Беззвучный режим

      Повязку с лица сорвали! Свет ударил в глаза!       Не слишком яркий… Проморгавшись, осознавший себя полулежащим на роскошной кровати с пурпурными простынями и краплёным золотом пологом, миг назад желавший разрыдаться Шэнь Цзю сосредоточил плывущий взгляд на лице напротив. Ощерился. — Ты. «Какое неуважение к старшим. В первую нашу встречу ты был более учтив и сам прильнул ко мне, скользнув в объятия».       Ещё чего придумают? Тяжело дыша и глядя снизу вверх на Лао Гунчжу, Шэнь Цзю сомкнул трясущиеся губы, когда престарелый ублюдок опустился на край постели и, обхватив его ладонью под челюсть, задрал лицо к свету. Шэнь Цзю дёрнулся, чужие слова смазались!.. Плевать, что говорят. Он только и мог что дёргать ногами и комкать в руках рукава да пурпурную простынь из скользкого шёлка. Его изогнувшуюся шею жадно целовали сухие губы, заставляя деревенеть и вытягиваться стрункой, вынуждая острить, чувствуя давление на удерживаемой в чужой руке челюсти: — Я думал, вы любите более официальные разговоры. Суды, тюрьмы и всё такое…       Лао Гунчжу лишь взмахнул рукой и тем позволил хоть на краткий миг расслабиться, не чувствуя чужих касаний к себе. «На тебя эти замахивания туфлёй не действуют, но даже самых милых котят приучают к лотку, если они гадят, где хотят. Ты достаточно подпортил мне этот год, оставляя свои жёлтые лужицы то в Янчжоу, то в Шаньдуне, то прямо в Цветочном дворце, — придётся дать тебе под хвост».       Старый… грязный… ублюдок.       Сухая ладонь скользнула на шею, на плечо и ниже на грудь; Лао Гунчжу развёл порванные полы его одежд и, оглаживая обнажённую кожу, отчего тело мелко-мелко дрожало, внятно и неторопливо произносил: «Это Ван Илян тебя так разукрасил. Хотя нет. Нет», — покачал он для верности головой. Задумался.       С умеренным интересом рассматривал его шрамы, скользил сухими и жёсткими пальцами по рвано вздымающейся груди. Прерывисто задышав и впившись взглядом в Лао Гунчжу, невольно попытавшийся отодвинуться хоть немного дальше Шэнь Цзю едва не щерился, не желая унижаться, дёргаясь в цепях, словно томная девица. На него глянули с усмешкою… Вновь опустив по-старчески мягкую ладонь на щёку зло лягнувшемуся Шэнь Цзю, споро перехвативший его щиколотку второй рукой Лао Гунчжу пятернёй убрал его растрепавшиеся волосы назад. В потёкших от старости чертах лица читалось довольство — а ещё предвкушение. Взгляд карих глаз был слишком близко, а потому яростно и истерично задёргавшийся, пытающийся вырвать ногу из хватки Шэнь Цзю с трудом различал движения губ на лице: «Ван Илян не оставлял бы следов — для истязателя с подобным опытом столь любительская работа неприемлема. Грубо. Заметно. Поверхностно. Нанесено не по болевым точкам. Не пойми чем оставлено. Слишком много переломов на руке, а это об очень многом говорит — желал спасти лицо, и тебе это позволяли».       По виску скатилась капля пота. От откровенных прикосновений кружилась голова, и рвано дышащий Шэнь Цзю расфокусированным взглядом полусознательно следил за тем, как его мучитель рассуждал вслух, отслеживая реакции по лицу, после чего спросил нежданное: «Кто же тебя так разукрасил, а, княжич».       Кто? И главное — кого. Хах… у него мутится в глазах.       Оценивая его, словно кусок мяса на прилавке, старик разглядывал все те шрамы, которые остались на теле Шэнь Цзю по глупости, все те шрамы, которые Му Цинфан стремился свести с его тела три года назад, остались на его коже по его же собственной глупости — по его глупости! Торопливости! Тупости, тупости, дурости! Из-за несносного желания обогнать жизнь, из-за стремления стать сильнее поскорее, ха-ха! Ха-ха-ха, да! Сильнее! Стал сильнее?! Так радуйся же! Ликуй! Вознеси хвалу себе и всем богам-покровителям!       Шэнь Цзю отвернул голову. Рвано дышал ртом, пытался успокоиться, понять, как действовать, но все здравые мысли улетучились, стоило лишь чужой руке вновь скользнуть по груди, а следом подняться по шее, пока не!..       Отдёрнули! Руку отдёрнули, Лао Гунчжу замахал ей, словно обжегшись, с удивлением и непониманием глянул на ладонь, как никогда не смотрел Ван Илян, оставаясь в очередной раз без кожи. Шэнь Цзю воспользовался моментом.       Н-нужно… нужно понять, где он, где находится, — взгляд из-за завесы распущенных и отчасти упавших на лицо волос заскользил по комнате — нет, настоящим покоям. Деревянная обшивка стен, резные стрехи, малоинформативные свитки с водопадами и горами, из мебели только… только столик с табуретами вокруг, пара ширм, дверь, где же здесь дверь? Окон нет… и нет золота. Они не в Цветочном дворце.       Чувство удушья вынудило затрястись в приступе кашля — туго затянувшееся вокруг шеи вервие бессмертного едва не стало удавкой в руках потянувшего шнур наверх за его спиной Лао Гунчжу. Новое прикосновение было куда менее откровенным. Легкомысленно потирая раковину его правого уха, пока то не погорячело, никак не способный держать руки при себе старик взял в свои шаловливые пальцы серьгу, потянул её на себя. Губы Шэнь Цзю шевелились, может, он издавал звуки — он не знал, не понимал, не осознавал в тот миг! Он!.. Отпустив массивное украшение, так что то закачалось туда-сюда, оттягивая мочку и действуя на взвинченные нервы, Лао Гунчжу вновь коснулся его горящего и наверняка покрасневшего уха. Шэнь Цзю брыкнулся! Ударил ногой вслепую, безрезультатно и торопливо! Замер. «Сколько же в тебе инь-ци… Лето уж близко, а в тебе энергии столько, сколько не во всякой бессмертной красавице зимой накопится. Диво. Твоя маменька была совершеннейше ничтожной заклинательницей, она и золотое ядро толком не развила. Так, жалкий его зачаток имела, — но ты… Ты великолепен. Прежде я никак не мог понять, кого же ты мне напоминаешь. Даже когда увидел тебя на хрустальном экране во время укрощения Хуанхэ, твоё лицо мне ничего не сказало. Не сразу поверил, когда мне подсказали. Не удивительно, ведь мне была мало знакома твоя кровная мать, я немного помню её по детству, — однако мне сказали, что вы на одно лицо. Жаль. Ты и вполовину не так хорош, как Инло». — Не знаю… Кто это такая, — насколько мог внятно, солгал Шэнь Цзю. — И свою мать я не знал.       Лао Гунчжу не то рассуждал вслух, не то хотел с ним поделиться своими мыслями, говоря о своём и игнорируя ответ: «Ты и правда ничего не слышишь, ни единого звука, но говоришь практически по-человечески — даже в этом ты мало похож на Инло. Она стала глухонемой. Забавная… Гордая до самовлюблённости. Дерзкая. Сильная, золотое ядро своими силами развила, что мало каким бессмертным красавицам удаётся. Сколько весеннего зелья я на неё извёл, сколько нервов. Страшно вспомнить. И ведь сбежать из Цветочного дворца умудрилась, только в лесу Байлу отловить удалось, всё на месяц откладывать — о каком удовольствии может идти речь, когда коленную чашечку вырезают. Зато никаких цепей больше не требовалось — в своём бытии наложницей Лоин она по комнате-то едва передвигалась, но костылём в браке пользоваться ни в какую не хотела, в паланкине требовала носить». — Как же вы её другому отдали?.. — задал Шэнь Цзю вопрос, его давно интересовавший, позволявший сейчас абстрагироваться от реальности и узнать: «Ну вот, а притворялся, что не знаешь свою бабушку. Я её очень выгодно разменял: Инло понравилась Ли Маочжэню. Околдовала, заворожила. Князь с ума сошёл: только увидев раз, тотчас пожелал себе — как я мог не воспользоваться случаем. Тогда прежний император скрывался за стенами столицы Цинь, но его вернули в столицу сразу, как только в город доставили наложницу Лоин».       Ошалевший Шэнь Цзю… потерял интерес к поиску двери. Глаза сами собой округлились: ему было сложно осмыслить увиденное. Разум с трудом подчинялся ему, но всё же работал. Нет, он и прежде слышал о своём родстве с циньским князем Ли по матери, и знал, что последний неоднократно скрывал за стенами своей столицы императора Поднебесной, но то, что его несчастную бабушку обменяли на Сына Неба — на императора!!! — даже предположить не мог.       Поначалу с удовольствием глядящий на его шокированное лицо Лао Гунчжу недолго молчал: «Я признаю такой обмен — Инло была красива, как же она была красива, поистине ослепительна, как жаль, что тебе не досталась её красота, а лишь разбавленные простой водой капли. Сколько ни смотрю на тебя, не вижу её черт. Что-то отдалённо… очень отдалённо напоминает… Глаза. Глаза точно её. И разрез, и цвет, может, ещё губы, какие-то отдельные черты, сам образ… Не знаю. Если знать о родстве, можно догадаться. Если нет, только глаза на подозрение и наведут. Поговаривают, у твоей мёртвой дочери были такие же глаза. От кого же ты её прижил: неужели правда от певички или это дева Ся оказалась столь сообразительна, но недальновидна».       Глаза его дочери? Его и Ся Фэй дочери? Мало, ему всё мало… Растянув губы в гримасе истерического смеха, глубоко и рвано дышащий Шэнь Цзю в ложном спокойствии приблизился лицом к чужому лицу. — Это единственное, что вас волнует? Моя инь-ци. Любовные интрижки. Судьба вашей бывшей любовницы, вас же потом и проклявшей, — Лао Гунчжу едва заметно напрягся, позволяя изогнувшемуся в спине Шэнь Цзю привычно заглянуть прямо в выцветшие глаза своего Страха и, чётко артикулируя, впиться клыками слов до крови: — Поистине, вы могли бы гораздо лучше употребить своё свободное время. К примеру, обратить взор на книги, написанные не красной, а чёрной тушью — никто, имевший счастье слышать вас, не стал бы это оспаривать.       Лицо прежде издевающегося над ним Главы Цветочного дворца оцепенело, следом перекосилось, глаза чуть не вытаращились!.. Чуть не выпали!!!       Голова мотнулась!       Щека расхохотавшегося Шэнь Цзю горела так, словно кожу содрало. Ныли зубы.       Ур-р-род… Вот урод ведь! Ха-ха-ха! Словно этот Шэнь что-то не сказал, словно бы не зря ткнул носом в тот факт, что любовь этого старика ковыряться в своих и чужих штанах была известна всем и давно уж стала хохмой!       Глядя на таращащегося на него старика из-под вновь упавших на лицо волос и посмеиваясь, откровенно скаля зубы, Шэнь Цзю больше ничего не говорил. Смотрел только, смотрел…       За что и получил по второй щеке! Больше было не до смеха.       Вцепившиеся в волосы обожжённые инь-ци пальцы вздёрнули его голову вверх. «Если бы мы общались с тобой хоть на долю чаще, я бы догадался о твоём родстве с Инло куда раньше. Твой язык…»       На этом Лао Гунчжу умолк. Отпустил медленно-медленно его волосы, продолжая удерживать близ себя, но больше не пытаясь снять скальп, а затем пригрозил, глядя вмиг налившимися кровью глазами: «Ещё раз своим жалом воспользуешься для речи, и клянусь, я отрежу тебе его под самый. Корень. Останешься глухонемым до конца дней своих. Понял».       Шэнь Цзю… разумно промолчал. За это удостоился одобрительного похлопывания по щеке, от которого попытался было уклониться, но безуспешно. Хиханьки-хаханьки кончились — больше его не трогающий руками Глава Цветочного дворца полностью сменил тон, и Шэнь Цзю не требовался слух, чтобы осознать это, хватало обострившегося осознания своего положения. «Что бы люди ни болтали, я сильно сомневаюсь, что ты действительно был свержен с Небес. Ты смог обмануть меня однажды, подтвердив официальную версию своей жизни. Я тебя понимаю. Знаешь… я бы на твоём месте тоже скрывал своё происхождение и на глаза никому особо не показывался. Я понимаю, почему воспитавший тебя Ян Синми держал тебя взаперти в Гусу — всё же, как бы он ни любил Инь-Инь, как бы ни дорожил названным братом, предпочёл убрать тебя с глаз долой и никому о тебе даже не рассказывать. И я понимаю, почему Ван Илян придумал для тебя всю эту фальшивую жизнь с фальшивым отцом и погибшей от когтей демона матерью. Я подозревал, что он взял себе в наследники не абы кого, но такого даже представить не мог». — О-о-о!.. — не желая признавать своё положение, напополам с нервным смехом протянул Шен Цзю и, вспоминая, что где-то лежат его бумаги о продаже себя в рабство, добавил издевательски: — Вы даже не представляете, кого он взял. «Отчего же. Мне прекрасно известны обстоятельства создания порочного союза твоих родителей. И то, как Ли Цзихуэй выкрал твою мать из поместья, и как сама Инь-Инь вынуждено стала его женой… и как оказалась продана своим хах! мужем, чтобы три года срывать горло под Чжу Вэнем».       Его… отцом?.. что?       Выкрал, кто выкрал, Чжу Вэнь, знаком, срывала горло, делила ложе… срывала горло, срывала горло… под ним. — Врёшь… — качнул головой Шэнь Цзю. — Мой отец любил маму. Очень.       Он был обязан любить её. Иначе и быть не могло — так рассказывал Ян Синми, читая стихи, которые Перебежчик посвящал жене. Это чувствовалось в каждом слове из истории. Пожалуйста… Он не… Не сейчас, его отец не мог, не мог предать, не мог предать любовь, да, это наивно, н-но!.. «Должно быть, ты хотел сказать «ценил» твою мать. Несомненно. Что же до любви… Княжна Ли никогда не любила своего мужа, она его с трудом выносила — этого по-своему гениального, но грубого, укравшего её в малолетстве мужлана, из-за которого была вынуждена вести жизнь не то побродяжки, не то публичной девки в разбойничьей ставке».       Намотав его прядь между двух пальцев, Лао Гунчжу натянул волосы и начал медленно отпускать со словами: «Княжна Ли стала трофеем твоего отца. Самым ценным. Самым выгодно разменянным». — Вам откуда знать… — спросил Шэнь Цзю, видя, как растягиваются впалые губы старого ублюдка в гримасе смеха, как искажаются от того смеха слова: «Я уже сказал: я знаю всё о твоих родителях и очень хорошо, все детали их жизней. Перебежчик был ублюдком, каких поискать. Умным. Беспринципным. Расчётливым. Изворотливым. Однако под конец своих дней он стал смешон — в юности он был столь предан названному брату, пуще смерти боялся вероятности предать его, а в итоге сделал это с такой же лёгкостью, с которой снимал перед сном сапоги. В конце концов для Перебежчика ничего не имело значения кроме власти и силы. Кроме богатства и знатности. Даже якобы любимая жена».       Шэнь Цзю шевелил губами, понимал, что не произносит слов, но Лао Гунчжу словно и без них понимал его. «Он подложил твою мать под Чжу Вэня на три года, а сам благоденствовал. Он вернул её законному владельцу за титул генерал-губернатора и огромные земли близ самой столицы, за покровительство своего отца, за огромнейшую власть, а на деле продал Инь, как безродную рабыню, продал Чжу Вэню, которому принялся служить с верностью псины, ударив названного брата в спину и начав воевать против него и Янчжоу. Перебежчик молча смотрел, как его рыдающую жену трахает его собственный враг и хозяин, а сам покорно ел с его рук. Она так хотела покончить с жизнью, бедная маленькая глупышка Инь-Инь… Так боялась повторить судьбу матери, но не понимала, что принадлежит Чжу Вэню по праву с самого рождения, тогда как заключённый ею брачный союз — подлинное преступление против нравственности. Союз, подобный птичьему или звериному. Смотреть, как проливает слёзы бессильный перед своей же алчностью Перебежчик, было так сладко…» — Убью, — поклялся Шэнь Цзю своему кровному врагу.       Приблизился к его лицу, внимания не обращая на цепи за спиной, выгибая спину. — Убью вас обоих.       Лао Гунчжу мягко-мягко, поистине мечтательно улыбнулся.       И внезапно пощекотал его под подбородком! Не надо! Шэнь Цзю брыкнулся! Дёрнул ногой! Вя!.. Противно-противно! Он повёл плечами, задёргал ими, прижал подбородок к шее, чтобы потереть её и избавиться от этого мерзкого чувства и пробивающегося от щекотки смеха, а наблюдающий за его дёрганьями Лао Гунчжу с умилением произнёс, стоило Шэнь Цзю зло глянуть исподлобья: «Не фырчи и не мяукай так зло, котёнок. Если ты устал от разговоров, поиграем».       С этими словами он резко и широко открыл рот. В тут же открывшуюся дверь вошёл уже знакомый ему герой прошлого — бывший старший адепт Аньдин, такой же огромный, шкафоподобный, как и прежде. Взгляд его не предвещал ничего хорошего. Глядя в лицо тяжело дышащему и невольно дёрнувшемуся в цепях Шэнь Цзю, Лао Гунчжу произнёс, обращаясь вовсе не к нему: «Можешь приступать — ты же хотел отомстить за свой публичный позор на войне и изгнание из Цанцюншань. Во времени ты не ограничен, в способах тоже. Сезон сейчас благоприятный, можешь не просто меридианы укрепить, но и мощь нарастить».       И, переведя взгляд на паскудно и мрачно скалящегося ублюдка, который стаскивал с себя штаны под остекленевшим взглядом обмершего Шэнь Цзю, дал отмашку: «Приступай». «А вы», — обратился к нему подошедший прямо к кровати ублюдок, от одного вида волосатых ног которого к горлу сяо Цзю подкатила желчь. «Я тут постою. Полюбуюсь».       Кивая самому себе, прислонившийся плечом к столбику кровати Лао Гунчжу упивался происходящим, а заметив на себе взгляд жаждущего хоть как-то отстраниться от происходящего сяо Цзю, бил, и бил, и бил туда, куда прежде не наносил удары никто: «Какое зрелище, — а ведь не подложи твой отец свою жену под Чжу Вэня ради власти, не предай он всех своих родных и близких, жену, отца, брата, и ты в будущем мог бы унаследовать власть в княжестве Цинь, молодой господин Ли».       И, растянув губы в улыбке, издевательски подшутил: «Глядишь, основал бы новую империю. Или, на худой конец, стал бы советником при дядьях».       Глядя ему в глаза, лишь бы не смотреть на того, кто… под кем прогнулась кровать, глядя на довольно улыбающегося старика, не позволяющий себе сжиматься от ужаса, сводящегося желудок судорогой, Шэнь Цзю озвучил: — По вашей логике, меня стоило бы звать по фамилии отца, а не матери.       Лао Гунчжу неестественно удивился. И внезапно расплылся в такой паскудной ухмылке, что у Шэнь Цзю засосало под ложечкой и плечи сами собой поёжились. «А кто сказал, что ты вправе носить княжеский титул по линии матери. Кто вообще называет детей клановыми именами по матери. Тебя стоит звать княжичем Ли по отцу и деду — в конце концов, дед у тебя всего один».       И прежде, чем окаменевший Шэнь Цзю сумел осмыслить увиденное, прежде, чем его разума достигли те слова, их дополнили новыми, дающими кошмарный ответ на очень многое, что прежде выпадало из поля зрения: «И как только Ян Синми тебя не убил в колыбели… увечное дитя, кто удивится твоему слабосилию и глухоте — твоя маменька её предполагала. Даже я не знаю, какой из двух вариантов твоего зачатия истинен, но скажи — как ты сам считаешь, кем лучше быть: ребёнком, родившимся после изнасилования законным мужем или в результате инцеста».

***

      Ночь вступала в свои права.       Уже зная о возвращении Шэнь Цинцю в школу и ожидая его появления перед своими глазами, Ван Илян с ленцой изучал недавно доставленный в Поднебесную трактат на турецком, но в рассудке нет-нет да всплывали собственные слова, брошенные в приливе злости, брошенные прямо в лицо Му Цинфана. Его неуклюжая попытка защитить Шэнь Цзю и ни с чем не связанная душевная близость, его нелепое желание связаться со смертной… бабёнкой, — да простят Ван Иляну такую грубость, — нищей и безграмотной прачкой, получившей развод, к тому же тащащей на своей шее внебрачного ребёнка!.. Всё это вынудило и так раздражённого в свете последних событий Ван Иляна опуститься до оскорбительных слов в лицо готового на мезальянс и скандал Му Цинфана: «Неужели вы не в силах обрести собственных детей, раз жаждете воспитывать чужих?»              Какая пошлость, право слово! Какая недостойная его грубость — недостойная его и непозволительная в адрес старейшины Му.              Бесцельно перебирая страницы, Ван Илян неудержимо вздрогнул, когда от дверного проёма в покои раздался обеспокоенный голос неясно когда вошедшего Пань-эра: — Дядя? Что-то стряслось?       Ван Илян молчал. Повернулся к воспитаннику, посмотрел на ребёнка своих друзей, воспитанного им самим как… как… — Дядя? — Всё в порядке, — покачал он головой и, положив книгу рядом на диван, добавил: — Просто в голове бродят мысли.       Ненужные мысли. Бессмысленные и даже губительные.       Не ставший допытываться Пань-эр сообщил, не заходя в сами покои и стоя в дверном проёме: — Вас звала Лэ-эр. Кажется, она чем-то обеспокоена, но мне ничего не объяснила, просто попросила позвать вас. — Да. Иду, — не медля, поднялся Ван Илян с места.       С сяо Лэ в последние месяцы творилось что-то неладное. Многие отмечали её нервозность, её возросшую мнительность, охранники с Цинцзин, дежурящие у Сяньшу и общающиеся с девушками, упоминали о начавших возникать всплесках несвойственной Саният Илэ эмоциональности и, чем дальше, тем более частые отлучки с занятий из-за самочувствия. Ван Илян спрашивал и саму сяо Лэ, и И Чжили, но адекватного ответа не добился. Обе говорили, что дело то в усталости от затянувшегося госпереворота, то в возросшем со стороны Главы школы давлении после пропажи одновременно целого отряда бессмертных красавиц, то в плохой погоде.       Ван Илян решил сегодня окончательно разобраться в причинах и найти виновных, но, дойдя до воспитанника, остановился. В глазах Пань-эра виделось усилившееся беспокойство.       Наверное, впервые в жизни Ван Илян не хотел видеть Саният. Не сейчас. Быть может, через стражу ненужные мысли, порой всплывающие в его разуме, растворились бы среди множества более важных, но… — Шэнь Цинцю вернулся, ты уже знаешь? — произнёс Ван Илян, меняя тему и с невольной неторопливостью пройдя по коридору мимо поминальных табличек тех, о чьих душах некому будет молиться после его смерти. Впрочем, их души уже давно могли переродиться, даже не единожды, но…       К чему всё это? Ван Илян никогда не думал о детях, глядя на своих учеников. Не думал о них, видя счастливые семьи смертных. Для него в жизни существовали лишь дети И Чжили и Ци-шиди, а все остальные являлись невыросшими взрослыми, которых как раз и требовалось вырастить. В том числе поэтому его слова, обращённые к Му Цинфану и столь непозволительно долго заставляющие его мусолить одни и те же мысли, вызывали лишь пущее раздражение на самого себя.       С таким настроем он вступил в обитель сяо Лэ. Та сидела к нему спиной на персидской тахте и даже не обернулась. Глубоко дышала. Пламя свечей колебалось и бросало на пологи шатра пляшущие тени. Отбросив прочь прежде беспокоившие его глупости и сущие мелочи, спешно направившийся к жене Ван Илян с тревогой спросил: — Сяо Лэ? Тебе нездоровится, что тревожит, что болит?!.. — Я беременна.       Мир не рухнул.              За спиной не выросли крылья.              Голову не ошпарило от услышанного. Уши не закладывало, Ван Илян слышал всё ясно, не сомневаясь в чёткости своего слуха или том, что сяо Лэ ошиблась в словах или решила подшутить над ним. И мысль пришла лишь одна: летние грозы собираются долго, но разражаются над головой стремительно, нежданно, заставляют вымокнуть насквозь за считанные мгновения и ощутить себя внезапно оказавшимся словно в другом мире.              И сейчас над головой застывшего Ван Иляна с грохотом разверзлось небо и молния попала прямо в голову.              Они ведь не были близки с конца осени, а до этого — целых три года, долгих, словно три века. Три бесконечных года, под конец которых он едва держал себя в руках, но не позволял себе пугать сяо Лэ. Не позволял догадаться — лишь молча давал понять хмурой И Чжили, что самоконтроль не покинул его. Он с нетерпением ждал, чтобы прошедшей золотой осенью после столь долгого ожидания сжать боготворимую им женщину в объятиях и не выпускать из рук больше месяца. Больше они с сяо Лэ не сближались на ложе, а значит, прошло…              Шесть лун? Семь?              Нет. Не важно. Сяо Лэ ведь не желала детей.              Она боялась беременности и боялась родов с юных лет, достаточно насмотревшись, как в родильной горячке умирают степнячки. После становления бессмертной красавицей она даже разговоров о детях не допускала! Говорила, что ни за что и никогда не позволит никому поселиться в себе, расти, разломать тело и духовную систему изнутри, лишить сил и свободы!..              Он принял её волю.              Принял, пусть и не смирился с ней, желал поднять эту тему после уходов с постов, когда им удастся вздохнуть свободней, когда сяо Лэ будет чувствовать себя уверенней, но то, что она забеременела сейчас, — н-нет, ничего удивительного в этом не было.              Ван Илян был достаточно сильным заклинателем с мощным золотым ядром и обычно достаточно большим объемом ян-ци, чтобы каждая его ночь с женщиной оканчивалась её стопроцентной беременностью. И если с сяо Лэ он по их взаимной договорённости решили, что вопрос предохранения будет целиком и полностью на ней, то вот когда он проводил ночи с любовницами при заточении в Хотане, а в поздние годы особенно с Су Сиянь требовалось следить, чтобы эта ушлая девица от него не понесла.              Однако сейчас… Вернее, осенью он ведь всё ещё не восстановил резерв ци после очищения Хуанхэ, как такое могло произойти?        — Я тоже так думала, — подтвердила сяо Лэ, услышав его последний заданный вслух вопрос. Глянула на него исподволь. — Ты был слабее младших учеников, у меня была не та фаза, я не рассчитывала на удачу, что всё обойдётся, но, м-м! — тихо застонала она, прижала пальцы ко лбу.       Ван Илян, до чьего сознания на самом деле только-только начал доходить смысл вести, её подлинная значимость, а не только логика и причинно-следственная связь, продолжал задавать вопросы, вовсе его душу не волновавшие:        — Как такое случиться могло? Ты не принимала травы? — Всё я принимала, — даже оскорбилась сяо Лэ, но, тут же спохватившись, утихла. Свела брови нездорово, и высокий покрасневший лоб исказили складки. — Те травы нельзя принимать на регулярной основе, их действие ослабевает. Обычно мы встречаемся на одну, изредка на пять-семь ночей — и то раз в полгода, а осенью мы задержались в Хотане на месяц, — засмущалась она, отчего щёки нежно порозовели. — Из-за ежедневного приёма к концу месяца травы могли уже слабо действовать, и тогда же моя внутренняя луна могла отразиться в водах. И вы к тому моменту уже частично восстановили силы.       Слушая эти заранее подготовленные ею фразы, он боялся даже мысленно предположить, почему сяо Лэ решила именно сейчас признаться в своей тяжести.        — Сяо Лэ… — Мне нужен целитель.       И прежде, чем он сделал вывод, какая же из двух мелькнувших в его разуме мыслей истинна, сяо Лэ подтвердила худшую:        — На Цяньцао мне сразу отказались делать аборт. Наставница побоялась вмешиваться и сразу сказала, что при всём понимании и сочувствии не рискнёт решать судьбу вашего ребёнка.       Ещё б она рискнула — Ван Илян бы не оглянулся на их долгую дружбу. Сяо Лэ же, не меняясь в лице и лишь теребя косы да касаясь нефритовых бусин, глядела в сторону, игнорировала прожигающего её взглядом Ван Иляна, который с нарастающим осознанием смотрел на её округлый живот, ставший заметным после снятия заклинания Отвода глаз. В разум с трудом проникали слова задышавшей через рот сяо Лэ: — Больше я никому не могу доверить своё здоровье и такое… вмешательство.       Ван Илян опустился в её ноги.       Коснулся колен, вынуждая обратить к себе бледное оцепеневшее лицо, заглянул в пьянящие глаза с мольбой. Он не хотел давить, нет, ничуть, но…        — Сяо Лэ, ты беременна.       Он ведь правильно всё понял?              Ха-ха, хах… Он… из всего сказанного он услышал лишь это: его жена беременна, его сяо Лэ носит под сердцем их дитя, у него, у них будет ребёнок, может быть даже мальчик!              У него будет ребёнок…        — У нас не будет ребёнка, — прозвучало что-то полностью противоречащее его пониманию, что-то невозможное, совершенно нечеловеческое!       Повторилось:        — У нас не будет ребёнка, — склонилась над ним сяо Лэ и склонилась бы ниже, прямо к лицу, но мешал живот. — Аборт. Я хочу аборт. Сегодня. И вы должны мне помочь. — Сяо Лэ, зачем? — прошептал он, хотя хотел произнести эти слова в полный голос, но связки подвели. Подвели…       Рука легла на живот его жены, где росло его дитя. Его первый ребёнок. Должны ли дети на этом сроке пинаться? Должен ли он чувствовать что-то помимо жара в голове, помимо полнейшего сумбура!..              Поток ци скользнул с кончиков пальцев, чтобы дотянуться до ребёнка, ощутить, подтвердить, поверить, увериться! Удостовериться, осознать окончательно, что скоро у них будет ребёнок!              Аборт? Сяо Лэ говорила про аборт.        — Зачем аборт?       У его закрывшей глаза жены затряслись губы.       Ци коснулась кожи женского живота. И рассеялась! Отбросив его руку и откинувшись на спинку тахты, Саният сама положила было кисть на живот, но тотчас же отдёрнула, опустила на подлокотник, затем приложила пальцы к губам, затвердила монотонно, словно зазубренно:        — Вы думаете, мне было легко принять это решение? Думаете, я не взвесила все за и против, думаете, я… господин, я знаю, что для вас, — схватила она ртом воздух, попыталась было встать, но Ван Илян не позволил, и сяо Лэ вновь опустилась на тахту, чтобы заученно продолжить: — Я знаю, что для вас значит ваш ребёнок, я знаю, — держала она теперь глаза широко раскрытыми, свои прекрасные повлажневшие глаза, блестящие и бегающие.       О чём вообще речь? — Я полгода стремилась… я не хотела приносить вам горе, не хотела радовать без причины, я молчала, но… — Мы и сейчас можем сохранить ребёнка, клянусь, я!.. — Ты мне уже клялся!       От полного злости и отчаянья крика горло передавило. Голову сжало от осознания:       Его жена не желает его ребёнка — ребёнка, готового вот-вот появиться на свет.       Ван Илян вцепился в подол её платья, он заглядывал в жестокие глаза, ища там хоть крохи неуверенности, но твёрдость во взгляде сяо Лэ испепеляла надежду.              Чем же ребёнок заслужил? Чем сам Ван Илян заслужил?..       И правда: чем? Ха… Ха… Мало было грехов на его душе, мало — он заслужил забвение души, он заслужил все круги Ада, нет! Все муки Яньло-вана, пытки огнём и железом, разве способны они причинить боль бессмертной душе, боль большую, чем сегодняшний день?! — Сяо Лэ, подумай, прошу, подумай ещё, душа моя… — ухватился он за тонкие руки, как нищий в отчаянной просьбе о подаянии, затвердил неосознанно, забормотал слова, прежде от него никем не слышимые: — Ты сегодня подарила мне целый свет и хочешь лишить меня его? Ты носишь единение наших душ под сердцем уже шесть лун, — вновь положил он дрожащую ладонь на ткань напротив округлившегося женского живота, где сейчас росло его дитя, и дрожащим голосом прошептал: — Твоё сердце бьётся с ним в унисон. Не будь настолько жестока, сердце моё, радость моя, давай…       Дрязг! Ваза осыпалась на пол, оставляя на стене мокрое пятно стекающей воды, а сяо Лэ сжимала руку, ту вазу со столика столкнувшую, в кулак. По замершему бескровному лицу двумя дорожками стекали слёзы.        — Ты клялся мне, Ван Илян, — произнесла она страшным голосом, и в тот миг он уже понял, что всё решено.       Бессильно осел на ковёр, будучи в состоянии лишь смотреть на шёлк, что обтягивал живот его беременной, но не желающей дитя жены.        — Ты клялся до нашей свадьбы, что не будешь уговаривать меня ни при каких обстоятельствах, — встала сяо Лэ в полный рост, отошла от Ван Иляна, как от опротивевшего взору прокажённого. — Ты клялся, что я могу сама распоряжаться своим телом. Ты клялся, что не будешь принуждать меня к близости! Клялся, что не принудишь рожать твоего ребёнка! — громким голосом повторяла она его слова, его глупые слова! — Или нет? Или не ты говорил, что не будешь давить на меня своей волей, что в этом вопросе решение всегда будет оставаться за мной! За мной! Лишь за мной!!!       Она стояла спиной к нему, дрожала, и внезапно он услышал сдавленные рыдания.       И прежде, чем его сердце заиндевело, раздался глубокий вдох. Княжна Саният расправила спину, но лица так и не показала. Говорила спиной к нему, касаясь вышивки ковров и пучков трав, развешенных в углу. Провела рукой по шее, по горлу, словно её душило что-то, наткнулась скрючившимися пальцами на ожерелье, им созданное, и с такой силой дёрнула, что оно лопнуло! Нефрит со стуком рассыпался по полу, золотые бисерины раскатились по всей комнате, по шее тонкой струйкой потекла кровь — как раз в том месте, где нить разорвалась. — Во мне течёт кровь каганов и ханов вольных степей, но я позволила стреножить себя, — сжимала княжна Саният в руке духовный камень, что был центром композиции украшения. — Выйди я замуж за императора Тан, я уже давно могла вернуться на родину, как вернулась моя старшая сестра, на проводах которой мы познакомились. Я могла бы не оглядываться каждый миг, могла бы… — Сяо Лэ, чего у тебя нет? Только скажи, и ты это получишь, — поднялся Ван Илян с колен, хотел было подойти ближе, но его жена повернула к нему лицо и лишь изогнула губы. Изогнула точёную бровь насмешливо и презрительно. Выдохнула медлительно. — Всё у меня есть. Я свободна учить своих подопечных, покупать себе наряды и украшать себя лучшими украшениями, заказывать редкие блюда, свободна вышивать Наставнице и вам одежды, свободна вести дела отведённой мне части пика, свободна есть, спать, учить и говорить бесконечное да. Да, Наставница; да, мой господин; да, Глава школы. — Сяо Лэ, ты недооцениваешь своё влияние в этом мире, — аккуратно попытался было Ван Илян напомнить очевидное, но впервые на его памяти сяо Лэ плаксиво скривила губы, нервно дёрнула плечом. — Влияние? Влияние начинается с!.. — оборвала она слова на середине, увела тему в сторону: — Скажите, у меня есть власть на пике? Может, у меня есть власть на Сяньшу, где по сей день половиной дел заправляет И Чжили? — вернулась она к старой теме, уже не раз ими обсуждаемой, но вечно остающейся без ответа. — Может, я вольна, будучи обязанной всегда и на всё отвечать да. Да, всегда да, бесконечное да, — развела она руки рывком. — Наставница, да, конечно, һә-ә mu'ellim, әлвәттә mu'ellim! — перешла она от волнения на родной язык, мешала языки в совершенно непередаваемые конструкции: — қанчә bu ещё длиться, сколько? — Сяо Лэ, всё будет хорошо, — попытался он хотя бы умиротворить жену, понимая её речи на любом языке, но сяо Лэ вскрикнула: — Яқ βολαλμαйdy! Не будет ничего хорошего! — разгоняясь всё сильнее, качала она головой и, словно бы осознав, что потеряла самоконтроль, умолкла. Замерла.       Зашевелила беззвучно губами, обхватив руками живот и зачастив, как никогда:        — Ничего хорошего меня в Цанцюн не ждёт. Я живу здесь, в чужой стране, где меня никогда не примут за человека, не то что за свою, я не могу выйти с пика Сяньшу иначе как на ночную охоту, ведь за его пределами меня ждёт либо презрение, либо попытки лишить платья. Я терплю все насмешки, терплю презрение только из-за тебя! — крикнула она, и слова, впервые ею изречённые, эхом отражались от опустевшей головы. — Только ради тебя!.. Я… — начала было сяо Лэ, но слов любви с её губ не сорвалось.       Вместо них сорвался укор:        — Я всю жизнь знала, что стану твоей женой.       Сорвалось прежде никогда не озвученное между ними двумя:        — Я помню, что ты сказал об этом ещё в мои шестнадцать лет. Твои слова звучали в моих ушах до того самого дня, как ты похитил меня из императорского свадебного паланкина, — я знала, к кому на свадьбу на самом деле еду. Я знала, — кивнула она сама себе, вынуждая потерявшего землю под ногами Ван Иляна спросить: — Тогда почему ты пыталась сбежать? В молодости, до свадьбы, до того как ушла на Сяньшу, почему? Если знала.       Знала правду.              Помнила его слова, сказанные на прощание после первой встречи, хотя ни разу того не показала. Зачем молчала столько лет? Зачем заговорила сейчас?        — А почему вы равняете знание и согласие? — задала сяо Лэ поистине страшный вопрос. — Да, я согласилась стать вашей женой. Я говорила вам, почему я согласилась на это. Я говорила, что учла всё: те выгоды, что получу в браке с вами, и то, чего навсегда лишусь; права, что обрету, и обязанности, что стану нести; опасность, которой себя подвергну, и защиту, которую получу. Ваш статус, нрав, чувства. Готовность меняться. Вашу любовь. Я умолчала лишь об одном — о том, что на самом деле выбора у меня никогда не было.       Что-то шло не так.              В одно мгновенье Ван Иляну показалось, что перед ним не сяо Лэ, не его любимая, боготворимая жена, а кто-то другой, чужой и незнакомый, с её лицом, — но разумом он осознавал, что слышит правду, игнорируемую им слишком долго, правду, которую перескакивающая с вы на ты сяо Лэ прежде не говорила:        — Быть твоей женой — это было моим единственным предназначением, и как бы я ни стремилась найти иное дело в жизни, оно — ничто по сравнению с бытием твоей женщиной! — Сяо Лэ, ты ведь знаешь, ты можешь обрести всё, что пожелаешь… Всё… — зашептал Ван Илян, пошёл навстречу, но сяо Лэ отступила.       Шаг назад, другой.        — Ты можешь обрести даже свободу от меня, — сорвалось с губ Ван Иляна ещё миг назад невозможное. — Неужели? — приподняла сяо Лэ бровь, не веря ему, не веря! Не веря… — Значит, если я сейчас скажу, что хочу уйти, ты отпустишь? Дашь свободно уйти от себя?       Голову сжало тисками с такой страшной силой, что на миг мир погрузился во тьму.       Тьма вокруг — вот и всё, что останется у него без сяо Лэ. Только Тьма. — Не отпущу…       Не сумеет. — Ежели мироздание решит разлучить нас — я уничтожу мироздание, — легко и просто произнёс сильнейший в истории заклинатель, которому подобное было подвластно.       Нет смысла в мире, где подле него нет сяо Лэ.       Горький болезненный смех ему звучал ответом, горький, как полынь. Дрожащая улыбка растягивала тонкие женские губы. Протяжно выдохнув, сяо Лэ покачала головой. — Ты даже не представляешь, как с тобой бывает тяжело.       Усмехнулась. И, задрав подбородок, спросила, словно оплеуху залепила: — А если бы я начала смотреть на других? До брака или даже сейчас. Если бы взошла на ложе с посторонним мужчиной? — слетели с её губ вгрызающиеся в само естество слова, вырывающие из груди угрожающий рык: — Сания-ят… не говори таких вещей.       По женскому телу от раскатистого звучания прокатилась дрожь, и его жена, принадлежащая лишь ему и никому другому, торопливо зашла за стол, словно в попытке спрятаться от зверя, и с откровенной опаской в голосе продолжила заполошно твердить:        — Что? Что «Саният», хочешь сказать: «Даже думать не смей?» — а я и не смею. Я знаю, осознаю, чем это кончится, но почему бы не помечтать? — Помечтать? — слова доходили до слуха Ван Иляна, корёжились, заставляя предполагать: — Ты хочешь помечтать о другом мужчине?       Под его тяжёлой поступью прогибались жалобно скрипящие доски, перебирающая руками по столу Саният следила за малейшим его движением, нервно облизывала губы.        — А что такого? Я ведь тоже бессмертная красавица. Я могу!.. — Можешь? — мягко повторил он. — Могу, — храброй птахой безрассудно зачастила Саният, часто-часто дыша и не забывая обходить стол, пятиться спиной и невольно придерживать живот рукой, отчего у Ван Иляна от следующих слов заложило уши и стало жарко голове: — Возьму и приглашу его к себе в спальные покои, позволю остаться до рассвета. Кого-нибудь из нашей школы или нет. Статного, сильного и молодого, возможно, он даже сумеет доставить мне больше удовольствия, чем ты!..       Древесина стола под рукой затрещала. Затрещала, заскрипела и брызнула осколками щепок! — Кто он? — А что ты с ним сделаешь? — встала его душа на защиту того, чья душа должна была перестать существовать. — Запытаешь? Убьёшь, как всех тех, кто лишь бросал на меня неосторожный взгляд, ты, несносный старый ревнивец, невыносимый собственник! — неловко споткнувшись о ковёр, окончательно потерявшая самоконтроль сяо Лэ чуть было не упала, но, поднявшись и, не успев вновь обогнуть стол, пошла спиной вперёд, пока Ван Илян наступал на неё, подводя всё ближе к стене. — Развеешь и его, и меня пылью по ветру? Что? Говори! — Я сделаю так, что от него не останется даже памяти, — уверил он.       В руке Саният, полыхающей от злости и отчаяния, какого не бывало между ними со свадьбы, мелькнула сталь.       Картина того, что сейчас произойдёт, встала перед глазами со всей её кровавой яркостью — сколько раз он переживал её прежде. Век назад…       Кинжал бы выбит отточенным ударом!       Прижав свою неистово вырывающуюся и надсадно дышащую жену к стене и придержав ладонь за её спиной, чтобы не ушиблась, он аккуратно, но настойчиво надавил на запястье, вынуждая выронить оружие, звякнувшее об пол. Оттолкнул прочь, не глядя, прижался губами к благоухающей жасмином коже, к часто-часто бьющейся венке, слыша сдавленное дыхание, зашептал на ухо: — Моя госпожа, ты никогда не пострадаешь от моей руки, — взял он её лицо в свои ладони, глядя в строптивые глаза, в которых впервые за многие годы полыхало пламя, но пламя нездоровое. — И я не позволю тебе больше причинять вред самой себе. Не позволю. Не вынуждай меня жалеть о том, что я оставил тебе возможность причинить вред себе самой.       Тонкий браслет на женской руке, усыпанный жемчугом, уменьшился от его прикосновения так, чтобы его больше было нельзя снять. С вплетённой в его сигнатуру сигулы слетела печать, что позволяла сяо Лэ случайно ранить себя. Это ради её же блага…              В бок впечаталась нога! Хрустнули рёбра.       Зашипевший сквозь сжатые зубы Ван Илян обхватил бедро зло ударившей его жены под самым коленом, невольно стягивая вниз шёлк алых чулок. В голову пришли слова, что сяо Лэ сама шептала ему в их первую брачную ночь: у женщины должны быть достаточно сильные ноги, чтобы ими удалось задушить лошадь, — так она сможет доставить мужчине наивысшее удовольствие.       Даже бытие бессмертной красавицей не лишило её ног силы — просто, если раньше она могла крошить камни, теперь лишь ломала кости. Или же…       Разум калила мысль о том, что этих ног касались руки другого мужчины, что глаза другого мужчины видели молоко кожи её бёдер, не скрытых этими алыми чулками, что всегда сводили Ван Иляна с ума. — Назови мне имя того, кто посмел привлечь твоё внимание, — прошептал он жене на ухо, чувствуя грудью частое биение её сердца, а животом — её округлившийся живот.       Упираясь затылком в стену, словно бы пришедшая в себя после нервного срыва Саният разозлённо частила: — Никто. Это никто, я!.. Пусти же! Жадный ты безумец… Почему я терплю тебя, пусти!       Удерживая обе её вырывающиеся руки за запястья над головой одной рукой, Ван Илян вынудил пыхтящую сяо Лэ вытянуться в струнку вдоль стены. Бессильная ярость в пьянящих глазах, часто-часто вздымающаяся грудь…       Внезапно Саният замерла, чуть сгорбилась, её брови изогнулись точно в гримасе боли, но прекрасно знакомый с её отвлекающими манёврами Ван Илян не поддался им, продолжил спрашивать: — А теперь скажи мне, радость моя, о каком мужчине ты прежде говорила? Кто он? Это из-за него ты решила убить нашего ребёнка? Скажи, тебе бояться нечего, — потребовал он ответа, а с пульсом бился в голове лишь один вопрос:       Кто посмел приглянуться его жене?       Его. Беременной. Жене? — Я ни о ком не говорила, — повторяла тяжело и поверхностно дышащая Саният, идя на попятную и вновь становясь предельно вежливой и отстранённой. Отстранённой от него. — Мой господин, я просто предположила, озвучила мысль, спонтанную мысль, я не говорила ни о ком конкретно, у меня лишь от расстройства помутился рассудок, и мои собственные речи стали неразумны, — уверила она и, пошатнувшись, рвано вздохнула. — Пустите, я вас прошу. Мне нужно лечь. Правда…       На ярко розовеющем лице выступила испарина.              У Ван Иляна словно перестало закладывать уши, и звуки вновь зазвучали чисто, звонко, очищая разум и оставляя с осознанием:        — Что… Тебе плохо? Что болит? — Голова закружилась, — еле слышно пролепетала сяо Лэ, неожиданно прильнув к нему всем телом. — И спина болит. Вы ушибли меня.       Ван Илян тотчас умолк и, лишь придерживая свою хрупкокрылую бабочку за узенькие плечи, усадил на край постели под балдахином, где никогда не почивал никто помимо сяо Лэ, даже ему самому было позволено лишь проводить ночи за усладами, но не оставаться до рассвета. — Мне ещё прежде подурнело от хождений кругами, — призналась его госпожа и, поддерживая равновесие своей рукой на его груди, напротив сердца, что успокаивало лучше иных слов, попросила: — Принесите воды, мне станет лучше.       Поднявшийся Ван Илян быстрым шагом ушёл в кухню, зазвенел посудой, отыскивая пиалу и параллельно долечивая рёбра, но пригубившая поднесённую им воду сяо Лэ ослабело замахала рукой. Её тяжёлое дыхание и сгорбленная спина, то, как она держалась за живот, мерно раскачиваясь взад-вперёд, начало его пугать. — Холодная, мой господин, вода слишком холодная, у меня от неё разболится голова, принесите тёплую. — Тёплую? — удостоверился Ван Илян, у которого от резкой смены ситуации и недомогания жены начал медленно проясняться рассудок и пелена спадала с глаз. Закивавшая сяо Лэ захотела прилечь и, приняв его помощь, но больше не касаясь оголённой кожи, опустила голову на подушки со словами: — Тёплую, непременно тёплую и накапайте в неё настой успокаивающих трав, его нужно предварительно разогреть до шума, но не до кипения и смешать с обычной водой. И мокрую ткань на лоб, холодную, — говорила она, беспомощно глядя на обеспокоенного Ван Иляна, считающего её учащённый пульс через тончайший шёлковый рукав. Бледная как бумага, сяо Лэ сама была холодной, но её знобило. — Прошу, позаботьтесь обо мне.       Он кивал, запоминая указания, укутал подрагивающую госпожу покрывалом, принёс мокрый компресс, аккуратно расправив на покрытом испариной лбу, и потратил практически время горения палочки благовоний на заварку настоя, а когда вернулся, уже не видел смысла продолжать прерванный разговор о пригрезившихся любовниках.              Лежащая среди подушек и шелков сяо Лэ придерживала компресс на лбу ослабелой рукой и смотрела на балдахин пустым взглядом, а затем жестом бессилия умыла лицо ладонями — лишь лихорадочно блестящие глаза продолжали смотреть в невидимую даль.        — Голова разболелась? — предположил Ван Илян, который уже начал изводить себя мыслями о том, что довёл свою госпожу до подобного душевного волнения, но сяо Лэ прикрыла веки со словами: — Мне подурнело от расстройства. После настоя и непродолжительного отдыха в тишине мне станет легче.       И правда — через некоторое время после принятия настоя с травами сяо Лэ словно перестала быть такой мертвенно бледной, из глаз пропал лихорадочный блеск, и, устроившись полулёжа среди подушек, она вернулась к изначальной теме:        — Я пошла на Цяньцао месяц назад, но аборт делать уже отказались, — раздался её тихий твёрдый голос. — Сказали, срок слишком большой, они не рискнут… Мне нужен целитель. Сейчас же. — Иного решения ты не примешь?       Выражение лица сяо Лэ не изменилось, вновь будучи таким же отстранённым, задумчивым и прохладным, как всегда. И её взгляд, спокойный, как осенние воды, подтверждал твёрдость намерений: — Не приму. Вы не можете позволить себе ребёнка, бессмертный мастер Ван. И я, живя здесь, не могу. Больше того, школа Цанцюншань, мир цзянху, вся Поднебесная не могут себе позволить растить вашего ребёнка, отвечать за его жизнь и безопасность.       Ван Илян кивнул.       Он осознавал это. Понимал, правда, умом он понимал! Однако всё же — почему?.. — Почему ты не избавилась от… этой проблемы раньше? Ты не могла не знать. Сейчас… ты беременна уже шестой месяц, — без труда подсчитал он, глядя, но не смея касаться округлившегося живота.       Сяо Лэ молчала, держа на нём руки, — и это единственное вселяло в кровоточащее сердце надежду. — Порою мне хочется, чтобы вы были таким же, как все люди вокруг, мой господин, — раздалось тихое-тихое, — но будь вы, как все, я бы на вас и не взглянула, а вы бы не выбрали меня.       Коснувшись губами её макушки, он прошептал единственное, что мог и на что имел право: — Я услышал твою волю, моя госпожа. Всё будет, как ты хочешь. Я знаю того, кто согласится и без труда исполнит твоё желание.       Пусть даже путь к нему будет вымощен ножами.       Осознав, куда они следуют, лежащая на его руках от накатившей слабости и оробевшая сяо Лэ решилась потянуть его за рукав с подлинным испугом в голосе: — Мой господин, неужели это единственный выход?.. — Он будет самым безболезненным и безопасным для тебя, — только и произнёс Ван Илян, убрав с их пути низкие ветви одичавших деревьев.       Заброшенный сад вокруг дома лорда Цяньцао встретил их мрачными тенями, несмотря на светлое время суток.        — Пьёшь средь бела дня? — излишне громко спросил Ван Илян, окидывая обветшалое здание взглядом.       Сидящий прямо на ограждении террасы в подпоясанном песочном ханьфу и покачивающий чарку в руке Бай Ижэнь неспешно перевернул ту вверх дном и под плеск ответил:        — Ван Илян, я создал пик Бессмертного Пьяницы, так как ты думаешь, что являлось моей заветной мечтой в этой жизни? — Опьянение? — предположил тот, больше не двигаясь и лишь чувствуя всё нарастающую дрожь сяо Лэ.       Как бы ни впавший в детство, безумец Бай наблюдал за текущим тончайшей струйкой напитком на землю и даже отвечал: — Не совсем: моей мечтой было доведение себя до состояния полного отключения сознания. Однако, дабы унять твоё вящее беспокойство о моём здоровье, уверю, что сейчас я пил фруктовый отвар.       Когда с края чарки сорвалась последняя капля и разбилась о начавший тихо покачиваться лист папоротника, с детской лёгкостью соскочивший с ограждения и вставший в проёме крыльца Бай Ижэнь подпёр полусгнившую балку плечом и с прохладой спросил: — Ты же осознаёшь, что причин, по которым я могу столь гостеприимно встретить тебя на пороге своего дома, наперечёт? — в ответ на что Ван Илян успокоил его видимое раздражение словами: — Поверь, услышав мою просьбу, ты сам предложишь мне лучшего вина.       В холодных детских глазах, излишне часто расчленяющих его своим взглядом, на фоне неприязни проявилась лёгкая заинтересованность. — И что же это? Я весь внимание. — Сделай моей жене аборт.       Капля сорвалась с листа папоротника, заставив тот ритмично закачаться.       Не шевелясь, чтобы душащее желание прижать к себе сяо Лэ и бежать отсюда не поглотило сознание, Ван Илян наблюдал, как втянувший воздух носом Бай Ижэнь замер. Чуть улыбнулся, взглянув на небо. И жестом гостеприимного хозяина указал на дверь: — Что ж. Добро пожаловать.