Беззвучный режим

      Возвращение в школу вынужденно откладывалось: ближе к ночи над Кантоном разразился ливень.              Самый настоящий тропический ливень, когда с неба капают не капли дождя, а целые пригоршни! При этом ветрюга была такая, что дождь сносило! Словно серебряная ткань, он полоскался по воздуху. Пальмы едва не сгибало пополам; по воздуху летали сорванные лепестки диких вишен и слив, груш и персиков, обломанные ветки, какие-то унесённые вещи!              Дождь хлестал!              Стоя на крыльце и помышляя о пафосной сигарете, Шэнь Цзю думал: ну как так-то? Да, день весеннего равноденствия миновал и сезон дождей уже начался, но это же не значит, что вся годовая норма осадков должна выпасть сегодня?! Дом аж трясло! Как бы они не улетели в страну Оз на манер Дороти вместе с жилплощадью! Ужас. Шэнь Цзю почти всю жизнь прожил на юге, но такие потопы видел разве что в середине лета.              Краем глаза он заметил движение: на перекособоченное крыльцо вышел Лю Цингэ. Прежде они уже начинали обсуждать сложившуюся ситуацию с этим браком и как-то очень быстро Лю Цингэ понял, что согласие Шэнь Цзю было весьма притянутым за уши. Не таясь, Шэнь Цзю признался:        — Я даже думал было заполучить для тебя княжество У. Всё. Целиком. Лишь бы этого брака не было.              Лю Цингэ тогда смотрел на него, не мигая.              Смотрел.              И сказал простую вещь:        «Я не хочу владеть княжеством. Я хочу тебя».              И что ответить на подобное — Шэнь Цзю не представлял. Стоял, сложив руки на поручне крыльца, смотрел вдаль на ляписно-серые тучи. Одежда липла к телу, волосы то бросались в лицо, то трепетали на ветру непокорной копной. Мелкая долетающая морось и крупные капли били по лицу, смачивали горящие щёки. Затянувшееся молчание привело к закономерному выводу едва изменившегося в лице Лю Цингэ:        «Я противен тебе». — Нет… — замотал Шэнь Цзю головой даже раньше, чем осмыслил свой машинальный ответ. — Я просто не хочу. «Но ты соглашался прежде. Или тебя хотели принудить к этому браку. Тебе угрожали. Тебя шантажировали».              Шэнь Цзю молчал. Что тут скажешь? Всё «да», но что толку?              Сейчас требовалось просто вернуться в школу, пересечься с Ван Иляном и как-то не вызвать на себя его злость за собственный же поступок, понять план работы хотя бы на завтра, проверить чужие отчёты за всю декаду, составить собственные, узнать, что там по ночным охотам и занятиям…              А Лю Цингэ слишком хорошо приспособился привлекать его внимание для реплик, вот и сейчас сначала добился рассеянного взгляда на себя, а потом уж выдал: «Я напишу Ян Синми, что брак не состоится». — Ты уже написал, что согласен. «И что теперь. Ты этого не хочешь». — Это не тот случай, когда можно легкомысленно бросаться словами, — не меняясь в лице, произнёс Шэнь Цзю, вновь устремив взгляд на дождь и не желая смотреть на собеседника, подставляя ладонь под холодные мокрые капли. Рукава быстро промокли и прилипли к запястьям, неприятно сырые. — Брак будет. Здесь нечего обсуждать.              И теперь, стоя рядом, но не заговаривая друг с другом, Шэнь Цзю и Лю Цингэ наблюдали за буйством природы и непогодой, ждали затишья.              Му Цинфан, с которым в общих чертах обсудили вопросы относительно Ло Бинхэ, сказал, что ещё останется в Кантоне и постарается разрешить сложившуюся ситуацию, благо ему ни перед кем отчитываться не требовалось, лорд Бай его ни в чём не ограничивал.              Лишь дождавшись, когда ветер начнёт стихать, Лю Цингэ прямо на крыльце вступил на меч и, протянув руку Шэнь Цзю, помог встать себе за спину. Летели низко, но быстро и совсем скоро опустились рядом с домом Дикой сливы. Здесь дождя и не было. — Надо было меня на Цинцзин забросить, — указал Шэнь Цинцю и, увидев растерянное лицо только сейчас осознавшего свою ошибку Лю Цингэ, предположил: — По привычке домой прилетел?              Кивок в ответ.              Ну и ладно: возможно, ему и правда стоило сначала поговорить с Госпожой-основательницей Сяньшу и лордом Байчжань, они к нему хорошо относились и могли рассказать, как ситуация в школе.              Отворив дверь и вступив в тёмную прихожую, обитую дубовыми досками, Шэнь Цинцю бросил взгляд на массивную лестницу впереди, чьи верхние ступени терялись в тени, и повернул направо в кухню, откуда лился жёлтый свет. Там никого не оказалось.              Прошедший за его спиной дальше по коридору Лю Цингэ уже хотел было зайти в следующую комнату, гостиную, где Шэнь Цинцю бывал реже, когда из-за тех дверей вылетела Ци Цинци и, схватив приятеля под руку, шустро протащила в сторону лестницы. Приветственно кивнула аналогично ответившему Шэнь Цинцю и показала, чтобы он шёл следом.       Лишь когда они зашли в девичью спальню и дверь закрылась, Шэнь Цинцю начал улавливать обрывки чужого диалога: «…кошмар творится, а будет только хуже, я чую. Дай боги, Наставница шисюна Шэня собственноручно на клочки порвёт, а не дядя Ван…»        — За что порвёт? — не удержался от вопроса проглядевший начало Шэнь Цинцю. Некоторое время молча на него глядящая Ци Цинци уселась в деревянное кресло возле туалетного столика и, поёрзав на расшитом тюфячке, предложила гостям сесть на диван у стены. Шэнь Цинцю отказываться не стал, чувствуя, что новый отдых грозит ему нескоро, тогда как Лю Цингэ прислонился к стене рядом, чуть не задев напольную вазу, и повернулся к окну.       Нетерпеливо замахавшая рукой в поисках взгляда глухого Ци Цинци поставила ноги так, потом эдак, сцепила руки, поправила волосы и только затем, уже всячески показав свою нервозность, начала: «У нас проблемы на пике, и они коснутся многих. Если начать с начала: Наставницу с самого окончания войны то и дело вызывают на ковёр к Главе школы. Количество небоевых пропаж дев Сяньшу слишком велико, и вина за это легла на неё. Вдобавок ей запретили трогать охотниц, получивших увечья, не связанные с неисцелимыми нарушениями здоровья. То есть с полученными дефектами внешности. Наставнице пришлось частично согласиться. Под эту же гребёнку хотели загрести Ся-цзе: даже вызвали в Зал собраний, но между Главой школы и Наставницей разразилась ссора, Ся Фэй хотели велеть вернуться на Сяньшу, но тут Наставница уже рассердилась. Случился скандал, мол, Ся-цзе уже начала культивировать другую энергию, и вообще ей изуродовало не ногу или спину, а лицо… В итоге всё осталось как есть».              Едва успевающий понимать чужую речь Шэнь Цинцю боялся попросить говорить медленней и с трудом домысливал слова:        «Почти сразу после твоей пропажи декаду назад Наставнице пришлось отчитываться за пропажу сразу пяти девчонок. Моих, ну в смысле дев Сяньшу. Наставница и я простояли на ногах перед Главой школы полный шичэнь так точно, потом Наставнице пришлось выпрашивать разрешение сесть, это с руганью и плевками позволили, но разговор происходил не в Зале собраний, а у Главы дома, там нет высокой мебели. Ей пришлось садиться на ноги. Она потом еле встала. Затем её уже без меня помотали пешком по половине школы, меча-то у Наставницы нет, к Главе школы на меч она не встанет, а переместиться в пространстве внутри школы нельзя. Потом они отправились к месту пропажи… В итоге всё это происходило с полуночи до полудня, а Наставница утром обычно спит. Её отпустили только к обеду. Она сама на занятия пойти не смогла, доползла до кровати и только легла, только согласилась с мамой, чтоб целителя позвать, как её снова вызвали».              Не понимающий, в чём катастрофичность ситуации, Шэнь Цинцю чувствовал, что что-то упускает. Ну постояла госпожа-княжна и постояла, ну походила и походила. Неприятно, конечно, но… Что-то он упускает. Определённо.        — А лорд Ван? Почему он молчал? — аккуратно попытался уточнить он заодно, чтоб не показаться равнодушным, но начавшая жевать прядку волос Ци Цинци посмотрела на него прям как на дурака. Выплюнула мокрые волосы. «А что он скажет. Он ведь не может заступаться за Наставницу, когда её ошибка очевидна. Вернее, может, но тогда последствия будут ещё хуже. К тому же дядю Вана на самом деле ещё раздраконило то, что ему пришлось заменять тебя в тот день на утренних занятиях. Понятное дело, что он мог поставить вместо тебя любого из мастеров залов, но сам факт». — Что потом? — уныло попросил продолжать Шэнь Цинцю и принял более удобную позу, предчувствуя, что задницу стоит поберечь. Он, конечно, понимал, что возвращение сулит проблемы, но на подобный размах внешних факторов не рассчитывал. — Что с госпожой-княжной потом приключилось, зачем её разбудили?       Рвущая кончики волос Ци Цинци, чей невроз явно редко проявлялся при посторонних, но сейчас так и выпирал наружу, пожала плечами. Сгорбилась. «Её позавчера отправили на миссию… на твою миссию, как ей и мне сообщили. Заодно пропесочили на тему, где ты шляешься и что ты себе вообще позволяешь». — А почему это у госпожи-княжны спрашивали? — непонимающе спросил Шэнь Цинцю, для которого ещё неизвестно, что было хуже, злость на него Ван Иляна или княжны Саният. «А кто скажет», — не дала прямого ответа Ци Цинци и, взяв в пальцы баночку с румянами, начала крутить так и эдак. — «Дали ей твою миссию, Наставница на неё отправилась, но ей уже на месте отказали в выполнении. Глава уезда сказал, чтобы она не смела выдавать себя за приличную женщину, и захлопнул прямо перед ней двери города. Чем думают люди». — А в чём претензия была? — аккуратно уточнил Шэнь Цинцю, у которого противно засосало под ложечкой. Ситуация ухудшалась на глазах, и полученный ответ не обрадовал: «Градоначальник велел Наставнице переодеться, напомнил императорский указ, обязывающий уйгуров носить национальную одежду и запрещающий им выдавать себя за ханьцев, и напомнил, что указ этот был согласован её же мужем». — Ван Илян правда?.. — начал было Шэнь Цинцю, в ответ на что потёршая лоб Ци Цинци пояснила логичное:        «Это было ещё за век до их знакомства. Потом дядя Ван уже не мог взять своё слово назад или как-то повлиять на указ. Уйгурам не без его покровительства дали многие привилегии, титул «Гордость Неба», но тот указ всё ещё действует. Наставнице на это нечего сказать. Никакой другой одежды у неё, понятное дело, не было, да и не стала бы она переодеваться. Позорище такое».        — У меня такое чувство, что я чего-то не знаю, — угрюмо протянул он и нехотя предположил: — Дело в задетой гордости госпожи? В личном оскорблении? В её усталости? — в ответ на что впервые на его памяти потемневшая лицом Ци Цинци убила его одним выстрелом: «Дело в беременности. Наставница уже семь лун как носит под сердцем ребёнка лорда Вана. Беременность от заклинателей — то ещё испытание на крепкость здоровья, а от могущественного заклинателя… Ей и так тяжело, у неё постоянно болят ноги, спина, живот, духовная система искривляется и перестраивается под ребёнка, а это больно, тут ещё эти мытарства с обвинениями, беготнёй туда-сюда, заданием…»       Шэнь Цинцю раскрыл веер. Как жаль, что им получится только сдуть выступившую на лбу испарину, но не вырыть себе могилу.        «…В город Наставницу не пустили, так и оставив за воротами, и вот она только ночью вернулась в школу, Глава школы вылил ей на голову ведро помоев за проваленное задание, и развязанный конфликт с чиновничеством, и почему она действительно одевается не пойми во что, и что она себе позволяет, кем себя считает, а дядя Ван вчера улетел куда-то в Фуцзянь, неизвестно зачем и неизвестно насколько, а Наставницу по дороге обратно растрясло, у неё началась мигрень, болит спина, болят ноги, её тошнит, она не спала две ночи, она, когда вернулась, впервые в жизни повысила на меня голос, разругалась с мамой, ушла к себе злая, как собака, ты этого от меня не слышал», — поставила Ци Цинци точку в своём монологе и подняла вверх обе руки.              Припоминая вечные придирки, которыми Глава школы бросался в адрес госпожи-княжны даже в присутствии Ван Иляна, Шэнь Цинцю уточнил:        — Разве Глава школы не порицал госпожу-княжну, когда она приходила на собрания со своей обычной причёской? Зачем сейчас принялся ругать за то, что она сделала всё наоборот? Что ему от её унижения?              Нет, в глубине души он понимал причину, но всё равно. Понимать и принимать — разные вещи, да и прежде молчащий Лю Цингэ более чем внятно разъяснил:        «Как бы Саният Илэ ни старалась, сколько бы сил ни прикладывала, к ней найдут за что придраться. Если она будет вести себя как уйгурка, её обвинят в варварских замашках и невоспитанности, если поведает себя как ханьская женщина, её обвинят в нарушении догматов и законов о Разделении. Если она откроет рот, её будут порицать за болтливость, если станет молчать — за безразличие и бессердечие, если она будет действовать, ей скажут, что она лезет не в свои дела, если будет бездействовать, её начнут хулить за лень. Она априори совершает ошибки, даже если всеми силами стремится к идеалу, но сейчас, как я понял, любая придирка в свой адрес для неё хуже комка грязи в лицо».       Блеск. А крайний, как обычно, он.       Осталось только убедиться в причине индифферентности Ван Иляна, и можно будет идти на задний двор копать могилу: — Ван Илян ведь не знает о беременности жены?       Мотание головой говорило лучше любых слов.       Словно в довесок входная дверь отворилась, и Ци Цинци выбросила из рук всю измусоленную прядь волос. Хмурая, мрачная и вообще не весёлая булочка с корицей, какой Шэнь Цинцю привык её видеть, вошедшая в комнату Госпожа-основательница Сяньшу что-то выговаривала своей дочери, заставляя ту то бледнеть, то краснеть и быстро-быстро приводить волосы в порядок. «С тобой поговорим позже», — произнесла она, уже повернувшись и глядя куда-то за спину вставшего и приветственно поклонившегося Шэнь Цинцю.       Она обращалась к Лю Цингэ. Откладывать разговор с Шэнь Цинцю никто не собирался, наоборот: мрачная, как туча, И Чжили подошла к нему вплотную. В один миг подумалось, что она влепит ему пощёчину, но и слов оказалось достаточно: «Я не люблю читать нотации ещё больше Ван Иляна, но я не могу не спросить тебя. Скажи, ты осознаёшь разницу между самостоятельностью, самодеятельностью и вседозволенностью». — Да, госпожа… — только и мог что пробормотать клянящий всех и вся Шэнь Цинцю, на что получил кивок и уже полноценную отповедь: «Тогда ответь, почему горный лорд, чьим наследником ты являешься, обязан сбиваться с ног, чуть ли не сам опрашивать людей, не видел ли кто тебя и куда ты мог пойти, через третьи руки узнавать сведения трёхдневной давности…»       Шэнь Цинцю отвёл глаза чуть в сторону от женских губ.       Что он мог сказать?       Извиниться? Да кому сдались его извинения, и оправдания не сдались, и обоснования причин. Он просто проявил вседозволенность и теперь за это явно получит по хребту. Тут даже особо за чужой отповедью следить не хотелось, ведь выговаривали ему безрадостное: «…ты не деревенский мальчишка, не пастушок и не горшечник, Шэнь Цинцю, у тебя есть обязанности и долг, есть прямое подчинение лорду Цинцзин, и у тебя нет права покидать школу на десять дней без предупреждения, без разрешения и даже без уведомления о том, куда пропал и почему. И кто тебя научил возвращаться после подобной выходки как ни в чём не бывало, и, вместо того чтобы показаться на глаза если не лорду Цинцзин или Главе школы, то хоть кому-то из горных лордов, а запереться в чужой спальне. Ван Илян и так позволяет тебе непозволительно много, сквозь пальцы смотрит на выходки, выходящие боком всей школе, жалеет твою психику и щадит тело, но ты переходишь все возможные границы. Уже даже мне интересно, кем ты себя возомнил…»       Как хорошо, что он глухой.       Но как плохо, что не слепой. В такие моменты хотелось не то что под землю провалиться, а исчезнуть из мира в принципе — если уже даже И Чжили «возмущена» и выражается подобным образом, к Ван Иляну даже подходить может быть чревато. Его натурально могут потащить на Позорную площадь Цинцзин, чтобы отходить плетьми и батогами. В лучшем случае.       Шевельнув губами, Шэнь Цинцю так ничего и не сказал. Ухватился с внутренней стороны за край рукава, с носков на пятки чуть качнулся.       Ему махнули рукой, требуя идти следом. Даже не оглянувшись на смотрящих ему вслед старших адептов, Шэнь Цинцю проследовал за Госпожой-основательницей Сяньшу в рабочий кабинет лорда Байчжань на втором этаже, где встал напротив стола. Словно бы смягчившаяся И Чжили, которая, как теперь думалось, была скорее расстроена из-за проблем на Сяньшу, чем зла на него, села за стол и долго молчала, думала о чём-то своём, невесёлом, прежде чем спросила: «Ты ведь не глупый ребёнок, Шэнь Цзю. И ты понимаешь, где находишься и на каком положении. Зачем всё это сейчас было, почему было хоть не связаться с Ван Иляном, зачем нужно было передавать информацию через Ци Паня, что вообще произошло. Расскажи. Или не хочешь».       Шэнь Цинцю ответил не сразу: и вовсе не потому, что считал произошедшее секретом, а потому что не знал, с чего начать. — Всё изменилось, — начал он с неясного и вообще лишнего, но иных слов на ум не пришло.       Непонятливо на него смотрящая И Чжили приподняла брови и склонилась ближе, намекая на продолжение и предлагая сесть напротив. Не отказавшийся Шэнь Цинцю продолжил: — Моя бабушка училась на Сяньшу. И работала. Её звали Инло. Инло, как «путы мирской суеты», — пояснил он, зная, что иероглифы в имени были довольно редкими и на слух можно было не понять, о ком речь, но по-прежнему устало на него глядящая Госпожа-основательница Сяньшу кивнула. «Я знаю. Я помню Инло и уже знаю от Саният о твоём родстве с ней. Хотя до того, как Саният сообщила мне это, я была уверена, что дочка Инло погибла в детстве, а иных детей у неё не было и быть не могло».       Не то чтобы замерший Шэнь Цзю удивился!.. Нет-нет, он понимал, что княжна Саният вряд ли станет молчать и своей наставнице обо всём расскажет, но всё равно… — Госпожа-княжна сказала мне, что Лао Гунчжу обязан деве Инло своим обликом и золотым ядром, — вспомнил он самое главное, что слышал прежде от Саният Илэ. — Она не пояснила своих слов. Вы можете сказать, в чём дело? — и с надеждой взглянул на откинувшуюся на спинку стула И Чжили. «Могу».       Больше не было сказано ничего. — Но?.. — предположил причину затянувшегося молчания Шэнь Цинцю. — Почему не скажете? Это настолько секретно? — на что И Чжили мотнула головой. «Дело не в секретности, дело в тебе и том, что ты слишком… впечатлительный юноша».       Ну простите!.. — Я не неженка, — чересчур грубо оборвал окрысившийся Шэнь Цзю Госпожу-основательницу на полуслове. — Не надо со мной нянькаться.       То, что он не собирает сплетни по углам, ещё не значит, что он жизни этой не знает! Можно подумать, всю жизнь средь пуховых подушек провёл. Устало на него глядящая женщина с обликом его ровесницы продолжила молоть чушь: «Я и не говорю, что ты неженка, не говорю, что ты беспомощный или ранимый, и никто с тобой не нянькается, боже упаси, но… ты творческая натура, Шэнь Цзю, и очень впечатлительная».       Недовольно наблюдая за подобными речами, Шэнь Цзю буркнул, поглядывая в окно за спиной собеседницы: — С чего вдруг вы так решили? — на что И Чжили быстро нашлась с ответом: «Ну, во-первых, я и не слепая, во-вторых, учитывай наставнический опыт — травмированные дети выдают себя, даже если сами не отдают себе в том отчёт, а в тебе всё кричит о психическом нездоровье — о физическом я вовсе молчу. А в-третьих — Му Цинфан. Уже после вашей… ссоры он настойчиво просил Ван Иляна продолжить следить за твоей корреспонденцией, просил не отпускать тебя на отдалённые миссии в одиночку и не отпускать тебя в районы, где ты можешь столкнуться не только с демонами, но и с иными… особями».       Шэнь Цзю замер. Он всё верно разобрал, значит, Му Цинфан… всё это время по-прежнему заботился о нём? Как до ссоры? Это Шэнь Цзю, вместо того чтобы наконец собрать волю в кулак и пойти извиняться — а ведь они могли намного раньше поговорить, могли всё обсудить, могли!..       А он, как скотина последняя, он ведь… он ведь, когда Му Цинфана видел, в сторону сворачивал, чтобы не пересечься, а что если Му Цинфан это замечал? Нет, он наверняка это замечал, как такое можно не заметить, — он заметил и оскорбился, потому что как можно не оскорбиться, когда уже однажды, да что там! Дважды оскорбивший тебя человек просто сворачивает с дороги и… и…       Опустившая голову ниже и взглянувшая ему в оцепеневшее лицо Госпожа-основательница обеспокоенно уточнила: «Ты что себе там снова напридумывал. Опять самокопанием занялся, что головой мотаешь, и вот как тебя впечатлительным не назвать».       И, не позволяя Шэнь Цзю зарывать себя в могилу живьём, защёлкала пальцами перед глазами, чтобы, привлеча внимание, продолжить: «Ты давай, прекращай это дело, мне Саният хватает с её нечитаемым лицом и параноидальными идеями в мозгу, которые клещами вытягивать надо. Я всё ещё порой думаю, что Илян обратил на тебя внимание, потому что ты ему сяо Лэ напомнил. Хотя, чем больше тебя узнаю, тем больше убеждаюсь — у тебя местами кожа тонкая, словно её сожгли. Не прикоснуться даже, ведь некоторые вещи ты слишком болезненно воспринимаешь». — Глупости, — практически одними губами произнёс Шэнь Цзю и, вздёрнув подбородок, уверил: — Я способен адекватно воспринимать информацию и спать спокойно. Ни к чему… — «в тихушку» хотел было сказать он, но сдержался: — Изымать направленные мне письма, думая, что я на них неадекватно отреагирую, скрывать от меня правду и куда-то не пускать.       Госпожа-основательница изогнула бровь. Вся как-то разом стала недоступней и холоднее, сама на себя не похожа, а затем без лишних околичностей произнесла: «Раз так, скажи, ты будешь спокойно спать, если узнаешь, что двойное совершенствование с бессмертными красавицами не всегда заканчивается смертью на двадцать восьмой день или благополучным вызволением. Ван Илян или Му Цинфан говорили, что таких, как ты, заклинателей и заклинательниц с ци по типу инь, сумевших развить золотое ядро, можно держать на ложе дольше. Много дольше». — Это как?.. — не понял опешивший Шэнь Цзю ни сказанного, ни причины смены темы, на что Госпожа-основательница Сяньшу закинула ногу на ногу и, сцепив пухлые руки вокруг колена, пояснила: «Дважды по двадцать семь дней. Трижды по двадцать семь дней. Пять, семь раз по двадцать семь дней — в зависимости от уровня развития золотого ядра бессмертной красавицы и того количества инь-ци, что она способна накопить за месяц. Обычно те, кто практикует подобные методы, облечены властью и могут себе позволить уйти в «длительную уединённую медитацию». В книгах, даже таких как «Сокровенная тьма», об этом не пишут».       Шэнь Цзю молчал. Горбился, теребил край рукава и, через силу подняв взгляд на предельно спокойную Госпожу-основательницу, против воли наблюдал: «Скажи, ты знаешь, почему именно двадцать семь и почему так много юных бессмертных красавиц находят именно через двадцать семь дней. Понимаешь почему. Это вопрос. Нет. Начнём с иного. Ван Илян или Му Цинфан объясняли тебе, в чём опасность быстрого формирования золотого ядра. Ты понимаешь, почему Му Цинфан так остро отреагировал на твою выходку со стимуляторами. Почему я всё объяснять должна, вот кто мне скажет», — задала вопрос в пустоту и, склонившись ближе, уже медленней продолжила: «А-Шэнь, ты должен понимать, все, кто ускоренно формирует золотое ядро искусственным путём, парным ли совершенствованием, стимуляторами, артефактами, все формируют его «недоношенным», и сделать с этим уже ничего нельзя. Такие бессмертные постоянно нуждаются в «пуповине» — подпитке извне. Для классических заклинателей, практикующих Путь-ян, такой подпиткой становятся не столько девственницы или обычные бессмертные красавицы, а девы Сяньшу, уже сформировавшие золотое ядро, поскольку их духовная система позволяет сближаться несколько месяцев подряд с перерывом в один день. Ну, или с определённой периодичностью — два-три месяца обычно. Девочек в это время просто держат в запертых комнатах, а порой в дальних поместьях. Иногда они возвращаются, или мы их находим…» — А-Нянь… — внезапно догадался Шэнь Цзю, вспомнив сахарную лоли и давным-давно переданную ему втихаря записку, гласящую непонятное:

«27/3»

— Её?.. — не сумел он озвучить мысль, но словно бы захолодевшая изнутри И Чжили озвучила с болезненной лёгкостью: «Восемьдесят один день — старейшина Чжу мог продержать её на ложе и дольше, но Саният сумела придумать, как его отвлечь от «уединённой медитации», а где именно А-Нянь прячут, нам было известно. Её спасли. В том числе от четвёртого круга Ада, — а так мы находили девочек и через год, и через полтора, одну почти нашли через пять лет, но она вскоре после освобождения совершила самоубийство. А есть те, кого так доят всю жизнь. Похитили однажды, держат годами и десятилетиями взаперти и порой со всей возможной аккуратностью возводят на ложе, ну тише ты».       Глубоко дышащий от накатившей тошноты Шэнь Цзю трясущейся рукой взял протянутую пиалу, но сделать не смог ни глотка. Горло передавливало так, что дышать было тяжело. Удерживая стакан двумя руками, чтобы не расплескать воду, Шэнь Цзю смотрел в пол. Плеча коснулась тёплая и мягкая женская рука. Мягко погладила, так что пришлось поднять взгляд, — и надежды на то, что в нём не отражается поселившийся в Шэнь Цзю ужас, не было ни малейшей.       Обошедшая стол и вставшая рядом Госпожа-основательница Сяньшу выглядела расстроенной, но ещё в её взгляде проскальзывало… Шэнь Цинцю не был уверен, но это напоминало брезгливость и какую-то то ли насмешку, но ли раздражение!.. Непонятно. «Илян жалеет тебя. Он не хотел посвящать тебя во всё это в ближайшее время и рассчитывал на более постепенное погружение, говорил мне, что ты очень остро отреагировал на знания о существовании подобных практик, поэтому он и не стал тебя тревожить. А-Шэнь, ты можешь думать, что Илян груб и резок, что ему нравится причинять тебе страдания, нравится топтаться по больным местам, унижать, язвить, не знаю, что там ещё обычно о нём говорят, но поверь мне, он относится к тебе очень по-доброму. Старается, чтобы ты до поры до времени не трепал себе нервы лишними знаниями, и делает всё, чтобы ты кому не надо, глаза не мозолил. Не забывай, Ван Илян умеет причинять боль — как телу, так и душе». — Он… «Он только один раз заставил тебя испытать страдания — когда дал почитать «Проникновение в сокровенную Тьму» — и больше не трогал. Даже темы этой не касался, хотя требовалось, особенно с учётом того, что ты вытворил с собственным золотым ядром».       И, усмехнувшись, чётко произнесла: «Поэтому бойся. Ван Иляна можно и нужно бояться, но ты бойся не его самого, а того, чтобы стать в его глазах врагом». — Как это всё связано с золотым ядром? — спросил Шэнь Цинцю, даже не понимая, озвучивает свои слова или лишь шевелит губами, но Госпожа-основательница Сяньшу отвечала, а значит услышала его: «Если дева Сяньшу сильна, но не достигла бессмертия, с ней и правда можно сначала провести вместе несколько единений по двадцать семь дней, а потом уже поглотить её духовную энергию вместе с жизнью; если же она обрела золотое ядро, то в последний день мужчина забирает именно зародыш бессмертия, отчего дева Сяньшу лишается золотого ядра и шанса обрести его вновь. Таких «смертных красавиц» охотники за яшмой и нежным ароматом нередко оставляют подле себя. Скрывают в отдалённых и уединённых поместьях, где навещают для того, чтобы предаться утехам плоти. По-человечески, по-обычному — зато многие и многие годы подряд, пока низведённые до положения постельных рабынь девушки и женщины им окончательно не надоедят или пока не совершат самоубийство. Некоторые даже рожают в своём положении детей. И благо, если на свет появится мальчик — отец его заберёт и отдаст на воспитание законной жене, но коли родится девочка… порою их растят на смену своим матерям, чей удел до конца дней — ублажать».       Прекрасно видя, что у Шэнь Цзю от увиденного мелко подрагивают пальцы и дышит он через рот, И Чжили словно бы между делом добавила: «А бывает и так, что даже лишившиеся золотого ядра, даже родившие дитя бессмертные красавицы сохраняют свою духовную силу… Инло была красива. Очень. Даже среди дев Сяньшу она выделялась подобно пиону в пышноцветущем саду — многие мужчины целовали ей ноги, роняя на них свои слёзы, а она растаптывала сердца и не жалела никого. Никого не любила». — Её похитил Глава Цветочного дворца, — продолжил сам начавший всё понимать Шэнь Цзю, по чьему хребту тёк холодный пот, замирал на пояснице. — Она наслала на него проклятие и умерла сама.       Глядя мимо него и явно видя события тех далёких дней, Госпожа-основательница Сяньшу поправила его: «Инло лишилась золотого ядра за пятнадцать лет до своей смерти и насланного проклятия. Глава Цветочного дворца годами черпал её энергию, не позволяя встать с ложа, после чего забрал её бессмертие, но продолжил предаваться с ней, смертной, утехам плоти, больше не ограничивая фантазию. Отчаянная попытка бежать обернулась для Инло лишением коленной чашечки — сама по-настоящему ходить она больше не могла». — Но она вышла. Вышла замуж, — начал путаться Шэнь Цзю во всём, что знал, вернее!..       Он понял. Понял: старейшину Инло выкрал Глава дворца, п-потом… а потом забрал её золотое ядро и сн-нова, но теперь уже со смертной, и!.. «Инло подкупила ухаживающую за ней деву Су, которая всегда была жадна до пикантностей, и та подстроила ей «встречу» с одним очень интересным мужчиной — буквально отразила её в зеркале, в которое князь Цинь тогда смотрелся».       Неизвестно, откуда знала И Чжили эту историю, но рассказывала уверенно, ни мига не сомневаясь в правдивости своих слов, и едва дышащий Шэнь Цзю слушал её, как завороженный, потому что знал: Ли Маочжэнь был опасен даже сегодня, несмотря на неумолимую старость. Буквально в канун этого нового года, чтобы отдалить столицу Поднебесной от границ с княжеством Цинь, где правил бывший почётный советник Ли, было велено окончательно разрушить столицу Чанъань и перенести двор в Лоян, переселить туда императора, с таким трудом возведённого на престол, — подобное решение было принято неспроста.       Князь Цинь представлял чудовищную угрозу самовластию Чжу Вэня. В прежние годы он неоднократно переселял прежнего императора в столицу своей провинции, позже ставшей столицей его княжества. Он шёл приступом на Чанъань как один в прошлом году, так и лет двадцать назад вместе с сыном, чьей несчастной женой овладел Чжу Вэнь, и никто не стерпел нанесённого оскорбления. Он был не просто костью в горле, а олицетворением Белого тигра Западного края, перед которым дрожали коленки!       И оттого удивительно знать: «Инло свела его с ума кратким взглядом, не произнеся ни слова, не коснувшись, даже не будучи рядом. Она добилась того, что к её искалеченным ногам рухнул самый влиятельный в Поднебесной смертный человек, чьё могущество превышало даже величие императора. По чьей указке император тогда уже не первое десятилетие плясал. Перед желанием князя Цинь обрести незнакомку себе в наложницы даже Главе Цветочного дворца пришлось уступить. Так Инло, обретя свободу от своего мучителя, вскоре вышла замуж под именем наложницы Лоин и через год родила ребёнка от новоявленного мужа. Прожила ему назло и, умей говорить, каждый день повторяла бы это в глаза, — а так промаялась взаперти до самой смерти, молча ненавидя и мужа, и весь мир вокруг». — Она не сразу прокляла Главу Цветочного дворца? — верно понял Шэнь Цзю, чьим словам вторило: «Нет. Даже перенеся столь многочисленные травмы тела и духовной системы, через восемь лет замужней жизни Инло достаточно пришла в норму, чтобы не сумевший забыть её и отказаться от неё Глава Цветочного дворца вновь заинтересовался ей как источником инь-ци и принудил к близости. Проник в удалённое поместье, где воспитывалась дочь наложницы Лоин и где отдыхала она сама. Он не учёл лишь то, что на тот момент угроза либо подчиниться, либо смотреть, как её судьбу повторяет совсем маленькая дочь, вызвала в бывшей старейшине Инло не страх и покорность, а удар».       С грустью и неожиданной теплотой, с выступившими на глазах слезами И Чжили задумчиво вспоминала: «Это всегда выделяло Инло, делая её подлинной ночной охотницей. Перед лицом опасности она не замирала и не бежала, а яростно нападала в ответ. Даже если это бесполезно; даже если это навредит ей самой — в этом вы с ней удивительно похожи».       И, сумрачно улыбнувшись, добавила с явным удовольствием: «Посмертные проклятья ужасны. Проклятия, оставленные носителями природы инь, ещё страшней».       Проклятия… «Все душевные силы, вся ненависть, злоба, отчаяние Инло слились в проклятии, которое она наслала на Главу Цветочного дворца. Её душа чуть не разрушилась. Лао Гунчжу вместо сладких дней и ночей уполз в Цветочный дворец, чтобы там трястись над навеки потерянной молодостью и вымещать злость на своей жене, а когда я получила весть о местонахождении своей давно оплаканной ученицы и прилетела на место, пришлось оплакивать её во второй раз. Великий мастер Учэнь тогда проводил Расспрос, помог нам узнать эту историю, но даже с его помощью её полуразрушенная душа не могла найти посмертный покой. Лишь годы спустя он написал мне письмо о том, что душа девы Инло наконец вернулась в круг перерождений, но причину мы так и не узнали». — Её дочь… — начал Шэнь Цзю, чем привлёк взгляд к себе. — Она узнала, что отец девы Инло положил её поминальную табличку под крыльцо своего дома и попирал ногами. Это вскоре прекратилось…       Явно не знавшая этой детали И Чжили рассеянно, но удовлетворённо кивнула. Деталей узнавать не стала. Сказала просто: «Это славно. Я не знала, жива ли дочь Инло. Поместье лежало в руинах, там всё было залито кровью и витала энергия Тьмы — кто бы до появления на месте великого мастера Учэня там ни находился, унёс на себе проклятие…» — Что? — не понял Шэнь Цинцю, встал с места, отодвигая стул. — Как это «унёс проклятие»?       Осознающая причину его волнения И Чжили отошла подальше и пояснила: «Проклятие, которое сотворила Инло, ударило не только старика, но и распространилось по поместью. Все, кто в нём находился, попали под удар». — Она прокляла Лао Гунчжу не на старость? — предположил Шэнь Цинцю, который уже не мог сидеть, не мог стоять, которому хотелось знать! Знать!!! «Нет. Она прокляла его исполнением самого страшного кошмара — просто для Главы Цветочного дворца им оказалась именно старость».       Вспоминая рассказы Ян Синми и брата Хэ Сина, вспоминая пересказанные ему речи Шен Инь: «Вы все прокляты», — Шэнь Цзю часто дышал. Голову запекло, мысли сбились, начинались и обрывались, сбивались в кучу, сформировавшуюся в вопрос: — Лао Гунчжу знает, что я заклинатель-инь? Знает ведь.       Госпожа-основательница не разлепляла губ, но едва удерживающийся на грани Шэнь Цзю сжимал рукава ханьфу, мял их, тогда как в душе истово жаждал вскочить, закричать, затопать ногами, в угол забиться и отбрыкиваться всеми конечностями, растереть кожу, сдирая с неё фантомные прикосновения рук, но в реальности лишь почтительно повторил: — Прошу вас, не брезгуйте и не бойтесь. Просто… Как давно. «С вашей первой встречи».       С первой… встречи?       Плавным движением взяв со стола один из листов и разорвав его на части, И Чжили дошла до кресла. Постояла. И сказала: «Мы сами это не сразу поняли, но в одном из посланных тебе из Цветочного дворца писем описывались все те шрамы, что есть у тебя на правой руке. Ци Пань позднее вспомнил, что в первый день своего возвращения в школу лично видел, как ты беседовал со стариком на пике Цюндин и загораживался от яркого солнца веером. Тебе тогда только выдали форму, но наручей на тебе не было, из-за чего рукав сполз и оголилось предплечье».       И Шэнь Цзю вспомнил.       Осень. Следующий же день после праздника Осеннего солнцестояния и его экзамена на старшего адепта Цинцзин. Пик Цюндин, сад Подметённых лепестков, дыши, просто дыши, Ся Фэй лежала, лежала… на руках у Лао Гунчжу, а после её забрал Ван Илян, нет, это ведь невозможно, сам Шэнь Цзю тогда направлялся осведомиться о здоровье отравленного Юэ Цинъюаня, — зачем ему это было нужно? Не пойди он туда, не попадись на глаза, ничего бы не произошло! — а на обратном пути он врезался с разбегу в!.. Главу Цветочного дворца.       Картинка произошедшего встала перед ним как живая: солнце било прямо в щурящиеся глаза, от которых нежеланный собеседник не отводил взгляда, словно что-то эдакое увидел, говорить об этом прямо и просить уйти в тень не хотелось, так что Шэнь Цзю раскрыл бумажный веер и поднял его над головой на манер козырька. Более не удерживаемый наручами, непривычно широкий рукав ханьфу из гладкого шёлка предательски скользнул вниз, оголяя предплечье.       И в тот миг Лао Гунчжу улыбнулся.       Горло дёрнулось.       Ничего перед собой не видя, ощущающий лишь жар в голове Шэнь Цзю опустил лоб на ладонь. Как можно было догадаться?.. По шрамам, просто по шрамам — но ведь всем тогда уже было известно, что он сформировал золотое ядро. Весь день, всю ночь и утро до судьбоносной встречи Шэнь Цзю не мог встрять в бой, настолько серьёзный, чтобы на руке осталось подобное количество шрамов.       Наруч тяжело лёг на стол. Рукав скользнул к локтю, и обнажилась изуродованная белоснежная кожа: ожог возле локтя — брошенная прямо в него свеча, — рубец, оставленный арбалетной стрелой для оленьей охоты, проколы от кости после открытого перелома, когда его били стулом, а он закрывал голову от ударов, следы от когтей демонов, их было особенно много — следы войны. За последние четыре месяца на старые шрамы уже наслоились новые, но именно на правом предплечье их было больше всего. Именно им сяо Цзю с детства привык закрывать лицо и голову от травм.       К нему потянулись — тетива нервов сорвалась!..       Шэнь Цзю попятился, прижимая к себе изуродованную руку. И Чжили пыталась к нему подойти!       Нет! Нет. Нет-нет-нет, никому, он никому не позволит больше к себе прикоснуться, ни единой живой душе, никому и никогда, ни за что, ни при каких условиях, его больше не заставят, не принудят, не сумеют…       Шэнь Цзю пятился, горбился, задыхался, едва не скалился, вжимая голову в плечи и глядя исподлобья, по-волчьи, чужие губы шевелились, но он был не в состоянии разобрать слов, слепо смотрел на расплывающийся мир, мотал головой!       Нет!!!       Не его. Он — Шэнь Цинцю, старший адепт пика Цинцзин, наследник горного лорда, бессмертный заклинатель и мастер меча Сюя, — он больше не сяо Цзю, он не раб для утех, не подстилка из плоти!!!       Он никому не позволит. А всем, кто пожелает, перегрызёт глотку, отравит, на куски порвёт, сгноит, нет, никто с ним больше не сотворит подобного.       Сумеет… ли?       Золотое ядро. Его золотое ядро.       Взгляд, полный бессмысленной надежды, впился в обеспокоенное лицо Госпожи-основательницы, губы тряслись, еле складываясь нужным образом, в ушах шумело, ну же, губы трубочкой, сомкнуть и растянуть в дрожащей улыбке, ну же! В улыбке, а не в гримасе плача! — У меня… — ещё улыбка! — Ведь недоношенное золотое ядро. Я… Должен?.. Обязательно, иначе?..       Иначе его проблемы так и не уйдут, да? Иначе к следующей осени он умрёт. Умрёт, умрёт, потому что энергия инь опять начнёт возрастать, а его организм не выдержит! Не выдержит!!! Он еле пережил эту осень, но после лета… «У тебя всё проще, тебе не обязательно заниматься парным совершенствованием с другим мужчиной».       Да неужели?! Ха-ха, вот радость-то! «Это вполне может быть и женщина-старейшина хоть с твоего же Цинцзин, хоть с Ваньцзянь или Цяньцао…»       Что за «Трахнись-или-умри»?! «…Или из другой школы…» — Я. Ни с кем. Не буду, — выдохнул он, но его продолжили убеждать: «А-Шэнь, у тебя неверно сформировано золотое ядро. Ты заклинатель-инь, которому для простого выживания требуется парное совершенствование. Именно парное. Добровольное с обеих сторон».       Да не будет никакого добровольного!!!       Не ляжет он ни под кого добровольно! Не ляжет!!! Даже!..       Даже под Лю Цингэ.       Не сумеет. Не переборет себя, не сможет он стерпеть ни этот брак, ни близость другого мужчины рядом, не сможет он!!! Нет…       Пальцы коснулись серёг. «…не помогут. Твоя духовная энергия — это всё равно что рана. Самое настоящее артериальное кровотечение, а серьги — это жгут. Он позволил тебе не умереть от кровотечения сразу же, но скажи, разве можно держать жгут на ране вечно».       Шэнь Цзю мотнул головой, продолжая держаться за нагревающийся металл. «Значит, однажды тебе потребуется снять жгут и попросить о помощи извне». — А «зашить рану» можно? — предположил Шэнь Цзю, озвучивая последнюю надежду на безболезненное избавление от последствий своей глупости, но тщетно: «Конечно. Если запечатать твое золотое ядро, кровотечение само исчезнет. Илян рассчитывал, что золотое ядро стабилизируется. Ты можешь вспомнить, как он наказывал тебе совершать определённые медитации, удерживаться от накопления инь-ци, старался направить ток твоей ци извне — всё это нужно было, чтобы позволить твоему организму самому справиться с проблемой, но ничего не вышло. Больше медлить нельзя». — Я. Не. Буду, — повторил Шэнь Цзю для особо непонятливых и на каждое новое слово потрясал пальцем, делал шаг назад!       Спина уткнулась во что-то.       В кого-то.       Высокого!.. И!.. И твёрдого, м-мускулистого, нет, нет-нет-нет, лицо исказилось — ни к кому в кровать не полезет, не ляжет, лучше сдохнуть!!!       Дверь он распахнул грудью, не оттолкнув Лю Цингэ, а оттолкнувшись от него! Чужая рука! Не трогайте!!! Ему дёрнулись вслед — И Чжили встала наперерез! Оставьте его! Оставьте! Шэнь Цзю вылетел в коридор! На лестницу! Слишком быстро, нога поехала!..       Отбиты и локти, и колени, бока, затылок, голова, всё, — он лежал навзничь у выхода из дома, тело не болело, даже нет! Нет!!! Не трогайте! Лучше всё сломать, всё себе сломать, всё тело, но не ломать рассудок — он не сможет в своём уме ни с кем быть, оставьте же его! Не трожьте!       Шэнь Цзю перевернулся, пополз на карачках, а потом в полный рост ломанулся к двери! Ни за что!!! Никому он не дастся, пусть хоть что говорят, лучше так маяться, чем снова постоянная рвота, разрывы, побои и унижение ночь напролёт, рядом мужское тело, не деться никуда, хоть прячься, хоть нет, это их только заводит, укусы, горячка, волосы на чужом кулаке, боль, боль часами, стыд и слёзы в подушку!!!       Он дёргал ручку, дёргал и дёргал, давил плечом, но дверь заклинило, она никак не поддавалась!!! Руки скользили по холодному металлу, дёргали его, створка ходила ходуном, — дверь ведь внутрь открывается… — Шэнь Цзю рванул на себя, его качнуло, ударило своими же руками в грудь, в лицо впился горный ветер! На улице темень! Он выбежал из дома Дикой сливы, саданув больное от падания с лестницы плечо об косяк и ободрав кожу, шатнулся, ноги заплелись, выбежал в ночь, он не разбирал дороги! Он бежал, и бежал, и бежал!!! С Сяньшу на Цинцзин! В безопасность! Он бежал, но Радужный мост всё не кончался, никак не кончался, он бежал, и бежал, и бежал, а конца пути не видать, ноги как вата, вязнут, и тело мёрзнет, коченеют руки, в голове жар, его повело!..       С пика Цинцзин по пустующей под вечер широкой лесной тропе как раз уходили адепты Аньдин, при виде Шэнь Цинцю начав быстрее толкать перед собой тележки со сложенной стопками грязной формой и постельным бельём.       Что-то они… поздно сегодня… Или он слишком рано?.. о чём он вообще думает?       Ся Фэй?       Там ведь Ся Фэй — идёт, подхватив юбки, почти бежит ему навстречу. Лицо обеспокоенное. Так давно не виделись…       Не замечая реакции на своё появление, с трудом пытающийся отдышаться старший адепт Цинцзин ничего не сказал бывшим однокашникам с Аньдин. Молча проковылял мимо, потирая отбитые плечи заледеневшими руками, повернулся к Ся Фэй, что подпорхнула близко-близко! «Шэнь-сюн, тебя так долго не было. Ты что, замёрз. Нужно скорее согреться».       Не надо… Его мягко-мягко схватили за руки. — Не надо, — мотнул он головой и попытался было вырваться.       Его держали крепко. Слишком крепко.       Рывок!       Удавка вокруг шеи! Врезалась в кожу!!! Он вцепился бы пальцами, но!.. перед глазами потемнело, его поволокло назад, ноги цеплялись за корни, ни вдохнуть!.. Печать!       Нестабильный поток ци оборвался.       Вервие бессмертного?!       Шэнь Цинцю дёрнулся, рванулся прочь, удавка вдавилась в горло, и роща перед глазами размылась тёмно-зелёным пятном!.. Лицо Ся Фэй напротив, столько печали в нём, и те слова: «Прости… Я не хочу себе такой судьбы».       Темно.       На голову набросили мешок. Тело содрогнулось. Нет… нет-нет-нет! Нет!!!       Он забился, пустите! Уроды, твари, мрази! Дыхание перехватило, ноги обмякли, пустите! Он извивался, чужие руки пытались поймать, хватали и не удерживали и вот — его, ослеплённого, втроём повалили на землю, рухнули сверху, выбив воздух и заломив руки, начав вязать узлы вокруг запястий, Шэнь Цзю напряг горло! Удар. В живот. Сильный и резкий настолько, что выбил весь воздух, обрывая крик. Удавка впилась в шею, удар, и ещё, живот разрывало! Ещё удар! В висок, голову словно расколоть пытались, удавка не держала!       Мир качнулся, и ещё удар камнем по голове! По голове! По голове!       Сознание померкло…       И возвращалось оно с трудом. С болью во всех её ипостасях. С мутными ощушениями, как осадок на дне бутыли, долго-долго… С внезапной болезненной лёгкостью в прежде расколотой надвое голове, с мыслями, что взвесью поднялись со дна рассудка: где он теперь? Кому он оказался нужен, зачем, что происходит?! Мелкая месть ублюдков с Аньдин, или всё кем-то подстроено?       Как кто-то осмелился?! Прямо на Цинцзин! Почему?! Почему Ся Фэй?!       Злость глушила страх. Вокруг тишь и тьма. Тишь и тьма, — он ведь даже спит всегда со светом! — проклятая тьма перед глазами! Ненавидимая, люто, яро, не позволяющая понять ничего!       Осязание дарило лишь тупую ноющую боль, обоняние ощущало запах грязного белья — его вывезли с Цинцзин в той тележке? Он еще на территории школы или уже за ее пределами? Кто рядом? Сколько человек? Грёбаная повязка! Не мешок, он чувствует воздух лицом, но глаза завязаны. Лишённый контроля над ци и зрения, глухой задышал часто, рвано, поверхностно, пока не осознал, что сидеть мягко. Очень. Слишком…       Связанные за спиной руки медленно опустились, подушечки дрожащих пальцев коснулись шелковистой ткани.       Кровать.       Он. На. Кровати.       О Гуаньинь милосердная, слышащая все страдания в мире, всеблагая и искореняющая горести… Ом мани падме хум, ом шанти шанти шанти, боги-всемогущие-помогите-какие-ещё-есть-молитвы-проснись-проснись-проснись!!! Ноги, ничем не связанные и босые ноги, он медленно потянул ступню на себя, глотая воздух, холодея, обмирая, когда совершенно отчётливо ощутил кольцо кандалов вокруг лодыжки. Дёрнул! Ещё раз!       Икру обхватили пальцы — дыхание замерло.       Щиколотка горела, от резких рывков кожу ободрало. Чужая рука настойчиво потянула его на себя.       Шэнь Цзю яростно затёр лицом о плечо, чтобы стянуть повязку с глаз, чтобы увидеть, да! Ткань поддалась! Он задрал голову и в прорезь различил…       Бывший старший адепт Аньдин рывком отнял руку от его ноги и вернул повязку на место, затянул так, что вдавил глаза в глазницы до боли и пульсации! Новый удар по животу заставил рухнуть на кровать, скрутиться от спазма, лицо вдавило в простыни, рот раззявился, во рту собралась кровь, удар в спину! П-по почке ведь… Удары вновь посыпались со всех сторон, по животу, груди, спине и позвоночнику, изредка по рукам и ногам, — он уже по привычке сгруппировался, но удары всё равно превращали внутренности в месиво, трескались кости, его били, и били, и били!..       Шэнь Цзю не осознал момента, когда всё прекратилось. Он продолжал, дрожа, трясясь и едва не плача, лежать лицом в простыни, чувствовал собственное жаркое дыхание кожей. Не сопротивлялся, когда сухая стариковская рука опустилась напротив сердца. Надрывно колотящегося и колющего болью сердца. Сухая стариковская рука стянула ворот рубахи на плечо, скользнула на один шрам, с того на другой, шершавые пальцы надавливали на гладкие и выпуклые рубцы, почти бережно касались тонкой белой кожицы, — а потом ладонь неторопливо, смачно похлопала его по щеке. Потрепала.       Оцепеневшее тело обварило кипятком, ошпарило, нет… Нет, пожалуйста, это смешно, этого просто не может быть, он уже ушёл от этого, сбежал, не оборачиваясь! Это не может повториться!!!       Он содрогнулся всем телом, осознав, что сейчас произойдёт — одна мысль о том была нестерпима.       Шэнь Цзю лёжа дёрнулся, забился, сжимая зубы, засучил ногами, он попытался вновь сдернуть повязку, чтобы видеть, чтобы в облепившей его беззвучной темноте появилось хоть что-то помимо чужих рук! Его рывком усадили и залепили такую пощёчину, что хрустнула шея, заломанные руки отозвались острой болью!       В рот погрузилось два пальца.       Мясистые, мокрые, липкие, они надавили ему на язык, обвели мелко задрожавшие губы, размазывая слюну, а вторая рука — другая рука, сухая, мягкая, тёплая, какие бывают у стариков, — поглаживала кожу на щеке. Жест одобрения — сяо Цзю знал. Кому-то нравилось то, что он видел и чувствовал, а раз понравилось, он явно захочет большего. Они все хотят большего.       Грудь часто и мелко вздымалась, приоткрытые губы подрагивали, пока толстые мясистые пальцы, что их обвели, вновь начали проскальзывать в рот, прекратите… лезвие ползло вниз, распарывая шёлковую ткань многослойных ханьфу и оголяя грудь, не трогайте… избитое тело горело, его колотило сильней и сильней, встряхивало всякий раз, стоило пальцам надавить на язык, обвести его кончик, коснуться корня, так знакомо, так однозначно знаменуя то, что будет дальше, что произойдёт… пальцы проникали всё глубже, вызывая рвотный рефлекс, от которого сяо Цзю так и не смог избавиться, который за годы рабства лишь обострился, и сейчас он задыхался, дышать было нечем, дурно, жарко и душно, горло дёргалось, грудь изгибалась, волосы разметались, прилипли к заплаканному лицу. Полунагое тело холодил воздух.       Жарко… Больно, дурно и страшно… Вервие бессмертных дернули назад, точно поводья норовистого коня! Дышать… Пальцы вернулись в рот, то и дело нажимая на язык, его корень, обводя губы… Грудь часто затряслась, тело колотило крупной дрожью, тело трясло, его попросту всего трясло, волосы упали на лицо, он пытался уйти от прикосновений, но не удавалось, нет, что угодно! Что угодно, только не снова, только не это!!! Он ведь уже сбежал от этого!       Не трогайте, не прикасайтесь! Он вновь заметался в истерике!..       Шею обхватили, откровенно душа и вынуждая замереть.       Горло дёрнулось — он всхлипнул.       Он не переживёт.       Не сможет.       Губы неудержимо дрожали, и Шэнь Цзю их криво закусил, чтобы не расплакаться и не раскричаться, тяжело и отрывисто задышал, пускай даже понимал, что из дергающегося горла вырываются всхлипы.       Он не выдержит.       Не опять, не снова, нет, только не сейчас, не на той вершине, что он покорил, не с тем статусом, которого добился, не после стольких лет борьбы, после покоя и безопасности, осознания своих чувств, пожалуйста!.. Пожалуйста… Душа осыпалась осколками — труды стольких дней-месяцев-лет, попыток перерасти свой страх, научиться доверять людям, общаться, находиться рядом с мужчинами, любить и просто жить, просто быть счастливым!!!       Он не должен переживать это вновь.