шэнь Цзю?       Ответа на неожиданный вопрос не последовало.       Главу школы в этой ситуации радовало лишь одно: по информации, которую он получил от разведчика, никто на Цанцюн, включая Ван Иляна, не заподозрил его вины в произошедшем инциденте, логично полагая, что подобный поступок был бы бессмысленным. — Цзюань, моя прелестная, такая хитроумная и неуловимая Цзюань, моя коварная соблазнительница, — приподнял Глава дворца очаровательное в своей бесстыжести лицо. — Я столь часто задаюсь вопросом, за кого же на самом деле ты играешь? Не может быть, чтобы за меня.       Захлопав ресницами, плавно поднявшаяся и спешно пересевшая ему за спину Цзюань принялась ластиться: — Как вы можете так думать? Когда я была ребёнком и родители отвели меня в безлюдные горы, потому что не могли прокормить, кто, как не вы, спас мою ничтожную жизнь?       Обняв его поперёк груди, она положила голову ему на плечо. — Отец был нищ, но по ночам работал исправно, и наш дом ломился от голой детворы, как берег реки в летний зной. Жизни моих старших братьев и сестёр стоили нескольких медяков и погрызенного мышами зерна, они стоили старой циновки или отреза ветхой ткани, на которые их охотно обменивали, — а моя жизнь не стоила ничего. Совершенно. Кто, как не вы, позаботился обо мне? Кто дал мне кров и пищу? Дал мне имя?       Подняв голову и глянув на него в профиль, она заставила Главу дворца скосить глаза и добавила: — Кто, как не вы, назначил цену за меня и продал столь выгодно?       Шутливо дунула ему в ухо.       Цзюань, Цзюань, его милый маленький кукушонок — даже не проданный, а просто оставленный, выброшенный родителями, как что-то совершенно ненужное, птенчик, от которого отказались с той же лёгкостью, с которой за порог выливают ведро с помоями. Его бездушная сребровласая красавица, подобная прекрасной и развращённой азалии, выросшая из большеглазой и чумазой сиротки, что из звериной чащобы вышла к его костру осенним вечером и, сев рядышком, сунула тощие ножки прямо в огонь, чтобы «получше согреться». Седая, как ему тогда думалось, в свои четыре года.       Тогда, спешно залечивая ожоги на детских ногах и унося ребёнка с собой в школу, Глава Цветочного дворца и не думал о выгоде, лишь через пару лет решив воспользоваться своей одарённой воспитанницей.       Сегодня Цзюань легко и бесчувственно говорила: — Меня не волнует судьба дев Сяньшу, к которым меня заслал Глава школы, меня не волнует школа Цанцюн, в которую вы ещё прежде заслали меня, мне нет дела до моего мужа, который ревнует меня к каждому столбу, а сам видит во мне лишь человеческий котёл для собственного совершенствования и каждый раз опаивает весенним зельем, даже если я согласна разделить с ним постель и отдать ему всю свою инь-ци без остатка, который убивал всех зачатых мною от него же детей в утробе прежде, чем те рождались на свет лишь для того, чтобы я стала сильнее и сделала сильнее его.       И, поистине жутко улыбнувшись, опустила свою маленькую и узкую, словно шёлковую ладошку на его живот чуть ниже пупка.       Прямо напротив золотого ядра.       Прямо напротив места, где у женщин располагалось детское место. — На пике Сяньшу об этом не говорят, лишь единицы знают правду — те, кто её пережил. Бессмертная красавица способна не только лишиться своих сил из-за беременности и родов, но и многократно улучшить своё совершенствование. Достаточно лишь убить дитя в её утробе, и тогда энергия инь, энергия смерти, что сконцентрируется рядом с золотым ядром, позволит укрепить и усилить его.       Зная самый большой секрет своей ненаглядной Цзюань, Глава дворца зацокал языком. — Хитрая моя лисица, не лги мне. Смертная дочь, которую все считали твоей, на самом деле была дочерью твоего мужа от наложницы, которых у него в избытке. Он не позволил бы тебе лишиться своей ценности сразу же после свадьбы, и пускай ты множество раз зачинала ребёнка, одному ты всё же сумела дать жизнь. Где же ты его спрятала? — ласково-ласково повторил он вопрос, на который никогда не получал больше, чем сказанное с ответной нежной улыбкой: — В самом надёжном месте.       О-о-о, Цзюань могла подразумевать под этим очень многое! Начиная с храма Чжаохуа, ведь к великому мастеру Учэню не рискнул бы соваться даже тот, кто готов противостоять бессмертному мастеру Вану, и заканчивая любым отрядом внутренних адептов Цветочного дворца. Тут было невозможно угадать и до крайности сложно просчитать. Впрочем, все поступки Цзюань лежали где-то за гранью видения.       Верно говорят, люди и демоны принадлежат к разным породам, а лисы находятся где-то посередине. У живых и мёртвых пути различны, тогда как лисьи пути лежат где-то между ними.       Может, поэтому ни он, ни кто-то иной не был способен поймать эту хули-цзин ни за один из её девяти хвостов, и лишь её мужу удалось обрубить один из них до середины, — но однажды этот Глава дворца обязательно узнает, в какой норе она спрятала своего ненаглядного лисёнка, и тогда они поговорят иначе. — Ещё соку? — Пожалуй, — поддался он, будучи не в силах противоборствовать лисьему чаровству.       В чарку плеснулась бледно-розовая струя арбузного сока.       Вина Глава Цветочного дворца не пил. На то были свои причины:       Энергия ян разжигала душу и тело, погружала разум в состояние нервного возбуждения и весьма шаткого самоконтроля. Чем больше заклинатели накапливали в себе ян-ци, тем обретали большую мощь, платя своей человечностью. Не становясь небожителями, они все коверкали истинную природу, приближаясь к диким зверям в весенний сезон и период охоты; искали крови, чужих смертей и плотского удовольствия.       В заклинателях-ян годами культивировался чудовищный инстинкт убийцы.       Их состояние лучше всего стабилизировалось жаркими ночами с молодыми девушками и особенно бессмертными красавицами, которые позволяли своим спутникам на тропе совершенствования не лишиться рассудка. Именно поэтому самые часто сменяющиеся и высокооплачиваемые перепёлки сидели в ивовых домах близ заклинательских школ, а девы Сяньшу становились желаннейшей целью старейшин и просто добившихся исключительных высот заклинателей, которые уже с трудом держали себя в руках и без ежедневных медитаций могли сорваться в любой момент.       Подстёгивалось же сие состояние частым винопитием, культура которого бытовала среди заклинателей наравне с чайной церемонией: вино из пяти видов злаков было полезно тем, что разжижало энергию инь и ускоряло ток ян-ци, служа относительным безопасным стимулятором для классических заклинателей перед ночными охотами, на которых ради собственной жизни было лучше не становиться у охотника на пути. Самые страшные убийства и изнасилования творились заклинателями именно в ходе неудачных или наоборот чересчур результативных ночных охот, а вино и вовсе возводило градус жестокости в степень.       Бай Ижэнь, которому для поддержания жизни постоянно требовались лекарства, знатно набрался опыта на варке различных зелий и отваров, но больше всего уважал вино, «противопоказанное ему из-за физиологического возраста». В свои лучшие годы он, тоже явно достаточно наслушавшись историй о впавших в пьяный и кровавый раж заклинателях, основал пик Бессмертного пьяницы, где тогда ещё адепты Цяньцао готовили специальные вина с меньшим дурманящим действием и большим эффектом на ци. Позже он перевёл на тот же пик всех фармацевтов и травников, но название — Бессмертные пьяницы — прижилось и сохранилось. Повторить рецептуру больше никому в мире цзянху не удалось, и всем приходилось закупаться на Цзуйсянь.       Бессмертные красавицы вином не злоупотребляли, поскольку то ослабляло их, но вот Шэнь Цинцю, вполне возможно, и пил его, чтобы ослабить концентрацию инь-ци.       Цзюань, которая вина в жизни в рот не брала, поскольку её духовную энергию постоянно поглощали, цедила сок, ёжилась и, поправляя не греющие тела браслеты на руках, сморщилась. — На днях мой ненаглядный муженёк так схватил меня, что опять оставил синяк на руке, взгляните только, —пожаловалась продолжающая сидеть за его спиной Цзюань, обнимая одной рукой поперёк груди и указывая на лиловое пятно под браслетами на предплечье, которое Глава дворца заметил ещё вечером.       Проведя большим пальцем по синяку, он спросил лишь: — Нефрит или коралл? — в ответ на что призадумавшаяся было Цзюань решила: — Коралл! — и вскоре её синяк скрывала широкая золотая филигрань с коралловым узором.       Стерев больше ненужные слезинки с седых ресниц, Глава дворца вгляделся в довольное донельзя, жадное до золота лицо своей кукушки, которая обожала жить среди золотых стен и укрываться шитыми золотом шёлковыми одеялами. — На твоих глазах столь часто блестят слёзы, но я ни разу не видел, чтобы ты плакала, — произнёс он вслух, на что получил чудной, пусть и правдивый ответ: — Женские слёзы дёшевы, как ничто иное, — легко произнесла улыбающаяся Цзюань.       Залюбовалась новым золотым браслетом, переливами драгоценного металла и отливом кораллов. Хихикнула. — Поэтому я превращаю свои слёзы в золото — оно ценимо всеми, везде и всегда!       И звонко, словно серебряный колокольчик, рассмеялась!       Любуясь на её длинные гибкие руки, по локти украшенные самыми разными золотыми браслетами, под которыми скрывались множество раз переломанные кости и шрамированная кожа, на золотую филигрань, что украшала плечи, скользя взглядом по многочисленным золотым ожерельям на груди, тонким цепочкам-пояскам, ныне скрытым шёлковым нагрудником с золотым шитьём, по ножным браслетам и колечкам на пальцах, Глава Цветочного дворца покачал головой.       Покрутив руку так и эдак, угомонившаяся кокетка в последний раз негромко возмутилась: — Сдалась же вам эта Ся Фэй, будто бы я хуже, — и, подцепив ещё кусочек ананаса, отправила его в рот. Улыбнулась игриво и обвила его шею руками, томно предлагая: — А хотите, я её облик приму?       И, склонившись к самому уху, шепнула их секрет: — Я ведь уже принимала для вас обличье княжны Саният.       Неудержимо заулыбавшийся Глава Цветочного дворца усмехнулся.       Это правда. Впрочем, он остался разочарован: у княжны Саният оказалась холодная, как и у всех бессмертных красавиц, кожа и твёрдое, словно каменное, тело, отчего казалось, что ему в постель вместо женщины легла даже не фарфоровая, а мраморная статуя. Помогавшая в своё время княжне принимать омовение Цзюань утверждала, что достоверно передала её фигуру женщины-ребёнка, достойную канонов: маленькие высокие груди девственницы, теряющиеся в ладонях, покатые плечики и узкие бёдра, изуродованные розовыми линиями шрамов, — вот только вместо того, чтобы получить удовольствие, Глава дворца лишь поставил себе синяки!       Куда больше ему понравилось, когда «княжна Саният» в тонких одеждах и любимых её мужем красных чулках, которые высоко оценил Глава дворца, сервировала ему стол или массировала стопы, живо демонстрируя стыд, злость и непокорство. Любоваться на её совершенное в своих линиях тело было отдохновением для глаз, а знание о наличии пирсинга в животе, который было не видно на суде над Саният Илэ, его знатно позабавило. Не сразу он додумался до того, чтобы усладить свою плоть чужой и провёл чудесный вечер, наслаждаясь игрою на кожаной флейте, коленопреклонённой княжной между своих ног и слезами в уголках чужеземных глаз.       Сейчас же, глядя на сидящую подле «Ся Фэй», Глава дворца чувствовал, что сердце его забилось сильнее и чаще, руки горели при одном взгляде на белую шейку, видневшуюся из выреза строгого ханьфу пика Цинцзин. Однако его попытка развязать зелёный атласный пояс встретила внезапное сопротивление. Ухватившись за ворот одежд, Ся Фэй затвердила: — Нет, не стоит, это лишнее. Это глупо, — уверяли его, но Глава дворца, возбуждённый теплотой и ароматом незнакомого ему молодого и желанного тела, только крепче сжал её в объятиях.       Неясно: играя ли роль или правда не желая близости, Цзюань попыталась было высвободиться, запыхтела, хмурясь и отводя глаза, упёрлась ладонями ему в грудь, и при этом её неловком движении Глава дворца окончательно потерял голову. Его губы искали её плотно сжавшихся губ, и, впившись в них поцелуем, он уложил свою будущую жену здесь же, на златотканых коврах и шёлковых циновках. Нежно-розовая плоть подле разорённого стола, навевала мысль о десерте, последнем лакомстве, подаваемом на ужин. — Не надо, не надо, сколько же можно, — твердила ему Цзюань, чей взгляд он узнавал в чужих глазах. — Я не могу больше! Позабавились и хватит. Она скоро станет вашей, зачем всё это? Зачем она вам вообще сдалась? Пустите же, я приму свой облик. — Не надо. — Надо!       С несвойственным для себя упрямством и упорством, Цзюань никак не позволяла овладеть собой вновь, пусть и в чужом обличье, боролась, обозлённая и возмущённая. — Нет, нет, я не хочу быть с вами в этом теле! Не могу! Хватит же! Я шутила.       Весь красный, еле владея собой, Глава дворца дрожал, он уже готов был взять её силой, как любую другую женщину, но всё же из нежных чувств и благодарности затвердил: — Глупенькая, что же в этом такого? Не поверю, что ты устала.       Обычно Цзюань с кроткой уступчивостью отдавалась ему и могла немного сопротивляться, лишь принимая чужой облик и отдавая дань реалистичной игре, но недолго и без особой рьяности. Глава Цветочного дворца отдавал себе отчёт в том, что их близость не доставляла ей самой удовольствия, но Цзюань проявляла всегда большую покорность, охотно соглашаясь удовлетворить его желание и претворить в жизнь любую прихоть, даже притворяясь горделивой княжной Саният, — но такую, как сейчас, пылкую, не желающую даже ощутить его прикосновение, Глава дворца видел Цзюань в первый раз, и это сводило его с ума.       Сопротивление не возымело смысла — желаемое было обретено.       Вскоре узнав, каково будет овладевать телом будущей жены, Глава дворца произнёс, нависая над Цзюань: — Если ты хоть вполовину верно повторила тело Фэй-эр, ты лишь укрепила меня в желании обладать им всегда. Я всё равно добьюсь брака с ней, тем более что даже Цанцюншань в лице Ван Иляна и Саният Илэ желают того же. Или, может, ты думаешь, тот мальчик, Хэ Син, влюблённый в неё, мне помешает?       Личина сползла с раскрасневшегося девичьего лица, словно змеиная кожа: уродливо и даже пугающе. Отсев от него подальше, вновь принявшая свой облик Цзюань начала нервно поправлять одежды и возмутилась: — При чём здесь тот ребёнок? Он-то вам как помешает? Забудьте о нём. Я лишь не понимаю, чем вас Ся Фэй так привлекла, будто иных красавиц в мире нет. Оставили б её в покое, раз сами знаете, кто ей покровительствует. Бессмыслица!       Посмеивающийся Глава дворца оправил одежды и нехотя отсел в сторону, легко ответил: — Если Хэ Син мне хоть немного помешает, я легко избавлю мир от его существования, это будет не сложней, чем раздавить жука, — добился он от Цзюань поджатых губ. — И красавицы в мире есть, нет таких, в которых императорская кровь Сыновей Неба течёт. Вне зависимости от того, обретёт Чжу Вэнь власть или нет, вне зависимости от того, примет его народ или продолжит почитать нынешнюю династию, сын, рождённый Ся Фэй, сможет унаследовать престол.       И Глава дворца прекрасно осознавал, что через малышку Фэй-эр школа Цанцюншань хочет попытаться подобраться к нему, убить его или вызнать некие сведения, но не боялся. Он знал, как сделать так, чтобы сначала Ся Фэй лишилась доверия Шэнь Цинцю и тех, с кем она нынче близка, а, оказавшись связанной с ним брачными узами, потеряла возможность связаться с бывшей школой и даже родной семьёй. Слишком многим он рисковал, жаждая обрести эту деву себе, и не собирался тот риск увеличивать.       Ещё не знающая об этом Цзюань уточнила было: — Вы не станете обучать своего сына от Ся Фэй заклинательству? — Нет, — качнул головой Глава дворца. — Заклинатель не может править Поднебесной — а я желаю, чтобы мои потомки правили долгие века и род их не прерывался. Тебе прекрасно известно, что после смерти Су Сиянь я ещё надеялся на то, что моя дочка сумеет заменить её, но! Нет. Если бы только сяо Сиянь была жива… — мечтательно протянул он под аккомпанемент слащавого: — Ваша ненаглядная сяо Сиянь была бы жива и наследовала вам, не раздвигай столь охотно ноги перед лордом Ваном. Что ж удивительного в том, что наша варварка взревновала и пожелала её смерти? — посмотрела на свои ноготочки Цзюань и насмешливо пожала плечами. — Сколько ни живу, всё понять не могу, что её к нему так тянуло? Металась между ним, вами и Тяньлан-цзюнем, выбрать никак не могла, а всё равно чаще всего её к Ван Иляну тянуло. Что он такого в постели вытворяет, как думаете? — подпёрла она щёчку кулачком и посмотрела на Главу дворца так, словно тот и впрямь мог дать ей ответ.       Хотя-я-я!..       Он мог. — Для того, чтобы это понять, нужно вспомнить, как первые в истории заклинатели, тогда ещё именуемые южными колдунами, формировали золотое ядро и с чего начиналось парное совершенствование, — налил он себе ещё сока. — Тебе бы в Библиотеку Бамбуковых анналов доступ получить, почитать, какие на хребте Тяньгун раньше человеческие жертвоприношения проводились, сколько убиваемого нужно на грани жизни и смерти держать, как именно его ци поглощать, чтобы ни Кару Небес не схлопотать, ни силы впустую не потратить. — И как? — Цзюань, не расстраивай меня, — посетовал Глава Цветочного дворца, переходя на наставнический тон, отчего его зардевшаяся воспитанница почувствовала себя виноватой. — Я тебя учил, и в школе Цанцюн с первого года обучения и до становления адептами всем ученикам повторяется: у каждого человека есть две души — янские и иньские, они же души горние и дольние, небесные и земные. Душа-ян что делает после смерти? — Поднимается к Небесам и вскоре перерождается, — заученно повторила поскучневшая Цзюань и, предупреждая следующий вопрос, произнесла: — А душа-инь уходит в землю к Диюю. — Верно, — подтвердил он. — Мы зачем покойных хороним, зачем жертвы им приносим, почему все семьи о сыне мечтают и, если тот не появляется, приёмного берут? — Чтобы душа-инь не обратилась мстительным гуем и не портила жизнь живым, — тоскливо протвердила Цзюань, которая все подобные формулировки всегда зазубривала. — Правильно, — сильно кивнул он. — Ци — это что?       Неторопливо одевающаяся Цзюань не поняла вопрос. — Ци, о которой мы вечно говорим, ци — это что? — повторил Глава Цветочного дворца.       Бормоча себе под нос: «Сначала поимели в рот, а теперь — в уши», — эта лентяйка процитировала «Толкование оси духа», которое проходили на основах заклинательства: — То, что присутствует во мне как частица Неба, называется путь дэ; то, что присутствует во мне как частица Земли, называется энергия ци. — Правильно, — снова кивнул Глава дворца и, мотнув головой, уточнил: — Человек умирает, его душа-ян воспаряет к небу и перерождается, следуя пути дэ, а душа-инь под тяжестью грехов низвергается в чистилище Диюя. Поэтому, если в момент смерти удастся поглотить душу-инь, получится обрести чужую ци вместе с духовной энергией и кармическими грехами. Если после нескольких таких ритуалов не случится летальное искажение ци из-за её постоянного смешения и поглощения извне, а летальное искажение случится с вероятностью девять из десяти, если не станешь жертвой Кары Небес или неверно пошедшего развития духа, то сможешь обрести золотое ядро.       Впечатлившись уже теоретическими выкладками, осознавшая, к чему он всё это подводил, Цзюань передёрнулась, словно озябла: — Это как же тогда лорд Ван развивал свой дух?.. — Как-как? — пожал плечами Глава дворца. — Каждый день — человеческие жертвоприношения и поглощение душ, а каждую ночь — объятия женщин. — Хотела бы я на это посмотреть, — непередаваемо низким тоном произнесла Цзюань и под его взглядом уточнила: — издалека, конечно.       Её нездорово поблескивающие глаза подтверждали мысль: — Уверена, это было совершенно непередаваемо.       Глава дворца рассмеялся! Несомненно!       Попадавшие ему в руки записи о подобных архаичных практиках неизменно будоражили его воображение и каждый раз подолгу не выходили из головы. Ярко встающие пред внутренним взором картинки приводили его в состояние, близкое к физическому блаженству после ночи в объятьях любовницы, а невозможность их осуществить вводила в исступление.       Полное бессилие и жажда греха, с которым он никак не мог и не желал бороться, оставляли его во власти поначалу бессмысленного наваждения — так продолжалось до тех пор, пока он не познакомился с Бессмертной Красавицей и не осознал, что принцип действия на самом деле аналогичен поглощению инь-ци из дев Сяньшу, которых уже при его молодости начали похищать более догадливые заклинатели. — Как подумать, сколько женщин Ван Илян возвёл на ложе и что должен был с ними вытворять, так аж… интересно, у него в сумме было женщин больше, чем мужчин у И Чжили? — задалась пошлым и весьма любопытным вопросом Цзюань, которая теперь тоже никак не могла угомониться. — Даже если взять только период его ученичества, умножить тридцать лет на количество дней в году, выходит что-то около… Десяти тысяч? — Внушает, правда? — усмехнулся Глава дворца, которого самого ошеломляла эта цифра. Внезапно его посетила смешная мысль: — Интересно даже, у Ван Иляна были домашние задания? — Какие, например? — включилась в обсуждение Цзюань. — Проведите жертвоприношение самостоятельно и занесите результаты в сравнительную таблицу? — А может быть, возведите на своё ложе за ночь трёх женщин разных возрастов и телосложения, а потом напишите эссе на тему «Идеальная женщина»? — предложил он в ответ свой вариант, добившись звонкого хохота собеседницы и вскрика: — Точно!       И пока Цзюань смеялась, Глава Цветочного дворца размышлял: каждый раз, когда он думал, что больше Ван Илян его ничем не удивит и не встревожит, мироздание подкидывало новые эпизоды его бесконечно долгой и насыщенной жизни, вызывающие табуны мурашек по спине.       Выслушав ещё парочку безумных, разнузданных и жутких предположений Цзюань и мысленно согласившись с тем, что в принципе всё на самом деле могло так быть, он завершил разговор словами: — Мне хватает мысли о том, что, пролейся с небес вся пролитая Ван Иляном кровь, подобно Ганге, она была бы способна затопить хребет Тяньгун до самой вершины или обратилась рекой столь же полноводной, как Хуанхэ и Янцзы.       Страшно было подумать, что случится с этим человеком после смерти, особенно с учётом чужих поглощённых грехов.       И как хорошо, что сам он не последовал подобному пути, а предпочёл аналогичный, но в то же время менее опасный путь поглощения той же самой инь-ци из дев Сяньшу. Осуществить подобное начинание в одиночку было едва ли возможно, но Глава Цветочного дворца нашёл способ: он настойчиво добивался брака с молодой госпожой Цанцюншань, чтобы через неё подобраться к Главе школы Цанцюн, потом столько лет добивался его внимания и интереса!       Всю бурную молодость они охотились на бессмертных красавиц вдвоём, заключили неразрывный договор, по которому Глава школы Цанцюн соглашался на присоединение к своей школе бессмертных красавиц и мог выставлять им любые условия с тем лишь уговором, что каждые полгода Цветочный дворец получал разрешение на отлов оговоренного числа дев Сяньшу и возможность остаться непойманными.       И пускай сегодня Итай прекрасно осознавал, что сам добровольно отправляет превосходно подготовленных ночных охотниц на гибель, он не мог взять и просто отказаться от их уговора — Главе Цветочного дворца было достаточно одной бумаги, двух движений и трёх слов, чтобы дать знать горным лордам о роли их главы в происходящих пропажах, а это грозило Итаю смертью, медленной и мучительной, посмертным позором, так что тому оставалось молчать в тряпочку и давать добро на дальнейшую пропажу бессмертных красавиц.       Всё шло как нельзя лучше. Он так давно и успешно подбивал Итая на самые бредовые и губительные для того идеи, столько десятилетий ширил пропасть между ним, как Главой школы, и сильнейшими горными лордами, стравливал с Ван Иляном, подбивал унижать И Чжили, издеваться над княжной Саният!..       Для чего?!       Чтобы узнать о том, что горные лорды Цанцюншань начали готовить себе преемников!       Узнать, что все его планы, планы тех, кто также имеет зуб на Цанцюн, могут рухнуть в один момент! Кому это вообще в голову взбрело?! Кто из горных лордов высказал эту безумную идею покинуть посты, оставить власть и полномочия?! Почему с ним согласились?       Да даже если эта идея принадлежала Ван Иляну, от неё могли отказаться! Просто позволить ему и его жене покинуть свои посты и заменить их иными заклинателем и заклинательницей, которые приняли бы имена «И», как это делалось прежде во все века! Все горные лорды в Цанцюн, кроме Трёх основателей имели этот иероглиф в имени! Все они приходили к власти поодиночке!       А теперь что? Дети, названные поколением «Цин», были как на подбор. Одинаково преданы своему делу, связаны со школой Цанцюн неразрывными путами и гениальны. Неожиданны на своём посту. И ни о ком из них толком не было ничего известно, а если что-то и просачивалось, то либо бесполезное, либо совершенно безрадостное. Самые важные из них:       Юэ Цинъюань — выплывший из какого-то бочага простак, за которым не тянулось никаких следов.       Бесхитростный, как большой ребёнок, добродушный и нечеловечески сильный мальчишка с начисто фальшивым жизнеописанием. Именно эти качества стали причиной избрания его на пост, ведь Итай рассчитывал на покорность своего наследника с целью будущей власти над школой.       Лю Цингэ — достойнейший из потомков славнейшего рода.       Если Юэ Цинъюаня Небо одарило мощью в бою, достойной небожителей и легендарных героев древности, то Бог Войны был гением на этом поприще. При всем этом принципиальный и несгибаемый, словно стальной шест, часто угрюмый, безулыбчивый и немногословный, прежде он испытывал огромные поблемы с самоконтролем и заставил лорда Байчжань знатно намучиться. Ныне он не столько изжил свою задиристость, сколько старался недопускать проявлений агрессии в быту, спуская пар на ночных охотах, поэтому придраться в нём было ни к чему. Зато с недавних пор было на что надавить.       Ци Цинци — дочь своих родителей, ученица своей Наставницы.       Красива и юна, но уже не по годам умна и хитра; развязна и даже бесстыжа, но живёт по понятиям. Родившись у четы бессмертных и проведя всю жизнь в Цанцюншань, но не обладая врождёнными качествами, которые помогли бы ей достичь вершин в заклинательстве, она доводила себя до кровавого пота, а по количеству полученных в юности физических и моральных травм могла посоперничать со старшими адептами Байчжань и Цинцзин.       Му Цинфан — небесный целитель, по имени кого поколение получило своё имя.       Единственный долгожитель среди них всех, ученик великого мастера Учэня, именно по его инициативе было запрещено множество прежних заклинательских практик, которые включали в себя травматизацию и использование учеников, особенно в роли человеческих котлов и источников для переливания ци или крови и пересадки меридианов с даньтянями. Он же выступал против экспериментов над детьми, даже если цели были оправданы. Взрастил такого гения эпохи Тан как Бай Ижэнь, чьи дарования и усилия большей частью пропали втуне стараниями Ван Иляна.       И наконец Шэнь Цинцю — самый неожиданный и долгожданный герой этой оперы.       Все в цзянху с нетерпением ждали, кто же будет наследовать бессмертному мастеру Вану. Одни говорили, что имя «Цин» всё же примет Ци Пань, вторые уверяли, что вне зависимости от того, кто займет место лорда Цинцзин, власть Ван Иляна бессменна, третьи уверяли в том, что их ещё удивят.       И Ван Илян удивил.       Шэнь Цзю привлекал к себе внимание ещё будучи на Аньдин. Ещё тогда он вызывал вопросы, ещё тогда настораживал, проявлял себя с нетипичных для своих собратьев по пику сторон!       И ладно глухота! Калек в Поднебесной было немало — иное дело, что его образованность, манера поведения, его незаурядная внешность говорили сами за себя, но прямо противоположное! Он путал всё одним своим существованием. Его дуалистичность не позволяла делать никаких чётких выводов, сбивала с толку, не давала понять, где искать, что искать, по поводу чего искать!       Младший ученик Аньдин с умениями, достойными адепта Цинцзин.       Переросток-самоучка, не просто сумевший поступить в Цанцюншань и обрести духовное оружие, но создать научный труд, который восхитил всех бессмертных мастеров и снискал их признание.       Умелый слуга с замашками и обликом господина.       Скандалист и одновременно затворник.       Наследник лорда Цинцзин, отношения с которым напоминали шаткое перемирие между врагами.       Несовершеннолетний мальчишка, который ставил палки в колёса умудрённым генералам и князьям.       Вот только едва этот котёнок обсох и прозрел, как решил начать мявкать на Главу Цветочного дворца и грызть ножки у мебели в его доме, дёргать скатерти со стола, играясь с властью и геополитикой! Да он Шэнь Цинцю в ведре утопит! Если захочет.       Ему был ни к чему второй Ван Илян у власти.       Шэнь Цинцю стал причиной и участником достаточного количества скандалов, чтобы Глава дворца обратил на него пристальное внимание, одержал слишком много громогласных побед, которые обернулись его поражениями, делал излишне громкие публичные заявления, которые ударили по Цветочному дворцу, и заявил слишком много претензий на влияние в мире.       Пока не стало слишком поздно, пока Шэнь Цинцю ещё не достиг ни могущества, ни сил, ни опыта, какие были у Ван Иляна, от него нужно будет избавиться.       Случись так, что Шэнь Цинцю не получится изловить, нельзя будет позволить ему жить.       И Глава дворца времени зря не терял — предпочёл начать действовать на опережение. Все те тонкие ниточки, что витали вокруг старшего адепта Цинцзин и создавались его же собственными безрассудными и дерзкими выходками, были готовы в любой момент начать шевелиться, переплетаться, обращаться верёвками и завязываться узлами, чтобы в нужный момент удавкой затянуться вокруг тонкой юношеской шейки.       И если набросит эту петлю Глава Цветочного дворца, то вот дёрнет за неё, ломая позвоночник, Ван Илян.       У того была одна слабость, которую в своё время обнаружила и которой умело пользовалась малышка Сиянь, — бессмертный мастер Ван не умел стремительно реагировать на происходящее вокруг. Он, живущий уже многие века, мог с точностью до малейших деталей просчитать будущее, но если случалось так, что какие-то события выходили из-под его контроля, Ван Илян никогда не успевал реагировать на них своевременно.       Поэтому требовалось уместить несколько значимых событий в один день, а ещё лучше — в пределы пары шичэней, чтобы Ван Илян лишился не только контроля над происходящим, но и проигнорировал все те события, которые воспримет как менее важные.       А что может быть для Ван Иляна важнее, чем его жена? — Ван Илян так любит свою сяо Лэ… — очищал он ножиком кусочек сахарного арбуза от косточек, не обращая ни малейшего внимания на текущий по рукам сок. — Он поистине боготворит её. — Я ведь говорила ранее, что… — Что княжна нынче в тяжести, — кивнул Глава дворца.       Помнится, после истории с Су Сиянь княжна Саният довольно долго не подпускала мужа к себе. Целых три года, получается, прежде чем в конце этой осени они не удалились из школы на неполных четыре декады. В таком случае становится не удивительным, что княжна зачала дитя — удивительней, что ей удавалось семь лун скрывать свою беременность от всего мира. Ребёнок должен родиться через три луны… — Не столь сложно предугадать реакцию Ван Иляна, если княжна Саният пострадает, а вместе с ней и дитя.       Аж приставшая с циновки Цзюань с подспудным ужасом в голосе переспросила: — Вы желаете убить княжну вместе с ребёнком? — Я? Убить беременную жену Ван Иляна? Я не безумец, Цзюань, чтобы ставить под удар всю Поднебесную и себя в том числе, — с фырком отложил он ножичек в сторону, великолепно осознавая:       Ван Иляна можно и нужно бояться.       Все заклинатели были охотниками, были плотоядными хищниками, все они обожали азарт, загоняя добычу, ломая ей хребет лапой, пуская кровь из шеи и присасываясь к ней, ещё горячей, солёной, хлещущей из смертельной раны. Все заклинатели были обязаны этим ян-ци, что обращала их зверьми, но Ван Илян…       Его очевидная, пусть и подавляемая в обычной жизни склонность к садизму находила свой выход вовсе не на ночных охотах и не на занятиях с учениками, как те по незнанию и неопытности могли подумать, а в пыточных Небесного грота.       Этот человек… любил причинять боль. Нет, ни в коем случае не до фанатизма или вечного стремления кого-то мучить; в нём не было неконтролируемой тяги к чужим страданиям, однако доставлять их ему очевидно нравилось.       Ван Иляна волновал не результат — его вдохновлял процесс.       Глава Цветочного дворца уже не один век был знаком с лордом Цинцзин, имел возможность неоднократно наблюдать за ним в Водной тюрьме, когда Союз бессмертных привлекал очередного впавшего в раж заклинателя к ответственности за кровавые убийства и зверства. Он мог точно сказать: Ван Иляна не привлекал ни вид крови из неизлечимых травм, которые он лёгкой рукой наносил, ни горелая вонь ожогов, ни смрад человеческих испражнений, что вытекали из его жертв от страха или попросту из распоротого брюха вместе с требухой, его не прельщала слюна и кровавая пена, стекающая изо рта лишившегося рассудка от боли человека, ему не нравились набитые мясом и костями кожаные куклы, которых он небрежно раскидывал по полу пыточной, точно сломанные игрушки в детской.       Его занимала игра.       Словно не натешившись в малолетстве деревянными фигурками воинов, соломенными куклами и бамбуковыми лошадками, он развлекал себя и ныне, властвуя в ставшем для него игрушечным мирке Поднебесной, где его слово негласно являлось окончательным и высшим законом. Слишком древний и могущественный заклинатель, слишком многое переживший, претерпевший — все иные люди вокруг него сами казались если не пузатой детворой, то отроками подле единственного облечённого властью взрослого.       При всём этом Ван Илян не распалялся от вида крови и воплей с мольбами, не зверел, не желал видеть и доставлять ещё больше, больше боли! Наоборот, проведённое в пыточных время умиротворяло его, усыпляло в нём страшного зверя и позволяло в быту, усладив эту тёмную часть натуры, известную единицам, видеться остальным почти обычным человеком, который просто любит поиздеваться над окружающими.       К этой порочной склонности стоило добавить его не столько хрупкую, сколько… травмированную психику.       Изувеченную всерьёз и навсегда.       Поэтому нет, Глава Цветочного дворца ни в коем разе не желал убивать княжну Саният.       Иное дело: — Как думаешь, — задал он риторический вопрос, — если обожаемая жена Ван Иляна всерьёз пострадает, для Ван Иляна это станет достаточно сильным ударом по слабому месту? А если виновник её травм — Шэнь Цинцю?       С подлинным ужасом смотрящая на него Цзюань осипшим голосом произнесла: — Господин, Шэнь Цинцю не настолько вам досадил, чтобы обрекать его бессмертную душу на вечные муки.       Посмеиваясь над жалостливостью своей милой сяо Цзюань, он согласился: — Ты права.       Ведь, несмотря на подобное мировозрение, у Ван Иляна были слабые места — настоящие болевые точки, удар по которым мог сбросить его в ту самую бездну.       Ещё одной деталью мозаики являлось болезненное отношение Ван Иляна к мучительной гибели родной семьи. Эта рана, нанесённая ещё в смертной жизни, после достижения бессмертия никак не могла зарубцеваться. Эта рана была «бессмертна», то и дело начиная истекать кровью, как было и сто, и двести, и тысячу лет назад — шрам надсекался и снова рубцевался, надсекался и рубцевался, надсекался и рубцевался столько раз в течение невозможно долгой жизни его владельца, что представлял собой чудовищную рану на самой душе, которую была неспособна излечить даже смерть Бай Ижэня или фантастическая возможность вернуться в прошлое и изменить произошедшее.       Княжна Саният, которой Ван Илян был болезненно одержим, как бывают одержимы предметом своего вожделения демоны, сейчас уязвима.       Ребёнок, рождённый княжной, которая боялась беременности, но рискнула, ребёнок, рождённый столь сильной бессмертной красавицей, был роскошью, о которой Ван Илян мог лишь мечтать.       Тот ребёнок мог позволить своему отцу вновь почувствовать не только счастье подлинно семейной жизни, но и стать продолжением его самого, продолжением его рода, что было свято для каждого.       И реакция Ван Иляна на вред, причинённый его беременной жене…       Она была прозрачна.       Если княжна Саният окажется на грани гибели, Ван Илян окажется на грани собственной душевной Бездны, в которой его окончательно поглотит безумие и кровавый пир.       Главе Цветочного дворца оставалось лишь в нужный момент подтолкнуть его и позволить под собственной тяжестью рухнуть вниз — и взмах крыла бабочки породит бурю.       Главное было заранее спровоцировать вещи:       Успешное нападение на княжну.       И косвенный вред в этом со стороны Шэнь Цинцю.       Если вина или хотя бы тень от неё падёт на Шэнь Цинцю, Ван Илян не сумеет сдержать себя. Нет, он ни в коем случае не убьёт своего наследника, но убийство — это такая банальность! А Ван Илян был очень изощрённым истязателем. Никто не сумеет изломать Шэнь Цинцю лучше Ван Иляна — и тогда уже они оба рухнут в Бездну.       Глава Цветочного дворца не сомневался в том, что Шэнь Цинцю из неё вылезет. Нет. Ничуть. Вот только он понимал, насколько поломанным Шэнь Цинцю вылезет — и насколько проще его будет после этого отловить и, не боясь Ван Иляна, доломать по уже прошедшим трещинам, цепями да зельями привязать к постели. В худшем случае — добить. — Шэнь Цинцю во время суда был больше углублён не в происходящее вокруг, а в «Спор о соли и железе», что сподвигло меня перечитать этот монументальный труд древности, — припомнил Глава Цветочного дворца, у которого в памяти чётко закрепился образ погружённого в себя юноши с книгой в руках. — И знаешь, я впервые за все разы прочтения обратил внимание на фразу: «Пока мясник разделывает тушу быка в соответствии со строением её мышц, он может разрывать и расчленять её руками; но, когда приходит пора вытягивать сухожилия и дырявить кости, он не может разрубить ни тех ни других, не пустив в ход секиру или топор».       Придвинув к Цзюань тарелку с арбузными дольками, которые она принялась охотно класть в рот, перед этим высасывая сок, Глава дворца добавил: — Разобщать горных лордов Цанцюншань и их Главу, ослаблять их школу и усиливать собственных адептов за счёт бессмертных красавиц — это всё равно что разрывать тушу быка по волокнам мышц; но создавать такую ситуацию, в которой Ван Илян потерял бы самоконтроль и травмировал собственного столь одарённого наследника, уже подобно вытягиванию сухожилий и дроблению костей. Для этого требуется оружие. — Неужели для того, чтобы похитить Шэнь Цзю, нужны подобные сложности? — не понимала или делала вид, что не понимает, малышка Цзюань, и Глава дворца спокойно, словно ребёнку, ей разъяснил: — Похитить Шэнь Цинцю не сложно — сложно его заполучить. У меня были десятки возможностей выкрасть его, изловить, запереть, но всему своё время.       О, ему прекрасно было известно о том, что старшие адепты Цинцзин и Байчжань сейчас находятся в Кантоне! Он следил за одиночными передвижениями Шэнь Цинцю сначала к Янчжоу, а затем от него; он мог скрутить мальчишку в любой момент дня и ночи, с боем или без боя!       И что с того? Глава дворца не собирался торопиться, действовать необдуманно и рисковать подобной добычей. Не собирался ни мешать чужим старшим адептам, ни как-то демонстрировать свою осведомлённость об их местоположении.       Он уже достаточно давно знал о том, что в Кантоне живёт женщина, приглянувшаяся Му Цинфану. К сожалению, узнавать подробности о ней не было возможности и времени, из-за чего пришлось ограничиваться сведениями о том, что Синь Янму получила письмо о разводе и ныне работает прачкой у бывшего мужа, а также воспитывает приёмного сына. Мальчику что-то около семи-девяти лет, и он не очень рад вниманию, которым стала окружена его мать.       Будучи мало заинтересованным в Му Цинфане, с которым у них никогда не пересекались интересы и никогда не случалось конфликтов, Глава дворца велел лишь наблюдать за матерью с сыном.       А чего бы он добился, спрашивается, обрети Шэнь Цинцю в эти полгода?       Того, что Ван Илян начал бы рыть землю носом, обнаружил бы своего наследника, обнаружил по дороге ещё множество вещей, о которых ему было рано узнавать, тогда как Глава школы был бы в шаге от несвоевременного «ухода с поста».       Да и сломить Шэнь Цинцю бы не вышло.       Именно поэтому Глава дворца терпеливо ждал удачного случая, кропотливо и осторожно поправляя ниточки вокруг Шэнь Цинцю так, чтобы они в нужный момент завязались бы узелками, сплелись в крепкое вервие, которое с недавних пор начало стягиваться всё плотнее и плотнее вокруг старшего адепта Цинцзин.       Осознающая ход его мыслей Цзюань преданно спросила: — Что от меня требуется? Вы знаете, что бы вы ни пожелали, я постараюсь это раздобыть или совершить.       Проведя согнутым пальцем по атласной щёчке, Глава дворца ответил: — От тебя потребуется сущая ерунда.       Вернее, он доверит иному человеку необходимость убедить Итая отправить княжну Саният на две определённые миссии. Помнится, Чжу Буньяо говорил, что в тот раз, когда спас рукописи Шэнь Цзю от уничтожения на фронте, предугадал многообещающее будущее молодого демонолога и оставил против него оружие — незаметно переиначил несколько иероглифов в способе борьбы против одного из демонов и добавил на полях свои записи для отвлечения внимания. Учитывая то, что в вышедшей печатной редакции эта ошибка сохранилась, Шэнь Цинцю её не заметил, и этот нож по-прежнему можно было в самый неожиданный момент всадить в его репутацию и задеть далеко не только её.       Оставалось лишь обеспечить занятость И Чжили своими проблемами и встречу княжны Саният с нужным демоном — это не только спровоцирует Ван Иляна, но и станет пятном на репутации Шэнь Цинцю как демонолога.       Что же до Цзюань… — Отправишься вместе с княжной на это задание. Проследишь, чтобы она достаточно пострадала, а также чтобы был использован метод ведения боя, предложенный Шэнь Цинцю. Даже если княжна решит придерживаться иной тактики, ты можешь сама… — Сама применить её и поспособствовать тому, чтобы между ошибкой Шэнь Цинцю и травмой княжны прослеживалась прямая взаимосвязь, всячески напирать на это в отчёте и пересказе случившегося, я вас поняла, — закивала перебившая его Цзюань. — Это не всё.       Главе Цветочного дворца было известно, что прежде у Шэнь Цинцю было трое близких приятелей на Цинцзин — дева Цяо Мянь, Хэ Син и Ся Фэй. Первая, насколько известно, по прискорбной случайности оказалась замешана в истории с убийством дочери Шэнь Цинцю и её матери-певички — если, конечно, та вообще была настоящей матерью. По этому поводу существовали сомнения. Хэ Син, как поведала ему Цзюань, шпионил для Ван Иляна за Шэнь Цинцю и оказался раскрыт. Оставалось лишить его Ся Фэй рядом — и тогда Шэнь Цинцю на собственном пике станет изгоем.       Думая об этом, на ум приходила ещё одна фигура, куда весомей трёх предыдущих. Стоило избавиться от ещё одного человека, с которым Шэнь Цинцю выстроил достаточно близкие отношения.       Стоило избавить Шэнь Цинцю от покровительства Ци Паня.       Отчего-то старейшина Ци на сей раз не торопился вернуться в Хотан и задерживался в школе уже на полгода, хотя изначально, как докладывали, он согласился остаться до нового набора учеников. Ныне требовалось рассорить его с будущим горным лордом Цинцзин, а ещё лучше — спровоцировать покинуть школу Цанцюншань в принципе. Навсегда — отказаться от титула старейшины и вынудить уйти в бродячие заклинатели.       Пересказав нужную часть своих мыслей понятливо и молчаливо слушающей Цзюань, Глава Цветочного дворца умолк, стоило раздаться стуку в дверь. С его отмашки створки приоткрылись и в покои вступил один из дежурящих у ворот внутренних покоев адептов, а рядом с ним шагал непривычный к обстановке их школы заклинатель. — Как всё прошло? — с лёгким нежеланием излишних затруднений уточнил Глава дворца, на что услышал вполне удовлетворивший его ответ: — Мне удалось договориться с Шан Цинхуа. Он сказал, что закроет глаза, если его не тронут и о его роли не станет известно.       Ну и чудесно.       Станет известно или нет, но Глава дворца не собирался намеренно подставлять этого пронырливого червя, трясущегося при малейшей угрозе как заячий хвост. — Ты помнишь, что нужно делать, — бросил он амулет в сторону ловко его подхватившего заклинателя. — Сразу, как только первая часть плана будет реализована, приступай ко второй. Цзюань? — глянул он на воспитанницу. — Всё поняла?       Ему требовалось добиться того, чтобы Шэнь Цинцю сам оттолкнул Ся Фэй от себя и та потеряла последнюю возможность избежать брака, а Шэнь Цинцю лишился подруги и очередного доверенного человека.       Отпив из чарки сладкого и приятно охлаждающего арбузного сока, он взглянул на свою собеседницу и увидел вместо неё деву Ся, с той лишь разницей, что той был не свойственен взгляд матёрой хищницы-лисицы с обрубленным хвостом.       В помпезных покоях раздался двоящийся голос «Ся Фэй»: — Не извольте волноваться обо остальном, господин. Я всё сделаю.