Беззвучный режим

      В старом доме, состоящем из одного большого пространства, которое и комнатой-то сложно назвать, было почти пусто, но чисто, отчего вспоминались прежние жалобы Му Цинфана на то, что «Ижэнь-эр» совершенно не задумывается о том, где живёт. Видимо, теперь, совсем захирев, а потому подолгу пребывая в стенах школы и редко покидая своё неуютное жилище, Бай Ижэнь позволил навести в нём порядок.              Стоящему в проёме позади медленно и глубоко дышащей сяо Лэ Ван Иляну пришлось выдавить из себя:        — Спасибо, что согласился. — О, обращайся, всегда буду рад помочь, — ответил Бай Ижэнь с дружелюбной улыбкой, которой Ван Илян за все века ни разу не видел на лице этого безумца, когда тот смотрел на него. И ответ его был ненормальным.       Подойдя к одному из немногих шкафов, чтобы достать оттуда неясно почему чистую белоснежную простынь, лучший в Поднебесной целитель набросил её на стоящую посреди комнаты кушетку, — единственный предмет меблировки, подходящий для того, чтобы лежать, — и указал на неё рукой тихой, словно неживой сяо Лэ, после чего велел неподвижно продолжающему стоять на одном месте Ван Иляну, который словно не до конца осознавал происходящее: — Будешь ждать на улице. Я позову, когда закончу. — С чего бы? — Оставьте нас, — прозвучали решающие слова сяо Лэ, на которых удовлетворённый целитель без труда выставил его, не способного сопротивляться, прочь.       Из-за рассохшихся дверей уже глуше звучало спокойное, размеренное: — Госпожа, вы должны понимать, что отговаривать я вас не буду, но всё же считаю своим врачебным долгом спросить: вы точно хотите избавиться от ребёнка? У вас есть время передумать, пока я буду готовить всё к операции.       Голос сяо Лэ звучал едва различимо: — Я думала об этом три месяца. Думала каждый день и каждую ночь. И вот я здесь.       Ответа не последовало — лишь в кухонном окне показалась детская фигурка. Встав на отдалении от дома так, чтобы можно было видеть происходящее внутри, и усилив слух своим по сей день скудным запасом ци, Ван Илян начал наблюдать за происходящим: завязав свои обкорнанные волосы в куцый хвостик, после чего начав тщательно скрести руки и ногти щёткой из свиной щетины и полоща их в тазу, куда был залит раствор из дезинфицирующих трав, Бай Ижэнь перешёл к иного рода вопросам: — Ваш рост. Нынешний вес, — услышав ответ и кивнув, уточнил: — Принимаете не прописанные официально лекарства? Может, травы? — Нет. — В последние две недели болели? Были кровопотери? Пьёте подавители лунных кровей? — Нет… Нет, да… — На сколько хватает? — Полгода. Иногда семь месяцев. — Долго. Слишком. — Знаю. Хочу сократить период. — Вам самой станет легче, — сбрызнул Бай Ижэнь воду с рук. — Сила не стоит здоровья, к тому же это ведь из-за подавителей вы не сразу заметили своё состояние. Я прав?       Вытерев руки сухим полотенцем, он отошёл от окна, покинув зону видимости. Ван Илян, не глядя под ноги и спотыкаясь, перешёл на другое место, теперь видя и его, и продолжающую совсем тихо рассказывать сяо Лэ: — Не совсем. Первые три месяца проблем с контролем над ци не было, лишь иногда заклинания могли обрываться, но со второй попытки всё получалось. Я ведь часто прибегаю к шаманизму, даже на ночных охотах. Заклинательство всегда было для меня лишь подспорьем и обязанностью, — призналась она. — Зимой было много проблем, мы старались найти похищенных за войну девушек, были… другие дела. Я не заметила своего состояния, пока духи не нашептали мне о том, что внутри меня крепнет иная душа, — поведала сяо Лэ о том, как всё произошло. — К тому моменту шёл уже четвёртый месяц. — И вы решили избавиться от ребёнка? — прозвучало спокойное, слишком равнодушное, которому вторило: — Когда я пошла к Му Цинфану, он сказал, что это будет не аборт, а почти полноценные роды. Что ребёнок уже сформирован. Что у него уже есть ручки и ножки, что он уже должен ощущать свет и скоро сможет слышать, а я!.. — неожиданно не совладала с собой захлебнувшаяся словами сяо Лэ, — я ушла.       Выходит, Му Цинфан всё знал. Знал и молчал. Молчал… — Вы предпринимали самостоятельные попытки избавиться от плода? Или, может, вновь обращались к целителям или знахарям? — продолжил свой допрос Бай Ижэнь, просто стоя рядом с кивнувшей сяо Лэ. — Ещё через месяц… у меня начали перестраиваться меридианы, и, думаю, вы знаете, как это больно, — не стала сяо Лэ жаловаться, плакаться, лишь добавила вместо этого: — Это всё равно не так больно, как беременность заклинательницы-ян. Бывает ведь, что их меридианы из-за культивирования мужского типа энергии вовсе не выдерживают. Не удивительно, что они редко рожают больше одного ребёнка.       То была правда. Неприглядная и зачастую скрываемая от самих девушек до последнего: заклинательницам вне зависимости от типа энергии вовсе была противопоказана беременность. Тем, кто практиковал путь инь, мешала жизненная энергия ребёнка, тем, кто практиковал ян, — собственные силы. Им бы вовсе запретили рожать, если бы в союзах, где и отец, и мать практикуют духовное начало, с колоссально большей вероятностью не появлялись духовно развитые дети. Один к двум против одного к десяти — стоило ли говорить, что с такой статистикой все заклинатели, кто только мог себе позволить, всячески обхаживали своих шимэй. В конце концов, молодым головы кружить было легче. — Варварская практика, — повторила сяо Лэ свои старые слова, отвернув голову к стене и скрыв лицо. — Об этом даже открыто говорить… не рекомендовано, что-то о проблемах у дев Сяньшу ещё просачивается наружу, а о том, как реагирует заточенная под мужскую духовная энергия всех остальных заклинательниц, молчат. Но я не маленькая девочка, чтобы ничего не знать, и я не Наставница. Я бы пережила потерю самосовершенствования, — легко призналась шаманка, нарвавшись на логичный вывод. Жестокий, но логичный: — Честно, не думал, что вы вообще задумаетесь о ребёнке. Что не избавитесь от него сразу, как только узнаете, — озвучивал Бай Ижэнь, пока сяо Лэ молча смотрела ему в глаза, а потом спросила прямо: — Ижэнь, а ты бы хотел ребёнка?       Настало время обращённого им в вечного юнца Бая молчать, и тогда сяо Лэ добавила с горечью и необычайной для себя многословностью: — Ты очень хотел бы обрести дитя. Очень. Я знаю. Вот только даже, удайся тебе найти женщину во всём совершенную и готовую от чистого сердца стать твоей женой, помочь ей зачать от тебя смогло бы лишь вино из цветов Материнского сердца. Как жаль, что новые бутоны появятся на нём лишь спустя века… — Такой женщины нет, — прозвучало под конец её фразы. — Я искал, — признался Бай Ижэнь, словно то вино уже лежало наготове в его сундуке. Не стал ничего вспоминать, никого обвинять, легко вернулся к прежней теме беседы: — Если не хотите, можете не говорить о том, что вас сподвигло постараться сохранить ребёнка, но скажите хоть, как вы думали сохранить его существование в тайне? — Я рассчитывала укрыть ребёнка в Хотане до тех пор, пока мы бы через пару лет не покинули Поднебесную, — призналась сяо Лэ, больше не переходя на личность целителя. — Никто не узнал бы о его существовании, и наши посещения города оставались бы незамеченными, а если бы кто-то и решил проверить энергетический фон, то в наших частых посещениях Хотана не увидели бы ничего удивительного. Через два-три года, когда мы и хотели уходить, ребёнок бы уже окреп, сумел выдержать путешествие.       Она всё продумала? Их жизнь. И молчала. Молчала, пока не решила ребёнка убить, лишь тогда заговорила!..       Во всегда ясном рассудке Ван Иляна начали путаться факты, выводы и эмоции. — Вы его даже не собирались никому показывать? — Нет, разумеется, — пожала сяо Лэ плечами в ответ на слова Бай Ижэня. — Даже если бы ребёнок родился здоровым, даже если бы всё прошло гладко… он был бы похож на меня. Он родился бы с моей внешностью — зачатый в моё полнолуние при ослабшем солнце. — Уверен, это было бы дитя невероятной красоты, — с неожиданной теплотой произнёс Бай Ижэнь. Улыбнулся зачем-то. — Твой муж бы его очень любил. — Мой муж бы его обожал, возможно, больше, чем меня, но что сказало бы общество? — сбила Ван Иляна с мыслей сяо Лэ, задав самый болезненный для себя вопрос, ныне актуальный как никогда. — Зная о мощи мастера Вана, оно бы до конца дней ставило вопрос об отцовстве и моей супружеской верности. Мне и так приходится выворачиваться наизнанку, лишь чтобы ко мне не цеплялись на каждом шагу, лишь бы не укоряли просто за то, что я живу, но!.. — поймала она себя на повышенном тоне и осеклась. Произнесла глаже: — Ему не будет житья. С фамилией отца этому ребёнку будут предъявлять недостижимые требования, а с моим лицом — укорять, за спиной будут пытаться если не убить, то похитить. А если это девочка? Что тогда? Поэтому я хотела, чтобы никто не узнал о ребёнке до последнего момента, а лучше не узнал вовсе, но теперь… — умолкла она на полуслове, и долгое время не было слышно ничего. — Вы недавно были на ночной охоте, — заговорил уже Бай Ижэнь о чём-то Ван Иляну… смутно знакомом. Неожиданно важном. — Из-за изменений в духовной системе не смогли завершить задание успешно? Верно? — Да. — Госпожа, я целитель, — напомнил он об очевидном, сел на край кушетки, словно так и надо. — Думали, я не знаю, что вас ранили? Меня волнует лишь, насколько серьёзно и может ли это отразиться на нашей ситуации.       Тишина была ответом.       Тишина, говорящая лучше любых слов. Бай Ижэнь, этот безумец, этот вечный ребёнок и вечный старик своими чёткими и бесстрастными вопросами, словно остро наточенный скальпель входил точно в больное место, выпускал гной вместе со словами чужого ответа: — Меня ударили в живот. Демон. Я отлетела поясницей прямо в дерево, начала падать вниз на ветки, а потом рухнула на землю, — рассказала она всё, как было, уже без утайки, и её закаменевшее лицо, на котором сяо Лэ всеми силами старалась не отражать эмоций, едва заметно болезненно скривилось. — Со мной было ещё три девушки, они добили демона и помогли мне вернуться в школу так, чтобы сохранить произошедшее в тайне. Знают только И Чжили и Ци Цинци. Теперь и вы.       И, пока Ван Илян слушал эти сухие слова, сухие и пустые, словно столбцы отчёта, пока пытался осознать, к чему привёл его отъезд в Фуцзянь с целью поиска концов истории Шэнь Цзю, в разум пробивались новые и новые слова: — Вы знали, что можете пострадать. И всё равно согласились на это задание? — Глава школы настоял, — ответила сяо Лэ прежде, чем дозвучал вопрос, а под пальцами глядящего в никуда Ван Иляна кора скрошилась в труху. — Я хотела отказаться, но после моего недавнего провала, когда меня не пустили в нужный город, мой отказ не приняли. Сказали, что выкобениваться перед мужем буду, хочу-не хочу, — зачастила она, уже откровенно скривила губы, вольно или невольно, цитируя ли или доводя в грубых выражениях смысл сказанных ей слов столь экспрессивно, что даже начала слегка жестикулировать: — С таким подходом я могу переселяться в Бамбуковую хижину как госпожа Ван. Школе Цанцюншань нужна глава пика, а не капризная лентяйка. Да. Прости… те. — Обидно? — понимающе спросил Бай Ижэнь, когда отзвучали внезапные извинения. — Говоря по правде, не то слово, — призналась сяо Лэ, зло посмотрев собеседнику в глаза. — К такому отношению невозможно привыкнуть — хотя кому я это говорю, — внезапно добавила она. Изогнула губы в едкой улыбке-цветке, вторя Бай Ижэню, её прекрасно понимающему. — Я взяла с собой старших учениц порасторопней, якобы хочу поучить их на практике, и ещё одну доверенную адептку с Цюндин. Не прогадала. — Вы никогда не гадаете, госпожа. Вы действуете наверняка, — подвёл целитель итог и перешёл к самому главному: — А теперь постарайтесь аккуратно перелечь на бок, я осмотрю вас через спину. Раз вы приложили столько усилий, чтобы сохранить своё состояние и дитя втайне, негоже будет с моей стороны ограничиться операцией. Посмотрим, что в принципе можно сделать и в каком вы состоянии, — шагнул он ближе.       Послышался шорох и тихий скрип мебели, пока Сяо Лэ ложилась. Затем всё вновь стихло.              А потом наступила тишина. Долгая. Нехорошая. Оборвавшаяся напряжённым:        — Саният, если я нажимаю здесь, очень больн… — тихий полувскрик-полустон был худшим ответом.       Вскинувший голову Ван Илян замер — весь обратился в слух, тогда как вопросы посыпались из Бай Ижэня, как горох из дырявого мешка:        — Тебя последний час настигала сонливость? Да или нет?! — Да… — Постоянная беспричинная жажда? Чрезмерная потливость? Головокружение? Потемнение в глазах? Саният, пожалуйста, отвечай быстрее, я сам виноват, что не начал осматривать тебя сразу, эти расспросы, как маленький!.. — Да, — перебил голос сяо Лэ неожиданно начавшего наводить панику Бай Ижэня. — Всё да. — Было ли такое, что ребёнок сразу после удара начал вести себя слишком активно? Пинался, ворочался… — Да. — …а потом замер и больше не шевелился, — завершил вопрос Бай Ижэнь, не сразу услышав: — Да. Такое тоже было.       Вслед за протяжным вздохом послышалось… опечаленное?        — Саният… — Я ведь не глупая, это очевидно. — …ты после того удара и падения решила, что потеряла ребёнка, да?       Сяо Лэ лежала спиной к Бай Ижэню и к окну, водила пальцами по спинке кушетки. Её лица было не видно, но воистину, то было к лучшему для всех. — Я не хотела… Не хотела, чтобы меня обвинили в этом. Не хотела, чтобы все вокруг говорили, что я не смогла сохранить ребёнка своего мужа. Что я даже на это не способна. И ему я это говорить не хотела. Пусть лучше думает, что я просто не хочу детей. Не хочу ничего объяснять. Просто хотела тихо всё сделать и всё. Ты, вы сумеете? Получится? — Саният, у тебя травма, — был уже не столь вежлив Бай Ижэнь. — У тебя отчасти отслоилось детское место. И ты, и ребёнок страдаете от этого. Артефакт, которым ты всегда пользовалась, задействует мужскую ян-ци, поэтому «не видит» травм женских органов. Сейчас я на тебе ни одного артефакта из семи не вижу, ни колье, ни шпилек, и твоё состояние в любой момент способно обостриться.       Попытавшаяся было вновь сесть, но остановленная лёгшей на бок рукой сяо Лэ покорно легла со словами: — Я так и поняла. Живот… болит. Сильно. С того самого удара и не переставая, теперь особенно. Я сняла ожерелье, и стало легче, но много хуже, пришлось сразу идти к тебе, — вспомнил Ван Илян, как сяо Лэ в конце их разговора разорвала украшение прямо на шее. — Я бы всё равно родила мертворожденного, если бы не случился выкидыш раньше. — Ребёнок жив. — Жив? — переспросила вновь настойчиво попытавшаяся сесть сяо Лэ, переспросила с сомнением и неверием в голосе, с тенью надежды и одновременно затаённого в глубине раздражения, чтобы услышать не то радостное, не то чудовищное: — Верно. Ребёнок ещё жив, я могу исцелить тебя, и ты доносишь его до нужного срока, раз столь яро желала сохранить, но ты должна понимать, что ребёнок будет не таким, как все. — Вроде… Шэнь Цзю? — аккуратно предположила облизавшая губы сяо Лэ, чтобы услышать: — Много, много хуже.       Нехотя представляющий, что может быть хуже, Ван Илян весь обратился в слух: — Что именно не так? Какие риски?       Сидящий рядом с немигающе на него смотрящей сяо Лэ целитель задумался. Сцепил пальцы под подбородком, и его размышления, его ответы и просто озвучиваемые знания не пугали, они опустошали:        — На этом сроке обычно развиваются лёгкие и разум, поэтому дети, рождённые в такие сроки, могут либо не задышать после родов, либо испытывать всю жизнь проблемы с этим. Если он вырастет, будет… отставать от сверстников в развитии. Значительно. Возможно, простейшие бытовые действия будут всем, чему он обучится. Если бы вы просто упали на живот с высоты своего роста, если бы вас по животу ударили, развитие патологии можно было бы предотвратить, но то, как вы описали ситуацию, и то, что я увидел… — Можешь не продолжать, — подняла сяо Лэ руку, призывая к молчанию. — Это невозможно. Совершенно. Если в нашем браке на свет появится увечный ребёнок, во всём обвинят меня. Опять, — замотала она лёжа головой из стороны в сторону. Процедила: — Как при любом ином неблагоприятном исходе. Я недоглядела. Я пошла на риск. Я подставилась под удар. Я никому ничего не сказала. Я допустила. Я родила умственно и физически неполноценного ребёнка. И кому? — Умнейшему из умнейших и сильнейшему из сильнейших, — не к месту сострил Бай Ижэнь, не отрывая ладоней от женского живота и продолжая его прощупывать через ткань. — Саният, тебя волнуют только обвинения в свой адрес? — на что сяо Лэ внешне никак не отреагировала, но принимать это за правду не имело смысла. — Даже если мой господин примет такого ребёнка, он никогда не смирится с его неполноценностью. И я не смирюсь, — говорила взявшая себя в руки сяо Лэ абсолютно спокойно, отстранённо, на своё счастье не видя лица Ван Иляна. — И виновата буду я одна — не только в глазах общества, но и в своих собственных глазах, и даже в глазах мужа, — твердила она сущие глупости, невозможные вещи! — Ему было бы тяжело, родись у нас ребёнок без заклинательского дара, но больной первенец… Слабоумный? — Лежи, — велел Бай Ижэнь.       Шаги зазвучали, пока двери не распахнулись. Вышедший целитель нашёл взглядом стремительным шагом вернувшегося на крыльцо Ван Иляна и тут же нарвался на его вопрос: — Что с ней? Почему ты медлишь? — спросил он, сам не зная, радоваться тому, что Бай Ижэнь тянул время, несмотря на собственные слова о тяжести чужого состояния, или как вообще реагировать. Оставалось лишь слушать: — Я не могу ничего сделать в одиночку с учётом её состояния. У Саният низкое давление при частом пульсе, детское место сокращается, ненормально напряжены мышцы, — с видимой покорностью описал Бай Ижэнь анамнез, мало что Ван Иляну говорящий, но не сулящий абсолютно ничего хорошего. — Плод не прощупывается, его сердечный ритм замедлен. Твой артефакт убирал симптоматику состояния Саният, сбивал температуру, ломоту в большинстве мышц и так далее. Из-за этого было неясно, что с ней и чем её состояние грозит. Возможно, не сними она украшение, вскоре начался бы некроз и никто бы этого не заметил, — произнёс он нечто за гранью возможного.       О таком исходе Ван Илян даже не предполагал. Он создавал артефакты, чтобы оградить сяо Лэ от боли и ран, а что в итоге? — Насколько всё плохо? — Ты веришь в чудеса? — насмешливо ответил вопросом на вопрос Бай Ижэнь, вынудив грубо процедить: — Нет. — Значит, придётся поверить в то, что к утру либо твоя жена останется бесплодной, либо ты к утру останешься без жены, — не остался безумец в долгу. — Всё гораздо хуже, чем я изначально думал. — О чём ты? — Я думал, Саният удастся подлечить и либо оставить ребёнка до срока, либо сделать аборт, как она и хочет, — сморщил безумец Бай миниатюрный нос, став похожим на недовольного ребёнка, — но придётся удалять детское место. То за часы промедления превратилось в сплошную гематому, вылечить такое невозможно даже… — Не говори мне слово «невозможно», — потребовал Ван Илян, шагнув вплотную, но добившись лишь резкого: — Зачать снова Саният не удастся. Твоя истерика ей не поможет, — перекривилось лицо начавшего краснеть от злости безумца. — Продолжишь корчить из себя всесильного бога, обоих за порог выставлю. И делай что хочешь.       Ничего больше не прозвучало. Просто решение, принятое никем из ничего, просто… кошмар.       Всё происходящее, каждая новость приносила мало с чем сравнимые терзания — Ван Илян привык равнодушно относиться почти ко всему, начиная с глобальных эпидемий и заканчивая войнами, его не волновало почти ничего, но всё то, что не входило в «почти всё»: его сяо Лэ, его друзья и Пань-эр, — их счастье и здоровье волновали Ван Иляна до глубины души.       Вернувшись в дом и шустро начав готовить отвар, Бай Ижэнь под взглядами вошедшего за ним и молчащего Ван Иляна да тяжело задышавшей сяо Лэ вытащил из ларца благовония и всунул Ван Иляну в руки вместе с зашумевшим отваром. — Саният, выпить нужно будет до дна. Это сильное болеутоляющее и снотворное, — произнёс он, не оборачиваясь к следящей за каждым его движением сяо Лэ, но теперь был резок и даже груб: — Мне с вами возиться не очень весело, знаете ли. Так что поторопитесь, если нет желания, чтобы к началу полостной операции ты ещё была в сознании и кричала от боли так, чтобы услышали на всех пиках.       Ван Илян, шатаясь, подошёл к кушетке. Протянул сяо Лэ отвар, сквозь шум в ушах различая: — Прости… — За что? — только и мог что спросить он, сев на край и не глядя на держащую даже сейчас лицо жену. — Я правда пообещал, что дам тебе право выбирать, когда у нас появится ребёнок и появится ли вообще. И я не нарушу своё слово. Если ты пожелаешь — я стану счастливейшим отцом. Если ты пожелаешь — мы будем счастливы вдвоём. Ни ты и ни я не виновны в том, как всё обернулось. Виновника я найду.       Того, кто чуть не сделал сяо Лэ бесплодной. В то, что операция и правда потребуется, Ван Илян не верил, считая, что Бай Ижэнь его запугивает.       Поцеловав комкающую в руках простынь сяо Лэ в лоб, он сказал правду, пусть и неискренне: — Ты знаешь, что я хочу детей. В этом от тебя нет секрета. Но ещё больше я хочу, чтобы ты была безоблачно счастлива, и ребёнка, который сделает тебя несчастной, я не смогу любить так же сильно, — совершенно не ожидая, что его сухие слова приведут к тому, что никак не способной заставить себя допить отвар сяо Лэ задрожат губы, а на широко распахнутых глазах, распахнутых нарочито, навернутся бесконтрольные слёзы. От их вида Ван Илян приобнял за плечи попытавшуюся не дать волю эмоциям, отворачивавшуюся от него жену, зашептал в макушку: — Девочка моя… ну не плачь. Не плачь, прошу. Не расстраивайся так. Главное, чтобы ты была жива.       Остающийся свидетелем происходящего Бай Ижэнь спросил, не оборачиваясь и громыхая хирургическими инструментами: — Саният, кому из целителей ты можешь доверять? — Об этом никто, никто не должен узнать в школе, никто, никто, никто… — точно в припадке затвердила сяо Лэ, отстранилась от Ван Иляна, мотая головой. Бесконтрольно вырывала руки из него рук, её покрасневшие глаза были ещё влажны и казались поддёрнутыми внезапным безумием. — Саният, я не смогу провести операцию в одиночку. Я ведь уже сказал, дело не ограничится абортом, — твёрдо произнёс целитель, повернулся к ним, но нарвался на всё те же слова: — Не нужно никого звать… — Сяо Лэ, — попытался было образумить её Ван Илян, но нарвался на крик: — Нет! — задрожала Саният всем телом, твердя без конца и глядя в никуда, цепляясь за его ладонь хладными пальцами и бессмысленно, потерянно твердя: — Этого аборта и так не было в моих планах, не было его свидетелей, просто избавь меня уже от этого ребёнка и всё, больше ничего, я выношу другого. Я не могу остаться бесплодной вовсе!       Стремительно подошедший Бай Ижэнь обхватил её голову ладонями, вынудил посмотреть на себя. Проговорил чётко, внятно: — Не всё в жизни происходит по плану, Саният. Твоя жизнь не исключение, — не стеснялся он в выражениях, говоря так, словно раздавая пощёчины. — Я знаю, что ты привыкла контролировать ситуацию, что ты привыкла абсолютно всё держать в своих руках, но сейчас ты не можешь ничего. Только назвать имя целителя, который поможет мне. — Поможет с чем? Оставить меня пустоцветом? — спросила она, глядя в глаза целителю, который не постеснялся с ответом: — А ты бы после того удара ещё дольше думала. — Я не хотела! — закричала Саният в полный голос. Её крик, такой внезапный, такой высокий и истеричный, звучал нереально. — Я не знала, к кому идти, я не хотела к тебе обращаться, я не хотела ни к кому обращаться! — прижала она руки к лицу, сжимая их в кулаки. Опустила, дрожаще, на живот. — Почему всё так вышло? — Потому что ты слишком самонадеянна и до ужаса боишься всего, к чему не готова, — ответил не совсем на её вопрос Бай Ижэнь, за что поймал на себе взгляд распахнутых красных глаз.       В этих глазах, вечно спокойных глазах, подобных осенним водам, ныне буйствовало столько чувств, сколько Ван Илян никогда прежде не видел, — как никогда не видел Саният полностью утратившей контроль над ситуацией. Над собственной жизнью. Какая… насмешка. Какая жестокая шутка! Казалось, сама мысль о том, что контроль над ситуацией ускользает из её рук, что от её воли ничего не зависит, приводила сяо Лэ в отчаяние, в ступор! Его всесильная госпожа, способная управлять миллионами судеб, оказалась неспособна что-то сделать со своей собственной судьбой. С судьбой своего ребёнка. Била крыльями по прутьям клетки, ломала перья: — Другой выход. Должен быть другой выход! Пусть будет второй целитель, но я должна хотя бы суметь зачать вновь! — с криком повторяла сяо Лэ, не веря в конечность приговора, как и он сам, елозя ладонями по простыни и требуя сделать всё по-своему. Наивно. По-детски. Никак не желая принимать простого: — Такого выбора у тебя нет. Если я только избавлю тебя от ребёнка, ты умрёшь меньше чем через седмицу. У тебя в животе больше не орган, а огромное кровавое месиво. Травма слишком тяжела, Саният, и даже если ты этого ещё не осознала из-за артефакта, из-за обезболивающих трав или ещё чего, это не значит, что ты здорова.       Хотелось рассмеяться.       Истерически. В полный голос.       У них больше никогда не будет ребёнка из-за какой-то несчастной миссии, ничтожного демона, случайного удара, из-за очередной грубости Главы школы… Невозможно.       В голове словно царил туман: Ван Илян осознавал происходящее умом, мог делать выводы и принимать решения, но эмоциональная вовлечённость и осознание происходящего во всей его полноте как обычно запаздывало, не предвещая ничего хорошего в будущем. Отчего-то сейчас, глядя на свою во всём совершенную жену в истерике, без косметики, без изысканных нарядов, с мокрым раскрасневшимся лицом и растрёпанными волосами, особенно остро вспоминалось, что сяо Лэ в разы младше иных горных лордов и в десяток младше самого Ван Иляна. Сяо Лэ, его сильная, решительная и несгибаемая сяо Лэ сейчас была подобна жемчужнице, которой разбили ракушку и по кускам разламывали, отдирали её, крепкую, твёрдую, украшенную переливчатым перламутром, и обнажали нежнейшее розовое нутро, которое даже он никогда не видел. — Мы продолжаем терять время, — повысил голос Бай Ижэнь и напомнил: — Имя целителя, Саният. Обсуждение гипотетических вариантов при реально существующем одном лишь приближает вас к исходу для всех нежеланному. — Му Цинфан, — быстро и чётко проговорила сяо Лэ, подняв твёрдый взгляд покрасневших глаз на Бай Ижэня. — Он уже осведомлён о моём положении и лучше него кандидата не найти, — предложила она, пожалуй, единственный возможный ответ, тут же разочаровавшись: — Его сейчас нет в школе, — отрезал Бай Ижэнь коротко и чётко. — Он в Кантоне и официально покинуть территорию под защитным куполом сможет только через шичэнь, простояв в очереди у ворот. Это слишком долго, — но Ван Илян уже поцеловал кусающую закровившие губы сяо Лэ в лоб. Придвинув ближе зажжённые снотворные благовония, мягко пообещал: — Раньше, чем с палочки упадёт первый столбик пепла, я вернусь с Му Цинфаном. А ты пока делай, что считаешь остро необходимым, — сказал он безумцу Баю, всеми силами стараясь не переходить на повелительный тон.       Бай Ижэнь смотрел на него без раздражения или ненависти, но с излишним недоверием. Зря. Может, в чудеса Ван Илян и не верил, однако он всегда доверял своим силам.       Вот только…       Заклинание мыслесвязи на расстоянии в несколько провинций. К нему два протяжённых переноса в пространстве со взломом защитного купола враждебной школы, причём один из переносов должен быть рассчитан на двух людей. Для Шэнь Цинцю с его нереальными запасами резерва ци это было тремя черпаками воды из полного ведра — ещё половина осталась бы, но Ван Илян…       У него могло не хватить сил. Его резерв восстанавливался медленно, как ни у кого в Поднебесной, и он был растрачен до дна в прошлом году на исходе войны в битве у Хуанхэ. Ныне резерв не восстановился и на десятую часть. Смешно. Смешно!       В самый ответственный момент, самый страшный момент в его жизни ему не хватало накопленной духовной энергии, чтобы спасти жизни жены и ребёнка.       Ван Илян, сильнейший в мире заклинатель, способный опрокинуть небо на землю, чувствовал себя снова четырнадцатилетним мальчишкой, который может лишь смотреть, как страдают и умирают родные. Увидеть своими глазами смерть сяо Лэ, допустить её?..       Осознавая, что передать ци ему никто во всей школе не способен из-за окостенения духовной системы и собственный скудный ресурс требуется распределить верно, Ван Илян предпочёл использовать неисчерпаемые ресурсы своего рассудка, наглости и титула, а потому не стал тратить ци на мыслесвязь с находящимся так далеко Му Цинфаном — вместо этого он вышел из дома и связался с Пань-эром, чтобы потребовать: — Ищи Хэ Сина, и чтобы через десять ударов сердца вы были у дома лорда Цяньцао.       Ци Пань, держа вообще не понимающего, что происходит, Хэ Сина за шиворот, был рядом через восемь ударов сердца — на кого ещё Ван Иляну в этой жизни можно положиться? Слежка за врагами, спасение утопающих, убийство дочери Шэнь Цзю и детские конкурсы на праздники — всё ложилось на плечи его воспитанника. Почти, но не сына. «Племянника». — Ты, — подошёл Ван Илян к едва дышащему, перепуганному после всех недавних событий Хэ Сину, висящему в цепкой хватке Ци Паня, — упоминал, что придумал способ переноситься в пространстве по остаточному следу заклинателя. — Д-да, Учитель… — Рисуй, — велел Ван Илян, не размениваясь на пояснения и ограничившись стимулом: — Справишься в кратчайшие сроки, считай, экзамен на адепта сдал досрочно. — А если не справлюсь? — пропищал ребёнок, на чьи слова Ван Илян оскалился. Он не считал необходимым объяснять очевидные последствия провала, а потому сказал лишь одно: — У тебя одна попытка и мало времени. Приступай.       Хэ Син, который явно предпочёл бы общий порядок сдачи, тараща осоловелые глаза, принялся за дело, пока Ван Илян приказывал разумно молча слушающему Пань-эру: — Свяжись с Му Цинфаном. Скажи ему выйти на максимально безлюдный участок в отдалении от зданий Цветочного дворца, оружейных, солдатских казарм и административных зданий Кантона. Готовься к перемещению и сразу же к возвращению сюда же. И меч, — глянул он на пояс воспитанника, чтобы увидеть там, как всегда, готовое оружие. — Может пригодиться.       Связавшись с явно ошалевшим Му Цинфаном, Пань-эр вслух отрапортовал уже угрюмо и встревоженно погружённому в раздумья Ван Иляну: — Он выйдет на пустырь на северной окраине Кантона, за кварталом местной голотьбы, — чтобы сразу же уточнить: — Вы хотите взламывать защиту чужой геополитически важной территории?       Осознавая, какой скандал государственного уровня за этим последует, Ван Илян сказал лишь: — Да. — Почему нельзя сделать это проще? — Му Цинфан не способен перемещаться в пространстве, у него запас ци вечно на нуле, а тратить время, пока ему не дозволят покинуть город официально, нельзя. У вас ни у кого, даже у тебя, — указал он на своего самого умелого ученика, — не хватит умения взломать защитный купол над Кантоном, поэтому мне в любом случае потребуется перемещаться. — А ещё проще нельзя? — тихонько всхлипнул Хэ Син, споро и нервно чертя печать.       Поглядывая на чувствующего его взгляд затылком Хэ Сина, Ван Илян уверил:        — Можно. Я могу прямо сейчас убить человека и поглотить его иньскую душу, что позволит мне сделать всё запланированное в одиночку. Учитывая скудность кандидатов, я даже знаю, чья душа станет моим сегодняшним ужином. Понимаешь, Син-эр?       Это тоже было вполне приемлемым вариантом — жизнь и здоровье сяо Лэ стоили жизни кого угодно и даже, потребуйся, всех жителей Поднебесной. — Я уже почти закончил печать, — пропищал не решившийся обернуться Хэ Син и, продолжив ползать по голой земле, больше не издавал ни звука, чем вынудил с интересом разглядывающего споро получающуюся печать Ци Паня попытаться разрядить обстановку: — Что, даже не спросишь, зачем это надо и что происходит? — Нет-нет! — уверил Хэ Син, дав голосом петуха и переходя к заключительной части сигнатуры. — Какое мне вообще дело? Мне ни капельки не интересно, вот вообще, до гроба бы не знать, но и умирать из-за того, что узнал, я не хочу, поэтому лучше бы вообще никогда не знать, — твердил он скороговоркой, ползая по свободным участкам печати и изгваздывая шёлк в грязи. — Сейчас я просто всё доделаю, быстренько проверю и пойду на Аньдин к Шан Цинхуа пить чай. У нас, знаете, столько общего нашлось, ха-ха! Так много о чём поговорить можно, если осторожно, ну вот! — возвестил он. — Готово.       Закончив и отойдя прочь от печати, упарившийся Хэ Син, который не желал быть поданным ко столу с тофу и соевым соусом, стёр тыльной стороной руки прилипшие было ко лбу волосы, отчего на светлой коже остался след грязи, и добавил: — Заходите в центр. Старейшина Ци может перемещаться.       В тот же миг Пань-эр исчез! Ударило ветром в лицо! Взметнулась листва, пыль и земля! Вошедший в центр печати Ван Илян закрыл её за собой запирающей сигулой и, указав на ученика, уверил:        — Надейся на то, что всё сделал верно.       И сложил ручную печать.       Вид рухнувшего на колени Хэ Сина стал последним перед тем, как внизу оказался город и море. Кричали птицы! Плескались волны, разрезаемые торговыми судами; порт Кантона был облеплен парусами, как окна по зиме снегом.       Под ногами заклинателей простирался защитный купол — один из четырёх мощнейших в Поднебесной. Такие же по уровню мастерства окружали Цанцюншань, Цветочный дворец с Лояном, где ныне вновь располагалась столица, и храм Чжаохуа. Разрушить его голой силой могла разве что команда из заклинателей с объёмом ци, как у Шэнь Цинцю, или стая лунных носорогопитонов.       Вместо этого, произнеся запрещённое века назад заклинание и сложив руками нужные печати, Ван Илян прицельно ударил!..              Звон! В куполе возникла брешь — и в тот же миг над всем Кантоном раздалось громогласное:        — ВООРУЖЁННОЕ НАПАДЕНИЕ!!!       Внизу стало заметно шевеление, а предупреждение слилось с протяжным гулом!              Стремительный спуск на мече заставил деревья смазаться, пригнуться к земле и закачаться! Сорвало листву!        — СОВЕРШЕНО ВООРУЖЁННОЕ НАПАДЕНИЕ!!!       И следом чуть более информативное:        — Всем горожанам вернуться в свои кварталы!       Му Цинфан, которого было видно издалека, смотрел на Ван Иляна и Ци Паня так, словно они его сейчас не в школу вернут, а в Диюй утащат. В его глазах светилась мысль: вы хоть осознаёте последствия?! — но Ван Иляну было плевать на них, и Му Цинфан это понимал, а потому нервничал лишь сильнее.       Рассчитав всё так, чтобы им хватило энергии на возвращение в школу, Ван Илян наблюдал, как Пань-эр молнией спускается к Му Цинфану!.. Несколько адептов-сторожей из Цветочного дворца встали было у него на пути с мечами наперевес, но, увидев лица вторженцев, сглотнули. — Прочь, — расщедрился лорд Ван на возможность недоумкам остаться в живых, чем большинство из них разумно воспользовалось, повиновавшись движению руки начальника отряда. — Но они проникли!.. — вякнул было особенно принципиальный защитничек, на что вовремя дернувший его в сторону начальник отряда, выделявшийся дасюшэном, ответил: — Наши поджаренные трупы никоим образом не помешают им точно так же уйти. — СОВЕРШЕНО ВООРУЖЁННОЕ НАПАДЕНИЕ!!! — Вырубай этот ор и бегом к старейшине, — велел начальник стражи одному из близстоящих подчинённых, при том не сводя взгляда с Ван Иляна и позволяя давно обогнувшему их отряд Ци Паню достичь земли. — Пусть докладывает Главе — не нам с таким разбираться. Лорд Ван, приветствую, — обратился уже непосредственно к нему адепт. — Что сподвигло вас посетить Кантон столь нетривиальным способом? — Личный вопрос, — даже не стал лгать Ван Илян, который не планировал тратить в Кантоне столько времени.       Ци Пань задерживался: кажется, у него возникли проблемы. Глянув из-за плеча начальника стражи, Ван Илян неприязненно нахмурился. Рядом с Му Цинфаном нашёлся безвестный недокормыш и не давал Ци Паню подойти к целителю. Не давал Ван Иляну спасти сяо Лэ от боли и лишнего мига страданий. Непростительно.       И если мальчишку Ци Пань пока не трогал, то вот с подкравшимся к нему со спины стражником Цветочного дворца не церемонился — позволил длинной косе изогнуться и распороть чужую грудь привязанным к концу хвоста клыком! Кровь брызнула на первую траву! Окрасила зелёный шёлк, чуть не задела мальчишку! Раненный, но не убитый адепт рухнул на земь. — Что он творит?! — заорал один из оставшихся перед Ван Иляном стражников, пялясь на корчащегося от боли товарища, но заткнулся тотчас после оклика начальника отряда: — Лорд Ван? Как это понимать? — Сам нарвался. Мой визит в Кантон не имеет никакого отношения к Цветочному дворцу или политике, — расщедрился он на чуть более подробное объяснение своих и воспитанника действий, так или иначе осознавая их противоправность. На том разговор кончился.       Гункэ не требовались команды — он сам в мгновение ока домчал Ван Иляна до покрытой кровавой росой земли, позволил вклиниться между воспитанником и попятившимся было к Му Цинфану мальчишкой! В глазах напротив сверкали золотые искры, алые всполохи, ветер от полёта меча трепал длинные кудри. Малец с горячностью твердил что-то едва ли важное, кулаки сжимал, сиял глазами!.. — Мешаешь, — раздражённо взмахнул Ван Илян рукой, отгоняя помеху, как назойливую муху.       Порыв шквального ветра унёс кудлатого мальчишку прочь, так что Му Цинфан не успел и глазом моргнуть. Его моложавое лицо исказилось, где-то рядом прозвучал истошный женский визг!!! — ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ! ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ!!! На город совершено нападение высшим демоном!!! — зазвучало над городом на новый лад. — Всем жителям укрыться!.. — Лорд Ван… — попытался что-то сказать таращащий глаза и едва не заикающийся Му Цинфан, но Ван Илян сразу же разъяснил: — Я не имею к этому ни малейшего отношения.       Призыв демонов в его планы не входил.       Пань-эр сощурился, оглядывая похолодевшим взглядом мчащуюся в их сторону со всех ног женщину! Юбка оплетала её ноги! Неверный шаг — падение! Му Цинфан дёрнулся было!.. — Потом сюда вернётесь, — только и сказал Ван Илян, поднимаясь на Гункэ и следя за Ци Панем, возле которого на мече стоял потерявший дар речи Му Цинфан. Всё происходило слишком быстро и непредсказуемо. — Дядя, вы ударили полукровку, — пояснил Ци Пань причину шума и возросшей суматохи. — Тот ребёнок — носитель демонической крови. — Ну так добей его сам или оставь местной страже, пусть делом займутся, — скривился Ван Илян, вновь слыша в голове голос сяо Лэ, её слова о демоне, ставшем одной из причин её состояния. — Этой грязи ныне в каждом углу довольно. Кто виноват, что Цветочный дворец превратил подконтрольный город в свинарник?       Благо сориентировавшиеся в изменившейся ситуации стражники уже подлетели к лежащему навзничь малолетнему демону, окружив его и скрыв от глаз. Славно — путаться под ногами перестали. — Верните меня на землю!!! — обрёл дар речи Му Цинфан, цепляясь за Ци Паня и едва ли не сигая вниз с меча, словно там в огне остался его дом. — Ей нельзя, нельзя!.. — указывал он на женщину, что уже поднялась на ноги и поковыляла в сторону полудемона и адептов Цветочного дворца. — Остановите её! Возьмите с собой хоть! Ци Пань!!! — затряс он Пань-эра за плечо! — Займись, — нехотя велел Ван Илян, и Пань-эр, покорно сделав петлю, позволил задыхающемуся Му Цинфану подхватить забившуюся было, точно в припадке, женщину на руки. — Пусти меня! — звучал истеричный голос, пока Ван Илян поднимался обратно к куполу, чтобы вернуться в школу. — Они убьют, добьют его, я не могу, куда мы!.. — никак не могла бабёнка закончить до конца ни одну фразу, в конце концов навзрыд разрыдавшись и повиснув тряпкой на крепко держащем её Му Цинфане.       Ни на что не реагируя и за пределами купола подцепив их энергетические поля, Ци Пань переместился обратно по уже заданному туннелю в пространстве, но на выходе всё равно пошатнулся и едва не рухнул рядом со встрепенувшимся Хэ Сином. — Возвращайся на пик, отдыхай и забудь о случившемся, — потребовал Ван Илян от ученика и бросил уже через плечо: — Экзамен на адепта сдан, — на что Хэ Син истерично хохотнул, но тотчас утих. Прилип любопытным взглядом к незнакомой женщине.       Та, поставленная на ноги, скуля и закрывая рот заскорузлыми руками, глядела в пустоту выпученными водянистыми глазами, из которых текли слёзы. Осела наземь. — Янму-эр, не плачь так, — затвердил опустившийся рядом с ней на колени Му Цинфан, всё пытаясь поймать взгляд замотавшей головой женщины. — Его убьют, убьют, они его убьют или уже убили, — повторяла она без конца, проливая слёзы и уродливо кривя одутловатое лицо простолюдинки, тратя время на никого не волнующий бред. — Даже не думай об этом… — Потом обсудите, как именно добьют того полудемона, — бросил Ван Илян, не желая больше тратить ни мгновенья впустую, и напрямую обратился к коленопреклонённому целителю: — Старейшина Му, есть дело поважнее исполнения первейшей обязанности заклинателей. Убийство демона едва ли повод для чьего-либо расстройства.       Кое-как, раскачиваясь из стороны в сторону, Му Цинфан поднялся на ноги, выпрямился. Вперился в Ван Иляна воспалённым взглядом выпученных глаз, открыл было рот, чтобы высказаться!.. Скривил губы. Опустил поднятую было руку, ничего не произнёс, помог лишь подняться начавшей икать от плача женщине, что-то успокаивающе пошептал ей, а затем, посмотрев на Ци Паня, хрипло попросил: — Вы можете приглядеть за моей невестой и проводить к дому Акации?       Невестой? Вот это станет госпожой пика Цяньцао? Впрочем, он зря так удивлён, подобные разговоры велись на Цанцюншань и прежде, он обращал на них мало внимания. Не важно. — Разумеется, — тем времен уверял Му Цинфана единственный превосходно держащий себя в руках во всей этой ситуации Ци Пань, даже не удивившись услышанному и лишь подойдя к горше зарыдавшей «невесте» Му Цинфана. — Госпожа, идёмте, я провожу вас в место, где вы сможете отдохнуть и набраться сил, а после узнаю, что стало с тем ребёнком. Не факт, что его убили, скорее переместили на рубежи, там его можно будет легко найти. Идёмте. Старейшина Му навестит вас сразу, как только освободится. — Старейшина Ци успел сказать по мыслесвязи, что госпоже Саният плохо, — вклинился в сознание Ван Иляна севший голос Му Цинфана, который даже не отводил взгляда от своей воющей невесты. Ту Ци Пань буквально силой волочил в сторону. — Вас не волнуют окружающие вас люди, лорд Ван, даже если они единственные, кто может помочь вам самому. Это никогда не перестанет отвращать меня от вас. Это и ещё с сотню качеств вашего характера. — Я надеюсь, ваш гнев вызван не ситуацией с тем полудемоном, — через миг молчания озвучил Ван Илян, которому совершенно не понравился тон целителя. Добавил, глядя в спину незнакомке: — Иначе к вам и вашей невесте будут большие вопросы. Хотя о чём это я, вопросы и так есть, — сощурился лорд Цинцзин, — но я ещё не решил, стоит ли задавать их.       Словно осою ужаленный, Му Цинфан ничего не сказал, пусть даже в его взгляде была видна яростная работа мысли. — Меня не волнуют никакие демоны. И помогать вам у меня нет ни малейшего желания. Впрочем, как и всегда, что не помешает мне и вам молчать о случившемся, когда нас начнут расспрашивать, — наконец бросил он и устремился к дому, где ждала сяо Лэ.       Недолго постояв без движения, осмысливая услышанное, Ван Илян в итоге пришёл к выводу, что намеренно вредить сяо Лэ Му Цинфан не станет, ни о чём, чему стал и станет свидетелем, не расскажет, а потому вникать в причину его слов не имело смысла. Просто после некоторого потепления их отношений из-за Шэнь Цзю старейшина Му вернулся к своему прежнему отношению. О последствиях произошедшего недоразумения в Кантоне Ван Илян не думал вовсе. Вопросы к неадекватному поведению "невесты" Му Цинфана и её тяге к полудемону стоило оставить при себе.       Двери покоев, где остались сяо Лэ и Бай Ижэнь, вновь захлопнулись за его спиной, Ван Илян устремил взор на палочку благовоний. Тлеющая, она на его глазах надломилась и первый раз опала на подставку. Прошло так мало времени, а сколько всего произошло. Всё же, как бы длинна ни была его жизнь, важные вещи пролетали перед глазами со скоростью ветра. — Вы как раз вовремя, обезболивающее начало активно действовать, — прозвучал голос Бай Ижэня, прежде уже начавшего посвящать внешне малость смягчившегося Му Цинфана в происходящее: — Цяньбэй, готовься к полостной операции. Поторопись. Как подойдёшь, начнём.       Торопливо сбрасывая с себя уличную одежду и убирая волосы, угрюмо молчащий Му Цинфан начал мыть руки.       Оставшийся рядом с Ван Иляном Бай Ижэнь тихо произнёс, глядя на повисшую между явью, обмороком и сном сяо Лэ: — У неё усиливается внутреннее кровотечение. Скоро может начать развиваться шок. — Шок? — бессмысленно переспросил Ван Илян, в ответ на что услышал язвительное: — Шок — это не «Ох, я в шоке!» Шок — это когда человек становится бледным, как бумага, пульс возрастает, давление падает, человек сначала перестаёт реагировать на внешние раздражители, потом теряет сознание, а потом целитель понимает, что либо он вот прямо сейчас что-то сделает, либо через палочку благовоний у него на руках будет труп, — кажется, вспомнил он случаи из собственной врачебной практики и, задрав подбородок, чтобы посмотреть Ван Иляну в лицо, произнёс, раздувая крылья носа: — О детях забудь. Ты можешь хоть из шкуры лезть, обращаться к кому угодно, хоть к небожителям, но учти — счёт пошёл на мгновения. Либо я удаляю поражённую матку вместе с плодом, либо к завтрашнему утру ты станешь вдовцом.       Ван Илян, перед чьими глазами плясали чёрные пятна, видел лишь покрытое испариной, неожиданно хмурое лицо сяо Лэ.       От собственной беспомощности было тошно.       Он знал одно: все, кто был хоть на малейшую долю виновен в страданиях сяо Лэ, кто имел хоть какое-то отношение к её боли, хоть к одной пророненной ею сегодня слезинке, капельке пота и крови, заплатят чаркой собственных. Он никого не пощадит.       Найдёт каждого и!.. — Не уходи… — услышал он за спиной. В глазах было темно, и ноги сами вели его к тем, кто обязан был ответить за произошедшее, но тихий зов заставил вернуться к кушетке. — Мне остаться?       Вновь ощутить кожу её рук в своих ладонях.       Сяо Лэ моргнула от этого прикосновения, на длинных ресницах заблестели, словно росинки, слёзы. Зрачки её глаз давно расширились, так что почти полностью поглотили радужку, что значило, обезболивающее начало действовать, и оно же вынудило его госпожу проронить по-детски жалобное и искреннее: — Я хочу домой… Хочу к маме. — Девочка моя…       Сколько ещё раз этот день докажет ему собственную ничтожность? Он ведь не мог ничего. Ничего. Даже исполнить волю своей жены — не мог дать ей вернуться домой.       Если сам Ван Илян мог посетить хотя бы столицу родного царства, где столь долго учился, где пережил голодную осаду, где мог спустя тысячелетие пройтись по знакомым с юности улицам, пусть даже и изменившимся, но бытующим со времён Воюющих царств, то бывшая вдесятеро его моложе княжна Саният из правящего рода Йаглакар могла лишь вернуться на безлюдные руины, поросшие степными травами. Хара-Балгас, — Чёрная крепость, Город зла! — некогда цветущая столица Уйгурского каганата близ берегов Орхона, навевающая ужас на всех женщин Поднебесной, которых в прежние годы уводили в полон степняки, была уничтожена.       Степной город, полный духов и шаманов, садов и пашен, соединённых сложной системой ирригации, величественных дворцов и усадеб, который широкой каймой огибали болотистые луга, становящиеся непроходимыми в дождливое лето, вот уже почти полвека как был сожжён дотла енисейскими кыргызами и сровнен с землёй.       Всё, что сяо Лэ осталось видеть, — земляные валы, кучи щебня, кое-где каменные плиты, обломки кирпича или черепицы; развалины дворцовых стен, где были высечены правящие имена её отца и брата, да два варварски разбитых обелиска, на обломках которых ясно виднелись барельефы, изображающие сплётшихся драконов, чья чешуя была покрыта уйгурскими руническими письменами.       Сяо Лэ была на тех развалинах. Ходила дорогами детства, спотыкаясь и дивясь тому. Долго сидела в отцовском доме прямо в высокой траве, что поросла у обломка стены, где прежде стояла девичая кровать, сидела, прижав ноги к животу, оглядывалась по сторонам, смотрела на цветущий ковыль — а затем тихо попросила его вернуться в Хотан. Ни слезинки не проронила — просто очень долго после той поездки не начинала разговор о том, чтобы покинуть Поднебесную. Не хотела лишать дома его? Или же сама старалась привыкнуть к нелюбимому государству?       Ван Илян не знал. И ничего не мог сделать.       Ничего хорошего.       Вошедший в комнату и уже на ходу надевающий чистый дасюшэн и перепоясывающий его Му Цинфан впервые увидел, ради чего его вырвали из Кантона, и прошептал: — О Амитабха-будда… будь милостив к Поднебесной.       Лежащая на койке, бледная, как бумага, с испариной на лбу, сяо Лэ больше не шевелилась, ничего не говорила, не хмурилась и не плакала, её мышцы не были напряжены — наоборот, она обмякла, а закатившиеся глаза скрылись под веками. — Снотворное окончательно подействовало? — убеждая себя, спросил Ван Илян, пока Бай Ижэнь занимал его место и в четыре руки с тихо молящимся Му Цинфаном перекладывал сяо Лэ в нужную позу. Явно желая сострить, Бай Ижэнь лишь глянул колко: — Да. Её сон будет глубок и долог, по пробуждении её не будет беспокоить ничего, кроме душевных ран, — и потребовал: — Тебе здесь не место. Уходи. — И что делать? Ждать? — пряча страх за злостью спросил он, получив в ответ: — Помолись, — хладнокровно посоветовал Бай Ижэнь. — Вдруг ещё остались боги, готовые услышать тебя и снизойти.       Больше не было произнесено ни слова.       Двери закрылись перед ним — а Ван Илян, простояв так несколько мгновений, закрыл глаза и коснулся раскрытыми ладонями лба и глаз, как не делал уже много веков.       О Гуаньинь милосердная, в руках у которой ивовая ветвь, покрытая сладостной росой, способной исцелять, о Вайдурья-прабха-раджа и Бянь Цюэ, предлагающие лекарство, исцеляющее физическое, ментальное, эмоциональное и духовное тела, спасающие от гибели и воскрешающие мёртвых, — помогите сяо Лэ и его ребёнку исцелиться от страданий Сансары!.. не думал он, что когда-нибудь ещё в жизни, кроме смертного одра, будет вспоминать тексты молитв и мантры.       Что ещё он мог сделать? Ничего.       Лишь стоять под дверьми, вспоминать всё сказанное и содеянное за сегодня. Как неожиданно всё случилось. Как стремительно. Ссора. Новость о ребёнке и тут же слова об избавлении от него. Приход к Бай Ижэню. Кантон. Слёзы невесты Му Цинфана. Убитый ребёнок-демон. Убитый ребёнок…       Он начал мерить террасу шагами, тяжело дыша, но от этой последней мысли ноги не удержали. Сев прямо на доски пола, Ван Илян упёр лоб в согнутое колено, голову пекло…       Ван Илян не был готов хоронить собственного ребёнка.              И не был готов оборвать его жизнь прежде, чем та начнётся, не мог не дать своему ребёнку жить вовсе, каким бы он ни был. Он любил бы любого своего ребёнка, безрукого, безногого, слепого и глухого — главное живого! Своего…              Бессмертный мастер Ван боялся смерти. Он боялся собственной смерти и не мог себе её представить!!! В его глазах смерть была абстракцией, проклятием, настигающим людей вокруг, но обходящим его стороной, но он знал — смерть неизбежна, от неё не скрыться ни на дне океана, ни в горных теснинах… Можно сколь угодно долго бежать от смерти, но однажды она нагонит и его.              Люди продолжаются лишь в своих детях.              Люди остаются в именах своих достижений и словах летописей.              Он же, вымарывавший свои подлинные деяния из истории, бездетный, найдёт свою смерть в безвестности, и ничего от него не останется, кроме безымянной тени, которой вечно будут пугать детей Поднебесной в сказках на ночь, — так ему века назад сказал великий мастер Учэнь.       Ван Илян тогда не поверил. Глупец.       За весь вечер он не думал о смерти сяо Лэ всерьёз ни мгновения, но внезапно вновь осознал, что без неё ему не к кому идти. Некуда возвращаться. Он ведь никому и нигде не нужен. Своим ученикам? Адептам? Преемнику? Они спокойно, даже спокойнее проживут без него. И Чжили с Июном? Они погорюют о его уходе, но продолжат жить полной жизнью. Пань-эру? Он уже взрослый и давно не нуждается в помощи, пусть и расстроится.       Нужен ли Ван Илян Поднебесной? Нет. Она существовала и продолжит существовать без него.       Нужен ли он своей семье? У него нет иной семьи кроме сяо Лэ. Мог бы быть ребёнок спустя столько веков, но нет. Никогда уже у него не будет ребёнка. И никому он в этом мире на самом деле не нужен.              Он пытался угомонить колотящееся сердце, успокоить разум, пока не услышал за дверьми тихий плач!.. Словно котёнок пискнул. Тело словно ошпарило, но всё вновь стихло.       Сколько прошло времени: вечность? Две вечности?       Скрип отодвигающейся двери по полу заставил сидящего на полу Ван Иляна содрогнуться, вскинуть голову! Сглотнуть… Бай Ижэнь, чьё родовое имя на самом деле «чистоту» значит, а личное имя — «сострадание» и «милосердие», стоял в дверном проёме со свёртком, в какие новорожденных заворачивают, мягко покачивая тот. Ван Илян рывком вскочил на ноги! Пошатнулся, схватился за перила, лишь бы не упасть! Невозможно, нет! Это не могло, этого не могло случиться, нет!..              Ребёнок не мог выжить.       Не мог, такие маленькие дети!.. Но ведь Бай Ижэнь — целитель, едва ли не лучший в мире, что для него не позволить умереть даже раннерождённому?       А если он болен, как того боялась сяо Лэ? Если недоразвит? Калека, как Шэнь Цзю, или хуже! Что тогда — что?!       У него больной ребёнок?..       У него ребёнок.       У него. Уже родился. Какая разница какой? Нужен всего лишь целитель, пусть хоть кто-то посмеет что-то тявкнуть, пасть открыть, глянуть косо!!!       Он не позволит.       Ребёнок.       У него.       Хах… Ван Илян всячески избегал зачатия от себя у прежних наложниц, свято относился к воле сяо Лэ и боялся. Боялся, принял для себя как данность, что подобный ему недостоин ни предков, ни потомков! Так возможно ли, что он и правда способен не только разрушать, но и созидать? Иметь сына или дочку?..       Мысли стремительно пронеслись и умчались вдаль, гонимые шквальным ветром! Поправляя одеялко, Бай Ижэнь бережно вложил свёрток в руки едва дышащего отца, чьё сердце невыносимо сжалось!.. — Крепче держи, уронишь ещё, — негромко посоветовали ему, поправляя боящиеся сильнее сжаться или хоть шелохнуться руки, которые куда как ловчее уничтожали и сейчас казались как никогда неуклюжими.       Свёрток был тёплым и липким. И запах…              Кровь.        — Поздравляю. У тебя мальчик.       Не дыша, Ван Илян трясущейся рукой отогнул край одеяльца и замер, стоило показаться крохотным пальчикам с прозрачными ногтиками, таким крохотным… Слёзы закапали на одеяльце.        — Можешь погрести его у меня во дворе.