Беззвучный режим

      Шэнь Цзю был глух. Глух с рождения, но перед глазами стояли, всё равно что звучали слова Лао Гунчжу о его родителях, о его появлении на свет, об…       Инцесте?       Изнасиловании?       Продаже и предательстве отцом матери?       Шэнь Цзю не знал своих родителей, совсем недавно ещё не представлял, кем они были, и, признаться, редко задумывался об этом, но меньше всего на свете хотел сейчас верить во всё то, что ему «поведали» враги в кровати, имея вполне явные намерения.       Прямой, пусть наверняка и пустой, взгляд на похотливого старика, который по-прежнему подпирал плечом столбик кровати, ни к чему хорошему не привёл. Невнятное движение морщинистых губ — рывок! Расшитый зелёный пояс разорвался под рукой экс-старшего адепта Аньдин, полы ханьфу разошлись, Шэнь Цзю без разбора лягнул ногой, попал в грудь этого урода!        Развратно заброшенную в пару движений на чужое плечо ногу держали прямо за щиколотку, пока на вторую ногу давили, не давая никак сменить позорную позу, — но никакие мысли, никакая тянущая боль в избитом теле полностью не отрывали от происходящего, не позволяли переключиться, сосредоточиться на ней!.. И не дали успеть сжаться раньше, чем толстый мужской палец войдёт прямо внутрь.       Тело прошило, горло остро заболело, запершило, мрази!!! Он закашлялся, жмурясь, горбясь и хватая ртом воздух!       Живот скручивал спазм, все мышцы сжались, не позволяя чужой руке продвинуться дальше, чем на одну фалангу, и доставить, ха-ха, удовольствие! Глотающий воздух ртом Шэнь Цзю лишь чувствовал, как по щекам из распахнутых в шоке глаз текут и текут слёзы, он желал оказаться где угодно в трёх мирах, хоть в Бездне, хоть в Диюе, только не здесь, — это желание было столь сильно, что он, не стыдясь, послал по связи своему клятвеннику яростный импульс!!! Безрезультатно.       Отлично, да, как от Лю Цингэ его спасать, так к вашим услугам, Шэнь-ши, а как реально помочь, так вне зоны действия сети! Хотя нет, дайте подумать, это ведь он со своим вервием бессмертных на шее «вне зоны»!       Никакие, ни умные, ни глупые, ни отчаянные, ни истерические мысли не помогали отрешиться от происходящего, как бы он ни старался. Пытающиеся продвинуться дальше пальцы застряли в переломанном избитом теле, скованном спазмом, пока свободной рукой разозлившийся урод дёргал одежду на себе, в конце концов вытащив из штанов уродливый мясной отросток. Двое стоящих в отдалении адептов Цветочного дворца заухмылялись, старикан сменил позу, встав поближе.       Какая-то часть мозга Шэнь Цзю истошно вопила и билась в конвульсиях от понимания, что это в него не поместится, что это невозможно, но порно-физика в мире, где жил Шэнь Цзю, клала большой и толстый небесный, сука, столп на физику мира Шэнь Юаня! Поэтому всё было возможно, а быть может, даже немного больше возможного! Нужно расслабиться… Знает ведь, есть опыт, нужно… Нужно…       Широкая ладонь опустившегося на постель старика вновь легла на обнажённую грудь впившегося в него плывущим взглядом Шэнь Цзю, пальцы с жёсткими, словно наждачка, подушечками пересчитали рёбра, нырнули к бедру, путаясь в бесчисленных складках спущенных одежд и стремительно поднимаясь вверх по задранной ноге прямиком к колену. Ублюдочный старикашка, что ж тебе всё неймётся — в твои годы нужно самому компрессионные чулки носить, а не чужие ноги лапать!!!       Палец внутри согнули, тело скрутило! Ублюдки-мрази-суки-больно-почему-именно-он?!       Никак не останавливающиеся слёзы стекали по подбородку и капали на грудь, пока горло дёргалось и дрожали губы. Шэнь Цзю не позволял себе кричать — сжимал зубы, хотел опустить голову, но за волосы дёрнули, вырывая несколько волосин! И одной из самых отвратных вещей было не только само происходящее…       Но то, что у происходящего были свидетели.       Свидетели, организаторы и исполнители, в одном из которых узнался адепт Цветочного дворца, не далече чем на праздник Фонарей полетевший лицом в пол, — и всё по вине этого Шэня да при толпе свидетелей! Лао Гунчжу определённо удалось собрать команду из самых униженных им лиц.       Ещё одна его жертва вышла вон, чтобы вскоре вбежать обратно, приковав к себе взгляды всех, включая Шэнь Цзю, которому захотелось расхохотаться в полный голос, что бы это ни значило, когда на вопрос: «Что это за шум снаружи», — заданный Лао Гунчжу, даже не поворачивая лица, оказалось: «Лорд Ван в городе. Он мог узнать, что произошло с Шэнь Цинцю».       Сам Шэнь Цинцю, несмотря на собственное положение, едва не закатил глаза со смеху, тогда как Лао Гунчжу аж перекосило, в его глазах отразился шок, он обернулся к гонцу, наверняка спрашивая нечто вроде банального «Как он догадался о нашем местоположении?», ведь получил в ответ: «Я не знаю, как он узнал, где мы, господин, но он разрушил купол и скоро…»       Шэнь Цинцю в это не верил. Нет. Он был готов поверить в то, что Ван Иляна привело в город что угодно, начиная с чудо-травки для осеннего набора учеников и заканчивая внезапной смертельной болезнью И Чжили, но точно не его судьба. Нет.       И всё же сквозь слёзы и готовую вот-вот накатить полноценную истерику он нашёл в себе силы усмехнуться. Вытерпеть чужие руки на своём лице, что отводили назад волосы, и ответить на вопрос: «Как тебе удалось сообщить о своём положении». — Это врождённый навык — угождать в дерьмо и выбираться из него, не запачкавшись. Тебе не так повезло с наследством, — напомнил Шэнь Цзю опыт Лао Гунчжу оказаться с ног до головы в помёте и скотской крови, которым его обеспечили родители.       Сдунув со своего мокрого и наверняка красного лица волосы, Шэнь Цзю, не отрывая взгляда от чужой рожи, вложил в свою реплику столько яда и едкого презрения, сколько в нём было: — Старик… Хочешь меня? Не смеши. Думаешь, много кому есть дело до твоих хотелок? Не льсти себе.       Его дёрнули вниз на матрас, кожа от трения вспыхнула, пальцы вытащили из тела рывком, началась борьба, возня на простынях! Нет!!! Попытки вырваться! Бессмысленно! Только чужая кожа под ногтями, рука, притащившая его ближе прямо за петлю из вервия бессмертных, да неуклюже разорвавший тело напополам огромный член.       От слепящей боли горло пережало.       Вокруг оставшейся без части вервия шеи всё заискрилось, разряды кололи кожу, миг, другой — словно он вновь оказался на Ваньцзянь в день неудачного получения меча…       В голове взорвалась петарда! Дрязг!!! Тряхнуло! Всё задрожало, на голову и лицо с зажмуренными глазами посыпалась пыль и труха, сверху всем весом навалилась туша, миг невесомости — и об пол! Кровать спружинила!       Вырвавшись на волю, по телу бодрым ручейком побежала ци!       Запах свежей крови и внутренностей затоплял пространство. Грудь заливала фонтаном бьющая кровь. На лицо упала тень.       Разлепив глаза, но продолжив щуриться, Шэнь Цзю, насколько мог, глубоко вдохнул пахнущий пылью воздух и медленно-медленно выдохнул: от тела бывшего старшего адепта Аньдин, что мстил за свои мелкие обидки, осталась одна нижняя половина, в то время как вторую разнесло взрывной волной на части, и теперь кровь обильно заливала Шэнь Цзю. Стоящий прямо над ним Мобэй выглядел и потерянным, и разозлённым, очень напоминая себя маленького в день их первой встречи.       Не соображая, что происходит, откуда здесь вообще взялся Мобэй, Шэнь Цзю хотел стереть с горящих глаз кровь и слёзы, что не укрылось от мигом презрительно поджавшего губы молодого демона. Ну конечно. Тот, чистенький и беленький в своих густых мехах и вышитой серебром по сини парче, на фоне красно-золотых декораций казался плодом воспалённого воображения. Словно готовящаяся к прыжку и стремительному нападению девочка с голодными глазищами, обряженная в красное платьице да золотые браслеты, и то выглядела естественней, пусть даже неожиданней. Скосив на неё льдистый взгляд, молодой демон просто отшвырнул малявку прочь, а та и бровью не повела — приземлилась, как кошка, выпрямилась, запачкавшиеся в крови ладоши о стену потёрла, оставив разводы, и к ним снова направилась, в то время как Мобэй, стерев с лица эмоции, спросил у пытающегося отдышаться и прийти в себя Шэнь Цзю: «Что с вами произошло».       А ты не видишь?       Он отплёвывается от трёх вылитых на него литров крови, пока остывающий член раскуроченного трупа продолжает торчать из его зада.       Осознавая, как он сейчас выглядит, изнасилованный постельный раб… нет, вовсе не желал выколоть другим глаза.       Растянувший рот в больной улыбке Шэнь Цзю желал зло посмеяться — но не над собой. Над другими. Ещё в доме Цю он научился получать особое садомазохистское удовольствие от происходящего в жизни кошмара, когда тот оборачивался не в пользу окружающих. Он научился смеяться своему самому страшному страху в лицо, но то был смех сквозь слёзы и хохот сквозь истерику, потому что тогда ничего веселее чужих терзаний и страданий в его безрадостной жизни не случалось. Недавно он посмеялся так над Юэ Ци. Чем демонята напротив хуже? — Мне стало скучно. Решил поразвлечься в постели, — так и сказал Шэнь Цзю, заглянул в глаза обомлевшего Мобэя и, выдохнув, добавил: — Неописуемые ощущения, аж на слёзы пробило. Вау.       Вау…       Пиздец.       Сделав шажочек ближе к постели, у которой, видимо, сломались ножки, Мобэй с толикой благоговения уточнил: «Зачем тогда звали. Разве не спасти».       Его возлежащий в глубокой луже трупной крови на шёлковых простынях господин презрительно изогнул бровь. — Помочь? Я хотел предложить тебе присоединиться.       Заманчиво звучит, правда?       Во взгляде Мобэя читалось одновременно уважительно-горделивое: «Это мой господин!» и опасливое — «Присоединиться в роли кого?», тогда как та самая незнакомая девочка внезапно запрыгнула на кровать, на четвереньках доползя до Шэнь Цзю, заглянула ему в глаза умильным взглядом оголодавшего аллигатора и спросила: «Шэнь-цзюнь, возможно, кто-то из ваших игрушек успел утомить вас. Эта Лин-эр смеет предложить подать вам воды».       О-о!       Выходит, для того, чтобы этого Шэня причислили к лику господ, ему стоило лишь дать на растерзание свой многострадальный зад? Или всё дело в красочных декорациях?       Сделав отмашку, правильно воспринятую как согласие, впечатлённая его незаурядными навыками на любовном фронте высшая демоница подскочила на матрасе, чтобы спрыгнуть с кровати и убежать в другой конец комнаты, где притулился ранее замеченный Шэнь Цзю стол. Его не задело взрывной волной, поэтому, не обращая ни малейшего внимания на многозначительный взгляд демонического собрата, Лин-эр поднесла «Шэнь-цзюню» на серебряном подносе кувшин и чарку, которую тут же наполнила водой и протянула.       Незаметно притулившийся в уголке Ло Бинхэ, которого Шэнь Цзю заметил совершенно случайно и которого ну вот от слова «совсем» не ожидал увидеть, просто смотрел на него… Неоднозначно. В ответ на этот взгляд так и хотелось выставить требования: «Смотреть можно, дрочить можно, трогать нельзя». Словно нахождение в столь нетривиальной обстановке в не менее нетривиальной компании типичная для него ситуация, Бинхэ задал невинный вопрос: «Гэгэ, а где верхняя половина этого… который на тебе лежит».       Чистокровные демоны посмотрели на полукровку как на дурака. Сам Шэнь Цзю, дабы не сбавлять обороты, слизнул кровь с уголка губ и легко ответил: — Съел. В процессе.       Ло Бинхэ выкатил на него глаза. — Не успел до конца доесть, вы помешали, — добавил Шэнь Цзю, чтобы закрепить впечатление, и уточнил: — Хотите заменить его? — бросил он небрежный взгляд на «недоеденный» труп, а следом взглянул на своих «спасителей».       Мобэй первым аккуратно замотал головой и сделал шажочек назад. «Боюсь, возлечь с вами — слишком большая честь для меня».       Лин-эр за ним повторила, но в глазах читалось — на заметку взято, а пока: «Ваше предложение слишком великодушно, Шэнь-цзюнь. Возможно, вы пожелаете нечто иное».       Шэнь Цзю желал в этой жизни многого, прямо сейчас ему хотелось свернуться креветкой под одеялом, но уж точно не становиться влажной мечтой пубертатных демонов-подростков. Тем более что оценивающую «выеденные трупы любовников», озабоченную малышку заинтересовало: «А вы всегда столь ненасытны в постели».       Ненасытен — не то слово. — Вряд ли в этом мире хоть кто-то способен удовлетворить мой голод, — пространно и вполне осознанно ушёл Шэнь Цзю от ответа. Незаметно выдохнув, он зачесал волосы пятернёй назад и на уже вопрос Мобэя: «Как бы мы могли вас удовлетворить», — с толикой огорчения поджав губы, небрежно отдал распоряжение: — Вытащи его из меня. Он уже остывать начал.       Догадавшийся, о чём речь, Мобэй ухватил труп за ноги. Рывок!       Из глаз едва не заоравшего Шэнь Цзю полетели искры!       Рывком запахнув на себе насквозь мокрые остатки ханьфу и дыша ртом, он, чувствуя, что без разрывов не обошлось и сейчас его собственная кровь мешается с трупной, едва сохраняя ясность сознания, на очередной тупой вопрос: «А почему вы в цепях», — дал единственно достойный ответ: — Чтобы удовольствие растянуть.       Демонята понимающе и уважительно покивали. — Сними с меня кандалы и отвернись, — уже начав нервно злиться, что не укрылось от переглянувшихся демонов, велел он Мобэю. — Все отвернитесь.       Вскоре его стёртая и разбухшая нога наконец осталась без цепи, а полтора демонёнка развернулись на сто восемьдесят градусов. Лишь тогда Шэнь Цзю позволил своему лицу исказиться в гримасе. Сука… Как же больно… твою м-мать! Тело колотило, хотелось истошно закричать и разрыдаться, но выстроенные изнутри стены не позволяли ничего из этого.       Он словно… не до конца сознавал, что происходит. Что произошло. Казалось, он находился во сне и смотрел на себя со стороны, пребывая в сумрачном состоянии сознания.       Пользуясь отсутствием чужих взглядов, зажмурившийся от боли Шэнь Цзю кое-как сел, выбираясь из собравшейся под ним немалой лужи крови, одними губами заругался, сморгнул покатившиеся из глаз злые слёзы и, ступив на пол, стянул с себя насквозь пропитанные остывающей жижей липкие тряпки. Теми углами простыни, что ещё были более-менее чистыми, он попытался стереть кровь с дрожащего тела, — та больше размазывалась и быстро засыхала коркой. Кое-как поднявшись на ноги и недолго пошлёпав по кровавым лужам да замарав ступни в липком и тёплом месиве, Шэнь Цзю нашёл на одном из двух трупов наиболее приемлемо выглядящий златотканый дасюшэн и набросил тот на себя.       Он был спокоен.       Очень.       В голове царила пустота, её словно бы туго набивала вата, сердце колотилось часто, но ровно, руки мелко тряслись, в целом незаметно, ноги дрожали, но держали.       Плакать хотелось, да что там! Хотелось разрыдаться, но он был способен сдержать себя. В конце концов, он не за свой талант элитной певички оказался в столь незаурядной компании. — Ты хотел убить меня, — произнёс Шэнь Цзю, искоса поглядывая на полуобернувшегося Мобэя. — Не можешь сделать это своими руками, решил привлечь подружку.       Позволив переглянувшимся демонятам повернуться к себе лицом, он потянулся к полураздетому трупу с раскуроченным животом и, подняв с пола обрывок его тонкой кишки, бесстрастно подпоясал той дасюшэн. И эта грёбанная удавка!.. Зло сорвав с шеи вервие бессмертных, блаженно вдохнувший полной грудью Шэнь Цзю отбросил его под ноги ажно затрясшейся Ша Хуанлин, которая теперь, когда его ци свободно забурлила в меридианах, смотрела на него с ужасом. Голова кружилась от резкого прилива духовной энергии, которая заполняла тело, подобно полноводным рекам, устраивала пенистые водовороты в даньтянях и словно обрушивалась водопадами на головы пятящихся демонят. — Я задал вопрос, — напомнил Шэнь Цзю, своим раздражением подогревая кровь начавшего нездорово багроветь Мобэя и удовлетворённо успокаиваясь, лишь когда из носа едва стоящего на ногах клятвенника потекла дорожками кровь.       Прикладывая руку к лицу, Мобэй медленно опустился на колени, но Шэнь Цзю от этого жеста, от этого по-рабски угодливого жеста словно перемкнуло — думаешь, этого довольно?! Извинился и всё? Забыли?! Его за идиота держат?!       Миг — и Мобэя от его глубинной злости с истеричными нотками размазало по полу, от взбесившейся крови начало изгибать в рвотных позывах — а незачем бить его в спину!!! Мразь!       Мобэя вырвало кровью прямо на пол, словно мало в сей пыточной красных пятен! Его выворачивало наизнанку, бледная кожа стала ярко-розовой — и поделом! Поделом! Чтоб все предатели сдохли!!! Чтоб все в этом мире издохли, все! Каждый! Чтоб этот мир провалился, к дьяволу всех и вся, чтоб!.. Чтоб!..       Не держась на ногах, дышащий ртом Шэнь Цзю попятился к кровати. Упёрся в неё икрами ног.       По внутренней стороне бёдер стекала кровь. Щекотала кожу.       По щекам стекали слёзы. — Что он тебе предложил? Ша Хуалин, — обратился он по имени к вжимающейся в самый дальний угол девочке, уже давно догадавшись о её родном клане по форме метки на лбу. Да и не так много высших демониц жило на свете. — Ну? Возвращение завоёванных земель? Место главы родного клана? Убийство мужа? «Я только обещана». — И кто же тебя пообещал? — криво усмехнулся Шэнь Цзю, язвительно глядя прямо в глаза серой от страха девчонки и давя на неё своей ци.       Давя, подавляя, заставляя смотреть и видеть свою ци, свою распрекрасную инь-ци во всём её! Грёбаном! Великолепии!!! — Ну так кто? — поторопил он Ша Хуалин, перепуганно ищущую лихорадочным взглядом то ли оружие, то ли пути к отступлению. — Твой мёртвый отец? Его бывшие подчинённые? Не смеши меня, дева Ша, — окунул он пальцы в кувшин с водой, проводя по лицу, чтобы хоть как-то смыть кровь и слёзы. — Ты просто стала трофеем для победителя, но сейчас слишком мала, чтобы стать женой Линьгуан-цзюня и укрепить его власть на востоке.       И плевали демоны на возраст согласия, как и люди, но высших чистокровных демониц, не связанных узами брака, было слишком мало, чтобы относиться к ним как к расходному материалу. Вернее будет сказать, она была одна: Тяньлан-цзюнь потомства после себя не оставил, дочь Мэнмо убили свои же, а в роде Мобэя последние поколения рождались одни мальчики — хотя даже им не хватало чистоты крови. Что уж говорить об остальных кланах Высших? Они были вынуждены довольствоваться смешанной кровью.       Это была верная тактика: мысли о политике отрывали от реальности, а злость на других и их боль позволяла отвлечься от собственной.       И наверное, ему стоило подумать о том, что с этой парочкой демонят делать. И что с Ло Бинхэ делать, и как он здесь вообще оказался, и почему, и зачем, и как бы он ни о чём не проболтался, и вообще…       Думать не хотелось. Мысли путались. Опустившись-таки на край постели, Шэнь Цзю молча смотрел на корчи того, кто слабее. Молча смотрел и успокаивался. Вскоре даже устроился на более-менее чистом полулёжа, чтобы не давить на свежие мышечные разрывы.       Шэнь Цзю не обольщался, он понимал, что выглядит отвратно. Хватается за живот с гримасой боли на заплаканном лице, растрёпанный, в чужом рванье с вышитыми золотой нитью цветами, словно продажная девка. Один стыд — облитое кровью тощее тело среди размазанных тонким слоем по полу трупов, нижних одежд нет как таковых, верхние еле держатся и служат карикатурой торжественному облачению. Едва ли он сейчас являет собой образ возвышенного совершенствующегося.       Топ-звезда БДСМ-порно — не иначе.       К слову о порно и их любителях-производителях: — Где мы? В Цветочном дворце?       Глотающий воздух Мобэй, так и стоя на четвереньках, замотал головой. Кровь из его носа продолжала капать на пол. — Кто-то сюда может войти? Напасть?       Какой своевременный вопрос, однако.       Чистое везение, что Мобэй снова замотал головой и, попытавшись встать, не смог этого сделать. Шэнь Цзю, чья вспышка гнева уже утихла, ощутил укол совести. С чего он вообще решил, что на него хотят напасть? Ещё и набросился сам как зверюга. Ещё и щенок… — Почему ты здесь, — прямо спросил он у встрепенувшегося Ло Бинхэ, на что тот затруднился ответить и покосился на взявшего слово Мобэя: «Я уже давно пользуюсь тем, что вы когда-то представили меня заклинателем и своим товарищем перед матерью Бинхэ», — напомнил он то, что Шэнь Цзю только теперь начал припоминать, но очень смутно. — «Сегодня… прямо перед тем, как предстать пред вами, я навестил Ло Бинхэ. Тот попал в небольшую неприятность и попросил помочь. Ша Хуалин оказывала нам поддержку». — В какое дерьмо ты влип, что тебя пришлось из него вытаскивать высшим демонам? И как ты собираешь за эту помощь платить? — задал Шэнь Цзю очевидные вопросы продолжающему играть в молчанку Бинхэ, но тот лишь мялся. А куча, в которую он угодил, должна была быть достаточно зловонной:       Только сейчас Шэнь Цзю заметил перепачканную изодранную одежду и кровоточащие ссадины на лице щенка, которые мало походили на последствия подзаборной драки. Судя по всему, Мобэй вытаскивал его из какой-то крупной передряги с помощью своего навыка Призрака, раз в итоге был вынужден перебросить к Шэнь Цзю вместе с собой и даже привлечь подружку. Плевать. Ещё голову ломать над проблемами этого безмозглого щенка — своих по горло. — Мне нужна вода. Много. Для омовения, — потребовал он от Мобэя, ведь чем дальше, тем тошнотворней было ощущать на себе липкую и стягивающую кожу кровь мертвеца, однако уже вернувший себе прежнюю наглость после профилактического избиения Мобэй угрюмо вытер нос рукавом и заупрямился: «Где я вам воду найду. Я только лёд создать могу». — Значит, создашь лёд и растопишь его своим горячим преданным сердцем, — уверил своего подчинённого в его способностях Шэнь Цзю и посмотрел в глаза.       Мобэй, на чьём лице матереющего хищники заиграли желваки, упорно смотрел ниже — на шею, то ли не рискуя удерживать зрительный контакт, то ли мечтая перегрызть глотку. — Ты. Меня. Слышишь? — прозвучал вопрос, на который у Мобэя уже не хватило храбрости дерзить. Достаточным ответом послужил кивок.       Решив, что распоряжение будет исполнено, Шэнь Цзю обратился уже ко всем троим: — А теперь вы будете работать. Есть возражения?       Слаженное мотание головами послужило лучшей наградой. Раздать команды было несложно. Ша Хуалин под его бдительным контролем с явным удовольствием осматривала ошмётки тел на предмет чего интересного, Бинхэ, выросший в человеческом мире, был отправлен на осмотр места, куда их занесло, с целью выяснить хотя бы город, раз уж по словам Мобэя вокруг никого не было. Да и просто с глаз долой. В это время сам северный демон создал лёд в бадье, которая была спрятана в одном из талисманов у Шэнь Цзю.       Получившаяся по итогу вода оказалась почти ледяной, но подогревающий её с помощью заклинания Шэнь Цзю хотел уже просто поскорее в неё залезть. Он бы с огромным удовольствием убрался из этого места, но заявляться в таком виде на Цинцзин, а искать ещё что-то не было ни малейшего желания. Поэтому, оставшись наконец один, Шэнь Цзю быстро смывал с тела бурую корку, что успела засохнуть и прилипнуть к коже, а под нагревающейся от талисмана водой размачивалась и, словно слизь, скользила вниз. Губы тряслись. Просто вода холодная…       Вода давно уж стала тёплой. Горячей даже.       По бёдрам словно до сих пор тонкими струйками текла ещё живая кровь. Что делать, сяо Цзю знал: какую пищу исключить из рациона, какие мази использовать, какие травы добавлять в ежедневные тёплые ванны, чтобы всё прошло, просто!.. Просто!..       Хах.       Не думал он, что знания из этой области ещё когда-нибудь пригодятся.       Достав из мешочка-цянькунь запасную форму, словно впавший после воды в транс Шэнь Цзю велел Мобэю вморозить остатки трупов в лёд и выбросить подальше в Северных Пустошах, чтоб не нашли, потом переместить Ша Хуалин и Ло Бинхэ туда, откуда взял, а затем вернуться. Затоптавшийся было на месте щенок хотел что-то сказать, но Шэнь Цзю хватало впечатлений за день. Когда чем-то словно бы смущённый Мобэй убрал его прочь с глаз, оставшийся ненадолго в одиночестве Шэнь Цзю выдохнул спокойней и выбросил всё лишнее из головы.       Желая увидеть место, где они находились, он по незнакомым тёмным коридорам с трудом нашёл выход сначала из павильона, а потом и из оказавшегося немалым Кантонского поместья. Вечер насупил тёмные брови и дыхнул в лицо холодом подкравшейся из прошлого зимы. Людей нигде не было видно — лишь старый бродячий пёс волочил за собой обвисший хвост и, дойдя до мелкой лужи, шершавым языком слизал с неё бледную луну.       Не желая дольше оставаться в Кантоне и вскоре вернувшись на Цинцзин с помощью Мобэя, шатающийся Шэнь Цзю ушёл в безлюдный лес и, дойдя до обрыва, долго вглядывался вдаль. Полыхало зарево — что человеческие слёзы, когда горит закат? Он наблюдал за небом, пока неровная черта зари не перестала освещать горные вершины. Глухая ночь была мертва, и лишь величественных гор громада толпилась перед ним, как будто мертвецы застыли с распростёртыми руками.       Голове было странно. Пусто. Полно. Невнятно. Шэнь Цзю не запомнил, ни как вошёл в спящее общежитие, в их с Хэ Сином пустую комнату, как лёг в свою кровать. Его так до конца и не отпустило. Сжавшийся вокруг головы обруч нарастающей головной боли, тошнота, разрывающая боль внизу живота и неверие… Неверие в то, что снова с ним произошло.       Он ведь стал заклинателем. Стал бессмертным. Он — будущий лорд пика Цинцзин, так почему?! Почему? Как же так?..       Он так и не сумел заснуть, то ненадолго проваливаясь в поверхностный сон, то пробуждаясь и глядя на пустующую постель Хэ Сина. Было жарко и душно, одеяло казалось слишком тяжёлым, но стоило только сбросить его и открыть окно, как по липкой от пота коже тянуло холодом. Глаза были сухими и горели.       Ворочаясь с боку на бок, жмурясь от простреливающей до ключиц боли в животе, он промаялся до утра. Всё тело изнутри словно разбухло, кожа была готова лопнуть, точно шкурка перезревшей хурмы.       Лоб был горячим, тело колотил озноб.       То и дело касающиеся шеи серьги сделали своё дело — на теле не осталось ни следа прошедшего. Зажили синяки и кровоподтёки, зажили внутренние разрывы и нога, он выглядел здоровым.       Выдавали глаза. Воспалённые, впавшие, помутневшие и с тёмными подглазинами.       Утреннее занятие, на котором его не ждали, прошло, как в тумане. Он рассказывал ученикам новую тему, старался меньше смотреть на детей, которые ничего и не заметили, а стоило лишь уроку подойти к концу, первым покинул учебный зал. Он огибал идущих навстречу людей, не обращая на них внимания. К чему это? С чего бы?       Тянуло живот. Вот почему.       Смешно. Он не должен был ощущать боль, его тело зажило, но ощущения были слишком реальные. Слишком узнаваемые. Надуманные — плод больной фантазии. Беспокойство по поводу произошедшего напрасно, у многих жизнь в разы хуже. Нужно наконец успокоиться. Тело — это просто тело. Сосуд, флакон, коробка для души. Плевать, что происходит с ним.       Промозглое утро прошло быстро и принесло с собой безликих серых людей, собственные шаги прочь от тех, кто подходил к нему, бессмысленную потерю времени на занятиях и едва шевелящуюся руку на занятии детей по каллиграфии.       С того дня прошла ночь, ещё один день и ночь, и день, и день, и день… Затронутая болевая точка, по которой со всего маху ударили, оказалась настолько ощутима, что Шэнь Цзю приходил в себя, словно после припадка. Каждый новый восход солнца приносил новую боль, словно полученная им травма не заживала, а загнивала. Он хотел выплеснуть накопившееся, хотел поделиться, но ни в коем случае не произошедшим. Нет. Шэнь Цзю не привык говорить о своих проблемах напрямую. Он не мог выдавить из себя слова о том, что ему плохо, первым, но раньше Ци-гэ и Му Цинфан замечали всё сами, выпытывали порою, что доставляло удивительное себялюбивое удовольствие, осознание, что о нём искренне заботятся. Что хотят знать.       Теперь Му Цинфану стало всё равно. Было всё равно Ци-гэ.       Он слишком избаловал себя — вот и всё.       С чего-то вдруг решил, что больше не надо всё держать в себе, давить, прятать, что появились люди — близкие? — с которыми можно поделиться, выплеснуть боль и обиды, а они поймут и залечат все раны в душе и на теле.       Как так можно было?       Шен Цзю понимал, что расслабился. Разнежился. Распустил нюни и полез к людям, как сопливой щенок, забыв, что мир — дерьмо, а люди — твари. Ничего. Ему напомнили, вернули голову с облаков на плечи.       И поделом.       Поделом.       Сам виноват, сам нарвался, сам позволил всему случиться и благодарен должен быть за полученный урок. За то, что легко отделался. Что никто не пострадал от его тупости и мягкотелости. Нельзя быть таким, сколько раз жизнь доказывала — нельзя никому верить. Всегда нужно быть начеку. Всегда. И со всеми.              Хэ Син, который первым сумел поймать его возле бамбуковых зарослей за общежитием, искал взгляд Шэнь Цинцю, чтобы спросить: «Что произошло, Шэнь-сюн. Я понимаю, ты мне… вряд ли можешь сказать правду или довериться, но возможно, кто-то…» — Никто. Ничего не произошло, — попятился ближе к зарослям Шэнь Цзю, невольно желая обхватить себя за плечи, но вместо этого сжимая рукоять Сюя.       Ничего не произошло.       Ничего не произошло…       Ничего. Совершенно.       У бамбука вяли уши длинных листьев, различая ложь.       Хэ Син, тот, кого он искренне считал своим первым в жизни другом, тот, чей удар в спину был немногим слабее ощущения предательства от ухода Ци-гэ, словно бы и правда беспокоился. Словно на самом деле хотел помочь, но Шэнь Цзю развернулся с крамольными мыслями: разве не об этом он мечтал? Не о поддержке? Не о внимании к себе?..       И что, раз мечтал? Всё должно происходить немедля по его велению и хотению? А не жирно будет?       Одёрнув себя, он двинулся вглубь колышущихся бамбуковых зарослей, что вели к горной лестнице и дальше к ученическим классам. У него хватало дел. Нужно уже просто забыть о случившемся. Забыть. Да.       Всё в порядке.       В порядке.       В порядке.       Всё так, как и должно быть.       Подумаешь, один вечер неудачно прошёл — главное руки-ноги на месте и голова на плечах. В рабство он не попал и сейчас сидит спокойно на Цинцзин, так зачем ноет? Но что он такого сделал, раз всё рушится на его голову?.. Смешно. Нет. Не так — ничего не было. Он ничего не помнит, — а что нужно помнить? Ничего не было! Всё как и раньше. Как раньше… Всё вернулось на круги своя.       И зачем было становиться заклинателем? И правда — ради чего? Он вернулся к тому, от чего бежал. Как тупая рыбка плавает в круглом аквариуме, как хомяк бежит в колесе.       Как шлюха меняет мужиков на себе.       Уже вечером сидя на постели и поглаживая ножны встревоженной Сюя, Шэнь Цзю равнодушно сбросил меч на пол и пяткой толкнул под кровать. Упал на спину, раскинул руки. Если задуматься, он хотел стать заклинателем не ради того, чтобы убивать демонов и нежить, уж тем более его не волновала политика и иже с ней — его, мальчишку с улиц и раба, влёк красивый образ, форменное облачение, уважительный взгляд общества, престижность, доступ к благам и кажущаяся праведность деяний. Внешнее благолепие. Видящаяся лёгкость бытия.       Что ж. Стоило признаться, форму он получил — и сам же её неоднократно перешивал. Что ещё? Простые люди ему смотрят в рот, а то как же — уважаемый господин заклинатель! Не каждый землепашец разберёт, заклинатель какого ранга перед ним стоит, но любой узнает их ремесло. Перевернувшись на бок, Шэнь Цзю уткнулся носом в покрывало. Что-то он совсем расклеился, не о том думает. В конце концов, стоило радоваться: он больше не голодал, не думал о крыше над головой, был одет и даже в шелка, а уж про побои и не вспоминал даже — его первейшие потребности давно были удовлетворены. Если так рассуждать, ныне его кризис превратился из материального в духовный.       Короче говоря, он зажрался.       А ещё — окончательно потерял страх, потому что за ту неделю, что уже находился в школе, так ни разу и не показался Ван Иляну на глаза. В первый день после возвращения он едва соображал, что происходит вокруг, а на второй уже остерёгся показываться на глаза. Когда же ему сообщили, что лорд Ван и вовсе временно покинул школу и обязанности главы пика традиционно перешли ему, как старшему адепту, Шэнь Цинцю предпочёл полностью погрузиться в работу.       Вот только всё было не так, как прежде. Сил не было. Никаких. Дневные попытки абстрагироваться от воспоминаний приводили лишь к тому, что меридианы искрились, точно проводка, но все предохранители в его теле перегорели. Он не мог себе позволить нервного срыва — чувствовал, что тот моментально перерастёт в полноценное искажение ци. Нужно было взять себя в руки. Взять в руки. Отставить тупые бесполезные и никому не нужные истерики и работать — тогда на всякую дурь вроде жалости к себе времени не будет, зато хоть толк появится. И так уже сколько времени не пойми что из себя корчит. Нашёлся тоже страдалец.       С этими мыслями Шэнь Цинцю каждую ночь устало ворочался в кровати, эти мысли наполняли его поверхностные сны и с ними же он просыпался посреди ночи, а потом не мог нормально уснуть. И работать нормально не мог.       Энтузиазм иссяк. Желание свернуть горы, вдохновение писать-писать-писать книги, рвение бегать за демонами, азарт решать мировые конфликты и нарываться на проблемы — всё водой ушло в песок. Никаких целей перед собой больше ставить не хотелось и чего-либо добиваться тоже. Искать призвания. Работать на износ, учиться без конца — зачем всё это вообще нужно было?       Впервые хотелось… хотелось выходных. Двух нормальных выходных в декаду, как и полагается. Хотелось восьми, ну или хотя бы десятичасового рабочего дня чтобы успеть заняться хоть чем-то помимо дел. Отдыха вечером. Перерыва на обед. На обед, слышишь, мироздание?! Он хочет перерыв на обед и время утром позавтракать тоже! Как же он устал от больного желудка, кто б знал… Гастроэнтеролог оплачивался за его счёт.       От чего кололо в груди особенно сильно, Му Цинфан, несмотря на примирение, к нему ни разу не зашёл и к себе не пригласил. Ожидаемо. Вроде Шэнь Цзю не младенец, чтоб за ним круглосуточно ухаживали и постоянно утирали нос. Взрослый человек. Мало того, что взрослый, так и чем он заслужил? Решил, что извинился и всё, его в попу целовать будут? Позорище. Он не имеет никакого права на внимание Му Цинфана. Он вовсе не имеет права не то что требовать участия в своей жизни, но и вообще… Он лишь берёт-берёт-берёт у этого золотого человека силы, нервы, вещи и время, он только гребёт всё к себе, ничего не давая взамен, он… ай, всё! Мало того что работу едва выполняет, ещё и ноет, — а веди он себя аккуратней, будь осмотрительней, умнее, ничего бы не произошло. И здесь сам виноват. Ничего нормально сделать не может. Только другим жизни портит. Ещё и хочет для себя чего-то — радоваться надо, что с ним продолжают общаться! Узнай кто, что произошло, подтвердили бы лишь: идиот. Нарвался. Да и кому какое вообще дело, у всех свои жизни и свои проблемы.       Осознание бестолковости своих страдашек толку не приносило. Шэнь Цинцю ходил в трапезную трижды в день, но в горле каждый раз вставал ком; едва удавалось проглотить немного риса, не закашлявшись, рыбы и овощей. Поздними вечерами, — освобождаясь от тяжёлых переговоров, ежедневной бумажной волокиты, отчётов со сроком «вчера», заданий, в части из которых он едва понимал слова, не то что знал, что нужно делать, от авторских занятий с детьми, — он обессиленно запирался один в своей комнате. Ложился спать. И не засыпал. От какой-то глубинной усталости и невнятного раздражения глаза вечно были на мокром месте, хотелось ныть, колотить руками в подушку, как малый ребёнок, он мечтал отдохнуть, но в душе вновь и вновь нарастало нервное возбуждение, он ворочался, крутился, сбрасывал и натягивал на себя одеяло, без конца поправлял простынь и никак не мог найти удобного положения. Болел живот, болела исколоченная камнями голова, болела нога, стёртая цепью.       Болели рваные от плети шрамы на спине.       Он не мог терпеть игры своего разума. Когда боли становились слишком сильны, когда сердце начинало заходиться, мёрзли ноги с руками Шэнь Цзю вставал с измятой постели и до самого рассвета мерил шагами комнату. Периодически он упрямо ложился и пытался заснуть. Начинал дремать, погружался в поверхностный сон, наполненный навязчивыми мыслями ещё сильнее, отчего пробуждался через два-три часа ещё более утомлённым.       Если же он вовсе не мог уснуть, то крутился в кровати, весь изводился, садился и снова ложился, он пытался читать или считать, чтоб отвлечься, но мысли не покидали голову. Он снова вставал, его качало и такое отчаяние вдруг на него нападало! Казалось, вот-вот он сделает что-то страшное, была не была! Но неизменно наступало утро, он ослабевал от очередной бессонной ночи, от непрерывного прокручивания одних и тех же мыслей, и куда там — переодеться сил едва хватало. А требовалось ещё весь день работать.       Он работал.       Он устал от усталости.       Из чувств в нём осталась одни только ненависть и отчаяние. Нет! Врёт он — не только они. Ещё бессильная злость. Обида. И то ли тоска, то ли безысходность — что-то среднее, неопределённое, недостаточно сильное, чтобы подтолкнуть к необдуманному решению, но слишком изводящее, чтобы он мог хоть ненадолго себя отпустить.       И нет, Шэнь Цинцю не сорвался ни на кого и ни разу. Ходил по привычным местам, видел привычных людей, но всё вокруг было нездоровое, хилое, низкое, в воздухе водянистая серая хмарь. И взрослые, и молодые лица, люди сновали вокруг него, чужие люди, и некому из них взглянуть в глаза. Люди огибали его, как волны реки — камень в русле, и вёл себя Шэнь Цзю безучастно ко всему, но в глубине души знал, он знал:       Глубокий и немой покой — предвестник страшного ненастья.       На берегу пруда Безмятежности, куда он доволок ноги очередным вечером, никого не было — лишь ветер шевелил чистый лист бумаги, которого Шэнь Цинцю так и не коснулся кистью. Жидкой позолотой закат обрызгал жухлую траву; стеклянный дым инея сковывал края незамерзающего водоёма, возле которого он опустился. Краем глаза Шэнь Цзю уловил движение. Опустившаяся рядом прямо на землю с примёрзшей травой Ся Фэй как ни в чём ни бывало поставила перед ним открытую коробку, так что Шэнь Цзю невольно увидел внутри восемь отделений. В каждом лежали изысканные кушанья и плоды: в одном — маринованные овощи, в другом — нарезанное тонкими ломтиками мясо, в третьем — серебрянка в коричном соусе, далее — рубленая провяленная цыплячья грудка, зёрна лотоса, молодые орехи, чилимы и каштаны. Рядом встал исходящий паром серебряный кувшинчик, изящная чарочка-лотос, пара палочек слоновой кости. — Что это, — с трудом округляя губы, выдавил Шэнь Цинцю, не в силах даже использовать нужные тона.       Тревожный звоночек.       В сухоньком смешке дрожал испуг.       С привычным теплом и заботой заглянувшая ему в глаза Ся Фэй ответила: «Со дня своего возвращения ты выглядишь особенно устало. Сегодня ты весь день на ногах, даже в трапезную не заходил. Перекуси хоть, Шэнь-сюн. Я всего понемножку принесла, может, тебе что-то приглянется, или я до кухни схожу, другое принесу».       Шэнь Цинцю смотрел и молчал. Не разлеплял губ. — Нет нужды, — наконец произнёс он, на что Ся Фэй явно хотела что-то сказать или сделать, но Шэнь Цинцю качнул головой и прижал к животу планшет для рисования.       Ся Фэй смотрела с волнением и искренним беспокойством. Наверное, искренним. А может, она притворялась. Снова притворялась — она ведь это замечательно умела.       Мягкая, нежная, спасённая им. Словно бы глупенькая, словно бы наивная и ранимая…       Плутовка.       Дрянь.       Изворотливая смазливая сучка.       Шэнь Цзю прекрасно помнил, как она без чувств лежала на руках Лао Гунчжу, а тот облизывал её взглядом, как она в тот день проплакала до ночи, запершись у себя. Помнил, как она же удерживала его самого за руки, не позволяя сотворить заклинание и помогая тем ублюдкам с Аньдин набросить на него удавку, связать и позволить!.. заставить пережить это, всё это снова, как раньше, словно он до сих пор скотина и чужой раб. Тогда в её глазах было сожаление. С губ срывались слова не извинений, но собственных оправданий: «Я не хочу себе такой судьбы».       Как бы он сам поступил на её месте? Подставил ближнего или подставился бы сам?       Подставил бы ближнего — однозначно. Самопожертвование — такая себе долгоиграющая стратегия, аукнуться может, когда не ждёшь.       Могла ли Ся Фэй?.. Продать его? Купить свою свободу? Как правильней сказать? Впрочем, зачем формулировать — как предательство ни назови, в какой фантик не заверни, гнилая начинка не изменится. Он сумел перетерпеть то, что это по вине Цяо Мянь умерла Горная Орхидея и чуть не лишилась жизнь Инъин. Он заставил её оклеветать собственного нелюбимого жениха и сослать его в каторжное рабство на границу. На верную гибель. Он не отвернулся от Цяо Мянь, пускай даже теперь их отношения стали сухи и натянуты. В отличие от неё, совершенно случайно навредившей его близким, что Хэ Син, что Ся Фэй не стали жертвами обстоятельств — они осознанно вредили именно ему. Они осознанно копали под него. Предавали его. Продавали его подороже — словно «Шэнь-сюн» в их глазах раб. Из-за них он не может ни есть, ни спать, из-за них болят все его старые шрамы. Из-за тех, кого он по наивности, по дурости считал друзьями…       Почему это так больно?.. Больнее, чем батогами по спине. Больнее… «Шэнь-сюн, почему ты плачешь…»       «Потому что смотреть на тебя больнее, чем на Ци-гэ, ставшего Юэ Цинъюанем, в день встречи. Вот почему».       Но почему?.. Больно должно быть не ему — страдать должны они, предатели! Они должны страдать, они обязаны…       И обмерший Шэнь Цзю внезапно понял, как без единого удара отомстить обоим предателям так, чтобы они плакали кровью и срывали горло от криков и рыданий. Подняв руку, он пару раз согнул палец, подзывая Ся Фэй ближе к себе. — Я сегодня узнал, что Хэ Син досрочно стал адептом Цинцзин, — бесстрастно изрёк Шэнь Цинцю, но Ся Фэй светло улыбнулась и, видимо подумав, что он решил с ней поболтать, как раньше, наивно села рядышком.       Видимо, как Хэ Син стал адептом сразу же после того, как выведал всё о прошлом «сяо Цзю», так и Ся Фэй надеялась… возможно вернуться на Сяньшу? Кто знает. — Это здорово, — растянул он губы в резиновой улыбке. — Он заслужил титул адепта своими неустанными усилиями. И ты этого достойна. Но позже, — заставил он Ся Фэй заметно напрячься. «Почему, Шэнь-сюн…» — Есть причины, по которым тебе стоит поучиться чуть подольше, как учился этот год я, — неспешно и тягуче, издалека начал развивать свою мысль Шэнь Цинцю, устремив взгляд к догорающей бронзе заката. — Ты только в прошлом году перешла на пик Цинцзин. Сменила тип энергии, учебные дисциплины, окружение. Я помню табель твоей успеваемости — тебе было тяжело заниматься, шимэй Ся. Тебе стоит позаниматься ещё и пока что не покидать пик Цинцзин ни на один день, — перевёл на взгляд обеспокоенную девушку, мягко положил руку на её травмированную щёку и острым ногтем стёр полоску слоя белил, отчего стал виден краешек шрама.       Она забыла. Забыла, что обязана ему своей никчёмной жизнью.       Какая ж тварь. Ся Фэй, Ся Фэй…       Ну да ничего.       Желая четырьмя когтями соскоблил косметику с кукольного личика, Шэнь Цзю вместо этого взял принесённую корзинку и, достав блюдце с тонкими ломтиками мяса, впился в них зубами. Впервые за прошедшие дни ему удавалось легко жевать и глотать. Наверное всё потому, что он представлял как впивается в чужое горло своими зубами. Когда блюдце с мясом опустело, он с неловкой улыбкой, намеренно не глядя в глаза аж засветившейся Ся Фэй, потянулся за вяленной куриной грудкой, а потом съел и овощи, и орехи, и серебрянку, пока все восемь отделений не опустели и в кувшине не осталось ни капли. — Спасибо, что побеспокоилась обо мне, Фэй-мэй, — благодарно произнёс он, глядя на сидящую рядом лживую тварь, что светло улыбалась губами его подруги и добродушно, с толикой насмешки смотрела на него её глазами. Глазами, не иначе как вырванными с лица дорогого ему человека.       Нет-нет… К чему этот самообман. Ся Фэй жива. Ся Фэй перед ним. Подлинная дева Сяньшу. Её игре не поверит лишь Будда. Жаль будет потерять такого человека для школы. Для себя самого. Поэтому, когда наступит день искупления, он даже договорится с Ци Цинци, чтобы она даровала своей сестрице за достигнутые ею успехи титул бессмертной красавицы.       То будет великий день, праздничный день, но за годы до его наступления он своими руками опустит на лицо девы Ся свадебную вуаль, — а Хэ Син рассыплет орехи по простыням её с Лао Гунчжу супружеской спальни, благословляя свою Фэй-мэй на плодовитость. — Спасибо тебе, — вновь растянул он губы в фальшивой улыбке слов, искренне благодаря за данный урок.       За то, что в нём окончательно убили веру в дружбу, доверие и преданность. Растоптали даже надежду на их существование в мире.       В невольном жесте сентиментальной ласки, последней оставшейся в нём капли ласки и тепла, Шэнь Цинцю погладил удивившуюся Ся Фэй по травмированной щеке, но, осознав, что творит, затёр белила на обнажённом им участке шрама. Этот шрам по сути своей мелочь. Он не помешает Ся Фэй стать младшей госпожой Цветочного дворца. Не помешает заниматься своим любимым делом, но теперь с пользой — шпионить за своим мужем. Предавать каждый миг. Раздвигать ноги. И раз за разом переживать то, на что желала обречь его, бросая в постель этого чудовища.       Ветер плевался в лицо охапками сорванных бамбуковых листьев — и как хотелось, чтобы те листья замели прошлую жизнь с её наивными радостями и неиспитой горечью прожитых лет. Однако никто не сделает чужой работы, а потому отнявшему руку от чужого лица Шэнь Цзю оставалось много дел: надо память до конца убить, ведь иначе не удастся жить. Надо душу иссушить и выжечь — мёртвое дерево и червь не берёт.       Попрощавшись с забравшей пустую корзинку Ся Фэй и поводив её взглядом, Шэнь Цзю повернулся к пруду Безмятежности. Слепо смотрел на бегущую по его водам рябь. Он держал на коленях планшет для рисования, но, напитав кисть тушью, не сделал ни единого штриха. Вместо этого на желтоватую бумагу упала капля туши, тут же растекаясь цветком хризантемы, увядшим и сгнившим после дождя.       Кожу на щеках кололи сохнущие слёзы.