Беззвучный режим

— Мне нечего терять! — оглушительно громко признал Бай Ижэнь, смотря на едва не плачущего Му Цинфана с насмешкой и отчаянием, что шагнуло к грани с полным безразличием. — Моя душа, прежде обречённая его стараниями на небытие, теперь проклята, разрушена и не найдёт спасения. Надежда? Надежды тщетны! Все совершённые мною благие дела не воздадутся, так чего ради мне сдерживать себя?              Раскинув руки, он запрокинул голову к тёмным небесам и закричал:        — Мне нечего терять!!!              Молнии ослепительно и бесшумно пронзили воздух, став тонкими мостами единения Земли и Неба!              Молнии ударили мимо них двоих и исчезли, оставили после себя в воздухе обрушившиеся на Поднебесную капли дождя, что были и крупны, и остры, как настоящие иглы, — возможно, то были щепки от сломавшихся спиц, что крепили великое колесо Сансары.              Этой памятной ночью завершился день, полный событий, которые изменили судьбу каждого из них.              Всё началось в храме Чжаохуа, который встретил Му Цинфана тишиной и непривычным ощущением укора. Осколок мира, которого ни в одну эпоху не касались беспокойства бренности, олицетворение Просветления.              Абсолютная пустота.              Пустота, кою послушник Му так и не смог принять для себя и которая не позволяла Му Цинфану звать себя истинным буддистом, несмотря на три долгих века, проведённых в этих стенах. Для его омрачённого сознания так и осталось непринятым то, что любая форма в сущности есть пустота — поэтому не за что цепляться и не к чему привязываться в мире. Но это не означает просто отрицание мира, уверял его отец-наставник. Мир, как совокупность вещей и событий, никуда не девается. Необходимо лишь осознать его пустотность, не требовать от него постоянства, устойчивости, не привязываться и не пытаться контролировать.              А Му Цинфан этих философствований не понимал.              Му Цинфан пытался контролировать. Пытался ступать по Срединному пути, но безызменно сворачивал, привязывался к людям и вещам, находя в них радость и смысл для собственного существования. Нужность своего пребывания под Небесами. Он так и не смог заставить себя принять суть родного учения.              Однако для Ижэнь-эра, которого он сам подтолкнул к буддизму, сии идеи стали спасением. Ответом на многие годы мучавшие его вопросы о смысле собственной жизни, коя обязана была оборваться ещё в утробе матери.              Стимулом жить.              Ещё в тяжёлые годы бродяжничества и гонений, наставших сразу же после искажения ци, будучи безымянным лекарем на бескрайних просторах Поднебесной, Ижэнь-эр с запалом, полным юношеского энтузиазма и готовности принять муки за человечество, шептал клятву, важную лишь для него одного:        — Да буду я лекарем и лекарством Для страждущих, И да буду им сиделкой, Пока каждый из них не исцелится. И когда кто-нибудь обратится ко мне, Да не пройдёт это для него без пользы. Да буду я защитником для беззащитных, Проводником — для странствующих. Да буду я мостом, лодкой или плотом Для всех, кто желает оказаться на том берегу. Да стану я островом для жаждущих увидеть сушу И светочем — для ищущих света. Да буду я ложем для изнурённых И слугой — для нуждающихся в помощи.        Нисколько не жалея, Я отдал своё тело на радость всем живущим. Пусть же они с ним делают что угодно — Бьют, унижают, лишают жизни. Пусть они забавляются с телом моим, Выставляют его на посмешище и порицание. Что мне до того? Я отдал своё тело им. Пусть они поступают с ним по своему разумению, Лишь бы это им не причинило вреда. Нирвана есть отречение от всего, Нирвана — цель моих исканий. И если дóлжно всё отринуть, Лучше это раздать всем существам.        Пока существует пространство, Покуда все живые не достигнут нирваны, Да буду и я вместе с ними Рассеивать тьму страданий.              Пять веков Ижэнь-эр посвящал себя исцелению больных, всем своим неутомимым сердцем стремился помочь нуждающимся, пять веков он не брал себе ничего больше необходимого для поддержания жизни в немощном теле. Будучи не способным отказаться от сна и мирской пищи, странствуя налегке, он был тем удивительным человеком, который никогда и ни за что не умрёт от голода и холода, потому что, куда бы он ни пришёл, его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится, и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему — никакой тягости; многие, напротив, почитали принять лекаря Бая в своём доме за честь и удовольствие.              Му Цинфан сам был целителем и не раз слышал слова благодарности, но все его поступки были размером с песчинку на дне озера благодеяний его же ученика. Он сам видел, как исцелённые люди повергались ниц пред лекарем Баем, хватали за руки, лобызая те, целовали ступни, словно те были лотосными, целовали землю, на которой он стоит, уносили с собой вещи, которых он хоть мимолётом коснулся. Он слышал о том, как узнававшие о приходе Бай Ижэня в очередной город или деревню угрюмые мужики на закорках приносили хворых жён своих, как женщины вопили и плакали, протягивая к нему своих больных детей. Когда случалось так, что приступы собственной злосчастной болезни одолевали Ижэнь-эра прямо в путешествии и он едва бывал в силах сам о себе заботиться, страждущие днями напролёт терпеливо дожидались его, и многие исцелённые сами приносили лекарства и пищу, словно прасад — подношения верующих в храме, которые освящаются божеством и после возвращаются верующим для потребления.              Поначалу Му Цинфан боялся, что Ижэнь-эр вырастет в мистика и фанатика, после — что, стяжав добродетели, поддастся мыслям о собственной значимости или озлобится от тяжкой и неисцелимой болезни, но, насколько бы странен ни становился Ижэнь-эр за годы своей несчастливой большею частью жизни, странен своей стойкостью на тяжелейшем избранном пути, он всегда оставался собой. Тем самым добродушным и прямолинейным мальчиком, жадным до ласки и доброго слова. Что удивительней:              Он любил людей.              Сколько бы камней в него ни бросали в годы гонений, сколько бы он ни прятался от безумной толпы, жаждущей крови потомка злодея, какой бранью его бы ни посыпали, какой грязью ни поливали, он продолжал всей своей измученной душою верить в лучшее, что есть в людях, словно подлинное дитя, а между тем никто и никогда не считал его ни простачком, ни наивным человеком. Бай Ижэнь, которого Му Цинфан знал, мог грустить о том, что мир несовершенен и разумы людские омрачены недостижимостью желаний, но никогда их не осуждал, не судил даже! Он искренне наслаждался даянием. Тем делом, которому посвятил свою жизнь. Он искренне был готов страдать во искупление грехов всех существ и ради их же покоя. Поэтому ни для кого не составляло никакого вопроса, за что люди так любят Бай Ижэня, за что они повергаются ниц пред ним и плачут от умиления, завидев одно лишь юное лицо его.              Именно от него Му Цинфан услышал и впервые понял, о каком именно «страдании» идёт речь в священных текстах его учения, именно благодаря его словам понял, что мучают человека не просто страдания, не просто боль и уж тем более не чувства — гложет всех беспокойная неудовлетворённость, сопровождающая каждого человека по жизни.              И от того сейчас лишь больней было видеть детскую фигурку, стоящую на коленях с закрытыми глазами в молитвенной позе перед изваянием сострадающего будды Авалокитешвары. Здесь, в главном зале храма Чжаохуа в разнообразных позах стояли буддистские статуи, и их блестящее золото резко выделялось на фоне простой белизны глиняных колон, украшенных по низу рельефными фигурами. Среди них Ижэнь-эр выглядел ещё меньше, чем обычно. Рыжее пламя коптящих свеч сегодня лишь нагоняло мрака и непроглядных теней. — Ижэнь-эр… — позвал Му Цинфан ученика, брата и друга, повторил уже много раз сказанное за последние дни: — Тебе не в чем каяться, — но услышал лишь тот же самый данный множество десятилетий назад зарок: — Я решился принять на себя все страдания всех существ. — Ижэнь-эр! — Я дал обет спасти все живые существа, благополучно провести их сквозь лес рождения, старости, болезни, смерти и перерождения, — настаивал Бай Ижэнь, чуть повернув к нему голову. Говорил, точно бы укорял сам себя, сам себя побивал! Напоминал: — Как я могу не понимать своей вины за убийство ребёнка? Это ведь был новорожденный ребёнок, которого я после первого вздоха задушил собственными руками, — повторил он уже многократно сказанное. — Ребёнок, которого больше у них не появится, и тоже по моей воле. Так ли удивительно после этого, что я больше не смогу переродиться? — Не говори ерунды! — нервно отмахнулся Му Цинфан. — Это никак не связанные события, никак!       Таковым оказалось закономерное последствие слишком долгой жизни в состоянии хронического искажения ци и их периодических обострений — разрушение души. Словно подлинная кара небесная за величайшие грехи пред мирозданием. За убийство новорожденного и нерождённых. Смехотворно.       Коли Ижэнь-эр так страдает, то какая кара обрушится на голову Ван Иляна в посмертии? Когда она уже наконец поразит этого грешника?! Это ли высшая справедливость?!       И что Ижэнь-эр? Ни отчаяния. Ни попытки противиться. Ни слов о прежних благих деяниях, о годах самопожертвования и мук, ни молитв Небесам, ни проклятий. Ничего. Неужто смерть души, с сего дня безвозвратная, — это расплата за единственный проступок, единственный раз, когда Му Цинфан спустя столь долгие годы после их знакомства вновь увидел в своём ученике самого обычного человека?       Та человечность — жадная, ненасытная месть, вырвавшаяся из самых глубин истерзанной годами души.       Подняв взгляд к утешающе улыбающемуся лицу будды, Ижэнь-эр негромко заговорил: — Человек в обычной жизни, в Сансаре, напоминает попавшего в бурный поток. Он напрягает все силы, пытается плыть против течения, хватается за проносящиеся мимо обломки, за камни, ветки прибрежных деревьев и водные травы, но стоит только понять бессмысленность борьбы с потоком и перестать сопротивляться, как спадает напряжение, и тогда можно просто наслаждаться движением в волнах. Главное перестать сопротивляться и принять жизнь какой есть. Это и самое трудное, ведь весь опыт обычно учит обратному — борьбе за жизнь и всё, что она даёт, — озвучил он простую причину того, почему так мало людей принимало учение будды в душе. — Я давно принял это. Я давно перестал бороться, сопротивляться потоку жизни, и годы, прожитые в этом состоянии, были лучшими за всю мою жизнь. Ничто меня не печалило и не радовало. Ни с чем не сравнимое чувство покоя, — мечтательно улыбнулся он.       Му Цинфан отвёл взгляд — он подобного не достиг. Но хорошо помнил тот день, когда Ижэнь-эр впервые постиг состояния просветления. Его чистый взгляд. Чуть рассеянный вид. Абсолютный покой, излучаемый всем существом. Казалось, чужое сознание стало подобно поверхности воды в безветренную погоду — зеркальная гладь спокойного озера отражала истинную круглую луну.       Кровь дитя Ван Иляна, что обагрила руки Ижэнь-эра, кровь княжны Саният вызвали дуновение ветра, отчего по поверхности озера его разума пошла рябь и луна раскололась на тысячи острых осколков.       Му Цинфан упрямо не видел в произошедшем вины Ижэнь-эра: Ван Илян искусил несчастного тем, о чём в молодости тот страстно мечтал, чего жаждал больше всего на свете! — но сам Ижэнь-эр продолжал отрицать это. И прямо сейчас, обращаясь к судиям совести, что взирали на него каменными глазами, произнёс громко, чётко: — В самых страшных, самых бесчеловечных и уродливых своих мечтах я представлял, как убью дитя Ван Иляна. Как тот останется без потомства. Я исполнил свою мечту.       И, горестно рассмеявшись, осел на пол, будучи больше не в силах стоять на коленях. Из закрытых глаз по шрамированным щекам потекли слёзы. Опустившийся рядом на пол Му Цинфан уверенно произнёс: — Даже если ты и желал отплатить Ван Иляну за то, на что он обрёк тебя, равной монетой, ты не должен представлять всё в таком мрачном свете. Я был тогда рядом. Ребёнок оказался болен, он не протянул бы и недели. Ни ты, ни я — лишь боги могли бы спасти его жизнь.       А боги не пожелали услышать молитв Ван Иляна. — Если бы я не тянул время… — вновь повторил Ижэнь-эр уже множество раз ими обсуждённое. — Если бы не говорил так много, если бы начал действовать сразу… — Ты бы не смог помочь ребёнку. — Нет, — согласился Ижэнь-эр и растянул дрожащие губы. — Но Саният бы не осталась бесплодна. И то несчастное дитя могло родиться куда более здоровым — счёт шёл на мгновения, а я растягивал их, превращая в часы. И в этом вся суть.       Му Цинфан!.. Не мог оспорить его слова. Ижэнь-эр и правда должен был действовать быстрее. Принимать решения стремительней, не вести разговоров, ничего не обсуждать, а начинать действовать — однако он тянул время. И дотянул до того, что уже никто не мог помочь княжне сохранить не только здоровое дитя, но даже возможность зачать вновь. Равно как и не допустить… тот малыш и правда мог родиться здоровым, вернее… не смертельно больным. Болезненным, но его выходили бы…       Лучше всех остальных знающий это Ижэнь-эр спокойно проговаривал вслух, хотя Му Цинфан всё прекрасно понимал: — Я мог хотя бы не говорить Саният о возможности сохранить ребёнка. Не вселять в её сердце ложную надежду, чтобы не ранить её потом ещё сильнее. Она сильная, — искренне произнёс он, кивая головой в такт словам. — Она выдержала бы смерть ребёнка, что наступила по её воле, — её разбило то, что она приняла это решение повторно, побоявшись болезни. То, что об этом узнал её муж. То, что она потеряла контроль над ситуацией. Она потеряла контроль над собой, а её слёзы вонзились в сердце Ван Иляна иглами. Я знал, что так будет. И я этого желал. — Тебе не нужно винить себя… — Но это действительно вина Ижэня, — прозвучало за спиной.       Му Цинфан с тоской обернулся. Подле него в колеблющемся свете свечей сгорбленно встал великий мастер Учэнь. — То, как ты поступил, не достойно целителя, — произнёс отец-наставник, и в спокойных словах его слышалась едва различимая горечь. — Твой поступок порочит твоё имя и ляжет грязным клеймом на твою душу. То, что от неё ещё осталось.       Му Цинфан не мог этого слышать. Он не мог!!! Не мог…       Разве же это справедливо? Он ведь знал, что благие деяния — единственный путь Ижэнь-эра к перерождению. Что душа его едва теплится в теле. Душа, вся истлевшая от искажения ци, подобная сгоревшей палочке благовоний, едва держащему прежнюю форму рыхлому пеплу!       Продолжая недвижимо сидеть перед статуями тех, кто сумел претерпеть жизненный путь со всеми его горестями и искушениями, Ижэнь-эр тихо-тихо выдохнул. И прошептал так, что даже сидящий рядом Му Цинфан едва разобрал: — Я знаю. Я не смогу вновь достичь Просветления в этой жизни. Не смогу покинуть Сансару. И не смогу переродиться. Я скоро умру. И душа моя умрёт вслед за телом. Я это знаю и принимаю безоговорочно. — Твоя гибель не вернёт жизнь моему ребёнку.       От звука этого голоса у Му Цинфана похолодело всё внутри. Закололо пальцы, кожу.       С трудом повернув голову, он увидел в самом углу храма тень темнее прочих — и сверкающие во мраке уголья глаз. Увидел мрачную, сидящую, вернее будет сказать лежащую фигуру у изваяния оседлавшего льва бодхиссатвы-хранителя Рая на Востоке. Спина прислонялась к звериным лапам. — Лорд Ван… — вырвался из горла хриплый выдох. — Что вы тут делаете?.. — Порою и мне требуются ответы, — глядя на сидящего к нему спиной Бай Ижэня, произнёс Ван Илян и повторил свой вопрос: — И для этого ты позвал меня? Признаться? Или поиздеваться? Может, я должен тебе посочувствовать?       Му Цинфану стало страшно тут находиться. Он и помыслить не мог, что лорд Ван станет свидетелем их разговора, но ни Ижэнь-эр, ни отец-наставник удивлёнными не выглядели. Да и сам Ван Илян нападать и отрывать всем вокруг головы не спешил. Вместо этого он склонил собственную к львиному боку статуи и практически лёг, отчего сам напомнил свернувшегося под сводами пещеры зверя. Чудовище. — Сяо Лэ потеряла сон вместе с сыном. Скажи, Бай Ижэнь, а ты спишь спокойно?       Зачем-то всерьёз задумавшись над этим вопросом, Ижэнь-эр, так и не взглянувший на прожигающего его взглядом Ван Иляна, в итоге дал искренний ответ: — До тех пор, пока я не лишил сна Саният, мой собственный сон был спокоен, ничто его не тревожило.       Едва заметно изогнув губы, Ван Илян ответил: — Сяо Лэ и прежде часто настигала бессонница из-за душевных тревог даже по мелочам. А я всегда, когда засыпал, видел кошмары. Всю жизнь. Они были наполнены людоедским голодом, болью и поражениями, — словно бы и правда погрузился в воспоминания лорд Ван и в задумчивости добавил: — Чужими могилами. Чужими упрёками. Мольбами.       Подняв взор к куполу храма, он поймал им огонь, и тот теперь отражался от чёрных колодцев его глаз. — Я давно уж перестал спать.       Даже дышащий через раз Му Цинфан — прежде считавший, что лорд Ван не смыкает глаз, чтобы не тратить время впустую, — хотел было открыть рот, но не нашёл что сказать. Любые слова казались излишними, особенно после того, как прозвучало: — Порой, отдыхая, я проваливаюсь в дремоту, и на границе сна и яви меня ловят тени, утягивают за собой, но даже в самых страшных своих кошмарах я никогда не видел умирающей жены. Не видел своего мёртвого ребёнка. Не видел их крови на своих руках. Могильную землю под ногтями. Сейчас же я вижу их наяву.       Слова с тихим гулом замирали в стенах храма. Опасливо взглянув на говорящего, Му Цинфан сощурился и, к ужасу своему, разобрал под чужими длинными ногтями забившуюся грязь.       Ван Илян, он ведь… его так и оставили с мёртвым тельцем ребёнка на руках. Одного. И вряд ли он знал, где на Цинцзин лежат лопаты, или пошёл в общий сарай с трупиком на руках. Вряд ли просил хоть кого-то помочь с погребением своего сына. А заклинания использовать для рытья могил запрещено — это вредило душе умершего.       Ижэнь-эр, так и не обернувшись, поднялся с колен. Двинулся к выходу, но, проходя мимо ненавистного врага, остановился. Не повернул головы, не скосил даже взгляда. И произнёс поистине страшное, на него не похожее: — Я никогда не стремился меряться скорбью. Но сейчас я рад видеть, как ты страдаешь. И пусть за это чувство Небеса изничтожат меня на месте, но я умру по-скотски счастливым. — Лишь один человек, испортив мне жизнь, сумел умереть по-скотски счастливым, — известно о ком говоря, отметил Ван Илян, — но тебе я подобное повторить не позволю.       Стоящий подле него Ижэнь-эр, который никогда не скупился на острые и обидные слова в адрес недруга, сейчас ими не просто ранил. Он иссекал гной из собственной души вместе с ужасным: — Неужели? Ты снискал себе многих лютых врагов, Ван Илян, но никто не способен ненавидеть тебя сильнее, чем я.       Пламя свечей замерло.       Даже стихия боялась случившегося. — Мне это всегда было известно, — шевельнулся лорд Ван, и от его плавного движения Му Цинфан вздрогнул! Следил, как чёрные глаза глядят на Ижэнь-эра. — Меня всегда наивно успокаивало лишь то, какой путь ты избрал. Я пошёл к тебе, как к лучшему целителю Поднебесной, и искренне не ожидал того, что ты будешь мстить мне, заставляя страдать мою жену и убив сына. — Я сам не знал, что предам данную клятву. Предам себя, — почти обывательски ответил ему Ижэнь-эр. — Лишь увидев тебя на пороге своего дома просящим избавить от ребёнка, я осознал, что не изжил ненависть, не изжил гневливость, — качнувшись с носков на пятки, он поднял взгляд к куполу храма. — Я бы хотел сейчас изменить содеянное в тот день, но это невозможно и!.. бессмысленно. В нужный момент я сделал свой подлинный выбор и больше не буду о нём сожалеть — это не доставит мне ни желанного в тот миг удовлетворения, ни желаемого ныне покоя в посмертии.       Не мигая, лорд Ван перевёл взгляд страшных глаз на лицо собеседника. Ижэнь-эр впервые за всё это время взглянул в ответ и, выдержав паузу, произнёс: — Хочешь, скажу, почему ты на самом деле боишься засыпать? Не смыкаешь глаз столько веков.       Зачем он говорит это? Зачем дразнит? Бьёт ножом в рваную рану?       Руки Ван Иляна раскинулись в приглашающем жесте, а губы изломала презрительная и едкая улыбка, столь карикатурно смотрящаяся на лице, полном подлинной скорби: — Дай же мне ответ, о величайший праведник нашего тысячелетия. Я жадно внимаю. — Потому что в своих кошмарах ты видишь не только перенесённые страдания и чужую гибель, но и собственную смерть, — не страшась и не колеблясь, чётко произнёс Ижэнь-эр, даже не понизил голоса на словах: — А ты боишься умирать.       Рыжие языки пламени закачались, наполняя храм морем огня.       Не меняющийся в лице лорд Ван долго молчал, смотрел глазами, полными пламени ада, а потом разлепил спёкшиеся, потрескавшиеся губы… — Ты прав. Ничто не способно причинить мне боль большую, нежели страдания моей семьи. И ничто не страшит меня так, как собственное посмертие и то, что меня в нём ожидает… — Ложь, — жёстко отрезал Бай Ижэнь. Изрёк абсолютно уверенно, глядя таким же полубезумным взглядом: — Ты не боишься тех мук, что можешь претерпеть после конца своей жизни, — ты боишься самого расставания с жизнью. Боишься лишиться своего «я». Знаний. Умений. Даже своей памяти, хранящей столько боли, столько крови! — с нервным криком ткнул он пальцем в лицо лорда Вана.       Задрожал весь, попятился. — Неужели тебя не страшит собственная смерть? — прозвучал ответный вопрос. Медленно поднимаясь в полный рост, лорд Ван походил на ожившую статую поверженного в древности демона, и опасающийся лишний раз шевельнуться, чтобы ничего не спровоцировать, Му Цинфан зашептал молитву под звучание: — Или не ты отбивал здесь лоб в поклонах, моля небеса, богов и будд о снисхождении к своей жалкой чахлой душонке? — Меня печалит близящаяся конечность бытия моей, как ты выразился, душонки и предательство данного обета, — с напускным холодом ответил Ижэнь-эр, чей покой был утрачен навсегда. — Я разочарован собою, но не испытываю страха. Смерть — как кошка, — неожиданно бледно усмехнулся он, — кошка, что носит в зубах и своих котят, и пойманных мышей. Однако котёнок чувствует тёплое дыхание матери, а мышь — холодное дыхание смерти. Мы оба умрём, Ван Илян, умрём очень скоро, но, когда смерть схватит нас за шкирки, мы почувствуем совершенно разное.       Му Цинфан сделал шаг! Он не мог больше наблюдать, он!.. уткнулся рёбрами в выставленный на пути посох отца-наставника. Хмурый, угрюмый, великий мастер Учэнь молча и недвижимо следил за происходящим, лишь пуще супя кустистые седые брови. Он не вмешивался. Как всегда. — И правда, — неожиданно развёл руками Ван Илян, отчего на миг показалось, что в его взгляде затеплилось добродушие и даже участие к собеседнику, но то был жестокий обман зрения. — Ты помог мне, когда я просил. Это ведь я пришёл к тебе с просьбой об аборте для моей жены, и ты её исполнил. Я должен быть тебе благодарен, — протянул он. — И я отблагодарю тебя.       Вокруг кисти его заклубился дым. Дым, сквозь который пробивались яркие лучи! То было подобно солнцу, восходящему из-за гряды туч! Древняя энергия ударила в грудь! Нет!       Оттолкнув посох, Му Цинфан рванул к Ижэнь-эру! Закрыл собой! Н-но…       Тень нависла прямо над ними.       Возникший за спиной возле правого плеча Ижэнь-эра лорд Ван не обратил на задыхающегося Му Цинфана внимания, склонился к чужому уху, взялся за детскую руку своей когтистой лапой хищной птицы, накрыл второй ладонью и вложил что-то маленькое, ярко блестящее! Сияющее! Словно маленькое солнце… — Дарю.       Что он вздумал «подарить»?! — Чего ты желаешь? — склонился лорд Ван чёрной кромешной тенью над затухающей жизнью, зашептал на ухо: — Душевной чистоты? Замечательно. Пусть душа твоя в новой жизни будет чиста и бела, как первый снег, как рисовая пудра. — Прекрати, — задрожал всем телом обернувшийся рывком Ижэнь-эр, схватил чужую руку! Попытался втиснуть в неё полученную блестяшку! И замер, услышав хрипло шепчущее, изречённое лицом к лицу так, что ощущалось дыхание кожей: — Ты желал семью, которой не грех гордиться, так ведь? Ты её получишь. В следующей жизни, — обхватил лорд Ван детские запястья одной своей рукой, продолжив нависать сверху с неизбежностью самого рока и предрекать: — Пусть будешь ты сам любимым и лелеемым ребёнком, пусть в браке с тебя не сводят глаз, пусть собственные дети радуют и умножают благости. Обрети семью, где каждый будет взирать на тебя как на сокровище.       Му Цинфан в ужасе, в полнейшем непонимании следил за происходящим, не зная, что делать, как реагировать, с отчаянием таращился на отца-наставника, но тот не вмешивался, стоял без движения, лишь скорбно и зло наблюдая за происходящим. — Тот, кто думает лишь о себе и собственных страданиях, никогда не выиграет. Лишь тот, кто несёт в своем сердце боль всех окружающих и старается облегчить страдания всех живых существ, становится сильным! — притворно посетовал театрально изогнувший брови Ван Илян, так и не давая рвано дышащему Ижэнь-эру свободы, но указуя когтистым пальцем на его сердце. — Ты сильный, Бай Ижэнь, — без смущения твёрдо произнёс он. — Очень сильный. Самый сильный человек из всех, кого я только знал. Больше того, ты умён. Амбициозен. Проницателен. Талантлив! Да не оставят все эти качества тебя в следующей жизни, да преумножаться они твоими кармическими плодами! — взмахнул он рукой.       Отпустил отпрянувшую жертву! Позволил сбежать! Вот только что толку?       Грянул гром. — Я благословляю тебя в новом перерождении!       Рука безумца вцепилась в собственные волосы! Дёрнула! Блеснул меч!.. Дёгтево-чёрные, концами касающиеся колен волосы тёмного колдуна встопорщились несколькими неровными концами на уровне плеч.       Отсечённые пряди остались в кулаке безумца.       Вспыхнули! Ярко! Зелено! — Да не коснётся тебя никогда усталость, да не потревожат тебя ни нужда, ни холод, — зашептал слова заговора Ван Илян, зашептал, точно припадочный, и горящий помешательством взгляд подражал тёмному пламени в его руке. — Да не нападут на тебя внезапно ни днём, ни ночью и да не сравнится никто с тобою ни в бою, ни в споре, ни в мудрости. Переродись, благословенным всеми достоинствами и благодатями! Продолжай творить благодеяния! — громогласно возвестил он и, утихнув, прижал палец к губам, шепча: — И пусть с сего дня каждый твой поступок понимают превратно. Пусть в каждом из них видят злой умысел, а в тебе — врага человечества.       Треск грозы! Рокот бури за стенами! Холод пополз по спине Му Цинфана.       Могильный холод подлинной затаённой злобы наполнял храм. Тьма впивалась иглами под ногти. Сдирала кожу вдоль позвоночника. Разливалась на языке желчью.       В своём помешательстве Ван Илян сделался положительно страшен. Му Цинфан сложил руками печать — даже не для защиты. Для нападения. Вот только ноги еле-еле держали. Его колени, колени воина, прошедшего десятки сражений, колени заклинателя, сталкивавшегося с сотнями демонов, колени целителя, видевшего тысячи смертельных ран, сейчас они подламывались от вида обезумевшего и озверевшего колдуна.  — Кистью нельзя будет описать твою красоту, благоухание тела затмит аромат лотосов, присыпанных порошком шафрана, а белейший цвет лица будет лишать гордости яблони! — продолжал птицей заливаться Ван Илян, обратясь к своим исполинским слушателям, чтобы зашипеть не хуже гремучей змеи: — И пусть стремление обладать тобою будет сильнее, чем я желал обладать Саният. Пусть от тебя с ума сойдут, пусть ты ни в одном из трёх миров скрыться не сможешь, пусть даже Бездна прибежищем не станет, пусть тебе пожелают ноги вырвать, чтоб не сбежал, рук лишить, чтоб противиться не мог, язык отрезать, лишь бы отказа не слышать! — кричал он надрывно! Горбясь и ненавидя!!!       Глядел из-за завесы распущенных волос не своими глазами, а пустыми бельмами на потерявшем всё человеческое лице. Казалось, на его прежний благородный и хищный облик налепили неудавшийся, забракованный слепок глиняной маски, которую какой-то сумасшедший бог, играя, разбил и вслепую склеил, не став ничего исправлять. Му Цинфан остолбенел от шока, пока не услышал, как из чужого раззявленного рта раздался хрип: — Нирваны ищешь. Жить снова не хочешь и в последний раз умирать не желаешь… Ха-ха!.. Да возродись ты ни живым ни мёртвым… — Перестань, — раздалось за их спинами хриплое. Тихое.       Прежде молчащий великий мастер Учэнь ныне, дрожа от сильнейшего возмущения, заговорил: — Это уж слишком. Ты переходишь все границы дозволенного людям, все границы разумного. Помни, волны в своём высокомерии вздымаются очень высоко! — экспрессивно воздел он руку с посохом и пошёл навстречу безумцу, — но падают обратно в океан. Они не способны ни достигнуть облаков, ни задержаться в небесах надолго, лишь мутят они воды. Обуздай своё высокомерие, иначе оно обернётся против тебя самого, — загрозил пальцем увещевающе и…       Задыхающийся от неизбывной злобы и ненависти, от собственной боли, от изодранной старой раны, Ван Илян отступил назад, словно под действием высшей силы. На миг нечто вроде раскаяния скользнуло по тому, что некогда было его лицом!..       И исчезло.       Попятился колдун, отходя к дверям, которые грохотали от бури, но не сдался, оглушительно громко возвещая: — К чему возмущение? Что мне ваши нотации! Я возвращаю всё на круги своя! Души не должны покидать круг Сансары иначе как достигая нирваны, — впился он уже своими полыхающим взглядом в смотрящего на него исподлобья Бай Ижэня. За всё это время он не сдвинулся с места, смотрел своей судьбе прямо в глаза, не отводя взора, и лишь свет дара в его руке рассекал тьму, клубящуюся вокруг обезумевшего колдуна. — Души не должны растворяться в небытии — это против закона мироздания. Разве же я нарушаю его ход? — растянул лорд Ван губы, и тени зелёного пламени превратили его мимику в звериный оскал.       Встал ровно, плечи выпрямив. — Я даю надежду на возможность родиться вновь тому, кто её утратил. Надежда! — воскликнул он. — Что может с нею сравниться? Надежда! Живи же с этой надеждой свои последние дни! — выплюнул он, точно проклятье, в лицо не колыхнувшемуся Бай Ижэню. — Живи, сколько тебе осталось, и знай, если твои надежды оправдаются, не только сбудется моё тебе благословение, но любой сможет разбить твою душу вдребезги и втоптать в грязь под ногами — а это хуже небытия.       И, взметнув полы одеяний, устремился прочь! Под грохочущее эхо бездушного благословения распахнул двери! Природа бушевала!!! Ослепительный блеск молнии! Грохот створок!.. и рокот грома.       Они стояли, не шевелясь, пока зелёное пламя в священных лампадах вновь не обрело тёпло-рыжий цвет.       Лишь теперь побледневший Ижэнь-эр осел на пол, продолжая сжимать в кулаке то, что получил от этого чудовища. Дышал глубоко, но рвано, пока к нему не подбежал едва чувствующий под собой ноги Му Цинфан с вопросом, с криком! — Зачем ты всё это сделал?! — схватился он за узкие плечи и затряс, что было мочи. — Зачем рассказал ему всё, неужели ты не понимал, гнев какой силы на себя навлечёшь?! — Я не жалею! — выкрикнул сбросивший его руки с себя Ижэнь-эр, беспутно разглядывая полученную от лорда Вана вещь. — Это был мой осознанный выбор — рассказать всё как есть Ван Иляну. И я понимал, что ничем хорошим это не кончится. Хорошим для меня. — Зачем ты вообще ему всё рассказал?! — Не мог спать, говорил же, — просто ответил Ижэнь-эр и снизу вверх взглянул в глаза взмокшего Му Цинфана. — Совесть замучила.       Совесть? Совесть?! — Его-то совесть не мучает… — пробормотал Му Цинфан, но добился лишь: — Зато я теперь буду уверен, что никто всерьёз из-за моей мести не пострадает. — Что? — Или почему ты думал, меня совесть мучает? — с подлинной обидой спросил Ижэнь-эр и качнул головой, отчего короткая прядка попала прямо в глаз. Ижэнь-эр нервно скинул её со словами: — Вспомни, о ком мы говорим! Да Ван Илян уже на третий день понял, что всё пошло не так, как должно было! Он догадывался, что услышит здесь! Он шёл подготовленным! — рывком поднял он руку с тем самым блестящим самоцветом, но разобрать, что это такое, Му Цинфан не успел. Ижэнь-эр, перенервничав от услышанного, с трудом поднялся на ноги и продолжил: — Думаешь, не дай я ему чётко понять, что главная вина за произошедшее лежит на мне, что это я обострил состояние Саният своим промедлением, что во всём я виноват, он сидел бы тихо на могиле и лил слёзы?! Да Ван Илян уже начал искать виноватых, я знаю, — взмахнул он рукой, его понесло, — ещё немного, и он стал бы способен в своём слепом гневе убить или покалечить невиновных. Ты сам видел, да он ведь, того и гляди, рассудка окончательно лишится! — схватился Ижэнь-эр за голову. — Ты представь, что произошло бы, обратись его ярость на тех, кто хоть как-то даже случайно оказался замешан в трагедии, настигшей Саният! Я просто желал отвести беду от невинных!       Короткие волосы теперь стояли почти дыбом и, облизав пересохшие губы, Ижэнь-эр с медленным выдохом убрал прядки за уши со словами: — Ты зря боишься и беспокоишься. Когда я принёс клятву о том, что готов подвергаться любой пытке в любом чистилище Вселенной, я был готов к худшему. Я готов к худшему и сейчас, потому что уверен, пусть лучше буду страдать один я, чем многие. Я отдал себя взамен. Отдал осознанно и навеки.       Замолчав, он задёргал ворот одежд и с кратким: «Душно», — двинулся к выходу из храма, словно вслед ушедшему. Му Цинфан спешно устремился за ним.       На улице ярко светило солнце. Звонко, но робко пели первые птицы, зеленела трава и набухшие древесные почки. Всё было мокрым после прошедшей колдовской грозы. При том на территории монастыря не было ни движения, ни звука, напоминающего о присутствии человека. Изредка только слышалось отдалённое бормотанье, прерываемое в определённые промежутки металлическим звоном: это послушники и монахи молились под сводами дальнего зала о миропорядке.        Под холмом, на котором располагался монастырь, раскинулись городские дома Цзиньляни с их покатыми крышами, загнутыми на краях и обращёнными остриём к небу. То был непроходимый лабиринт зданий, окружённых садами, где живописец нашёл бы все оттенки богатой палитры.       Глядя в сторону города и щурясь от того, насколько же много их окружило света, ёжащийся от дождевой прохлады Ижэнь-эр глубоко вдыхал свежий воздух.       И, подняв руку, посмотрел сквозь подарок на солнце.       В ярком свете дня Божья драгоценность ослепительно сверкала и разбрасывала по восьми сторонам света солнечные зайчики с радужной кромкой. Неверяще глядя на один из древнейших священных артефактов буддизма, чьи шесть граней украшали шесть слогов священной мантры, Му Цинфан долго не мог вымолвить ни слова. — Зачем он отдал тебе реликвию подобной мощи? — с невольной грубостью спросил он, когда к нему вернулся дар речи. Слабо пожав плечами, Ижэнь-эр легко ответил: — Кто знает чужие помыслы? Божья драгоценность не просто охраняет владельца от всего на свете, но ещё и исполняет желания. Как правило, весьма своеобразно, отчего желаний, чаяний и надежд своих, держа её в руках, лучше бояться. Поэтому не столь важно, на что Ван Илян хочет обречь меня в следующем перерождении. Важно лишь то, что он дал мне пресловутую надежду, а вместе с ней лишил меня самого дорогого — душевного равновесия, — втянув воздух носом и медленно выдохнув его через чуть приоткрытый рот, он размеренно произнёс: — Потому что надежда — источник великой тревоги и вор просветления, а свобода от надежд — источник великого покоя.       Опустив руку, он с горькой насмешкой произнёс: — Отныне, перерожусь я или нет — не важно, ведь цели, к которой стремился всю эту жизнь, не добьюсь, — и с этими словами Бай Ижэнь небрежно бросил Божью драгоценность в карман, словно безделицу. Лишь напряжённый взгляд, устремлённый вглубь себя, выдавал тяжёлую работу мысли.       В это же самое время отец-наставник с лицом, подобным мрачной туче, вышел из храма, и тут Ижэнь-эр преградил ему путь. Не дал сделать ещё шаг вперёд, пресёк слова собственными: — Спасибо, что позволили мне организовать эту встречу и не вмешались в наш разговор. — Я желал бы очень многое сказать, глядя ему в глаза, — поскупился отец-наставник как на то, чтобы назвать Ван Иляна по имени, так и на взгляд собеседнику, но Ижэнь-эр качнул головой: — Не стоит. Это не пробудило бы его совесть — лишь разозлило и испугало бы, а его страх сильнее разума. — Я понимаю это прекрасно, — сурово отчитал отец-наставник смутившегося Ижэнь-эра. — Я знаю Ван Иляна почти на тысячу лет дольше вас обоих, я единственный помню оба его лица. И за совершённый им поступок обязана последовать соразмерная плата. — Плата?! — не выдержал Му Цинфан! Вызверился! Рявкнул, вцепившись в волосы: — Никогда он не расплатится за свои грехи, потому что никогда его не настигнет кара! Кого угодно, но только не!.. — С сего дня он лишится дара бессмертия.       Му Цинфан оцепенел.       В шоке смотрел на того, кто через духовное самосовершенствование, выполнение цели своего существования и достижение нирваны давно достиг независимости от причинности человеческого мира, Законов Неба и самой Судьбы. Кто избавился от страданий и уравновесил в себе три положительных начала с тремя отрицательными. Того, кто был способен тысячу миров вложить в песчинку. Того, кто был внепричинен, но способен влиять на чужие судьбы, не беспокоясь о собственной гибели. Даже если каким-то образом душа великого мастера Учэня и попала бы в Загробный мир, она была способна легко выбраться обратно в мир людей: в чистилище Диюя попросту нет никого способного помешать этому, и даже сам Яньло-ван не преградит путь.       Подобно иным буддам, великий мастер Учэнь уже многие века находился вне цикла перерождений. И оттого последние его слова звучали — нет! Являлись подлинной карой Небес. — Его поступки больше невозможно терпеть, — без тени жалости припечатал отец-наставник, сжимая посох до побеления костяшек сухих скрюченных пальцев. — Он уже не просто творит бесчеловечные вещи — он возомнил себя богом! — повысил великий мастер Учэнь голос. — И что теперь? Над его головой немедля разверзнется небо и ему в макушку ударит небесная Кара? Испепелит на месте? — легко спросил Ижэнь-эр, словно до конца не осознавая всего происходящего, словно интересовался погодой, и Му Цинфан желал стукнуть его по затылку, чтобы в чувство пришёл. — Или же разверзнется земля, и Ван Илян живьём падёт на низший уровень Диюя? — А ты желаешь подобного? — с трудом успокаиваясь, спросил отец-наставник. — Не сказать, — по-простому пожал плечами Ижэнь-эр. — Просто посмотрел бы. — Не доведётся, этот старый монах предпочитает вершить суд тихо, — начал успокаивать свой гнев отец-наставник. — К тому же Ван Иляну ли бояться Диюя? Его ли напугают заболоченные реки, наполненные гноем, кровью и испражнениями, где тонут грешники, его ли приведут в ужас вороны с железными клювами и стервятники, что клюют плоть несчастных? Испугают ли его бесконечные горящие леса, полные дыма и жара, равнины горячего песка из раскаленной меди и горы горячей золы, что встанут на пути?       Му Цинфан, зная ответ, опустил голову, а отец-наставник продолжил: — Испугают ли его слуги Яньло-вана, что проткнут тело крюками и будут тащить сквозь те реки и горы, леса и равнины на Суд бога смерти? Снова нет, и ты это знаешь, вы оба знаете, — взглянул он на Ижэнь-эра, молча гладящего большим пальцем свой «подарок», перевёл взгляд на Му Цинфана. — Или, может, Ван Иляна испугает то, как после Суда его прикуют к горящему древу и будут вырывать мясо клещами? Как его будут калить горящими углями и плоть будет плавиться, словно кусок руды? Испугает ли его варка в кипящем масле, разрубание топорами и разрезание пилами? То, что бросят его на дороге перед огромными бешеными слонами или кинут в яму с червями, что проникнут под кожу? Испугают ли его зловонные язвы на теле? — Да нет, конечно, — шевельнул Ижэнь-эр губами, поднимая взгляд на них обоих. — Все эти муки Ада Ван Илян прекрасно знает, многим из них лично предавал сотни иных людей и многим был предан сам. Так какая разница — при жизни или в посмертии?       Отец-наставник не дал прямого ответа на заданный риторический вопрос, но продолжил: — Ты не прав. Для каждого, в том числе и для третьего сына семьи Ван из Чжао, в Аду найдутся пытки, способные привести в ужас. Существует восемь миллионов четыреста преисподних, в центре которых двадцать одна наиболее ужасная из самых ужасных. Лучше оставить надежды — они тщетны.       Ведающий обо всём на свете великий мастер Учэнь всё так же спокойно, не пытаясь подарить надежду на спасение ничьей души, продолжил: — Хочешь знать, в трепет Ван Иляна приведут не пытки огнём и железом и не путь на Суд Небес, но то, что на своём пути, ещё даже не дойдя до Ада, он не получит ни крошки, ни зёрнышка, ни даже глотка воды. Именно поэтому разумный должен зачать своей жене сына, — глянул он на Ижэнь-эра, а тот, осознав, к чему эти слова, стыдливо опустил взгляд. — Ты не просто убил его сына, не просто лишил потомства, — загрозил отец-наставник пальцем, и Ижэнь-эр попятился от слишком громкого: — Ты обрёк ненавистного тебе человека на худшие для него муки после смерти. — Я вовсе не… — Даже один сын спасает отца от адского голода, — напомнил отец-наставник, не дав Ижэнь-эру договорить, хоть попытаться оправдаться. — Недаром священные тексты гласят: увидев лицо сына, человек освобождается от долга перед предками. Прикосновением же к внуку смертный освобождается от троекратного долга, хоть и не от кармы. Справедливость Неба едина для всех.       Посох ударил оземь.       Тихий звон на грани слышимости коснулся самой души… — Именно поэтому с сегодняшнего дня он станет подвластен старости и дряхлости. Однако прежде, чем седина убелит виски, он умрёт, подобно лесному зверю, — поднял отец-наставник взгляд выцветших глаз к небесам, сообщая им свою волю: — И да не оставит его род наследника, как не обретёт его тело могилы. И да откроются врата Чистилища его душе не раньше, чем время, которое Ван Илян провёл в Хотане и проведёт в Диюе, составит отведённое ему на суде тысячелетие.       Великий мастер Учэнь устремил взор в сторону пика Цинцзин. — В конце концов, Ван Илян так и не отбыл отмеренное ему наказание сполна.       В душе своей ликуя от услышанного, держащий лицо Му Цинфан разумом понимал, на что оказался обречён Ван Илян: всю свою жизнь помнить голод, настигший его в юности и доводивший до людоедства, и всё посмертие страдать от него же, ибо такова юдоль бездетного, лишённого сыновнего потомства, что способно накормить дух предка. Всю жизнь бояться засыпать, лишь бы не переживать вновь боли от ран, окружить своё тело барьером, чтобы ему ничто не могло навредить, и истязаться в горнилах ада вечность от того, что не погребённым осталось тело твоё.       И Му Цинфан не знал, что и думать. Как прежде сегодня он узнал, почему Ван Илян никогда не погружается в мучительные для него объятья сна, так и сейчас осознал причину, по которой самый могущественный заклинатель в истории уже столько веков, несмотря на бессмертие, ежедневно и неоднократно принимал пищу. По коже прошёл озноб. Теперь поступок Ижэнь-эра, его ни в чём и никогда не повинного ученика и названного брата, виделся куда страшнее.       Но ведь… ведь… Ван Илян заслужил! Он заслужил все муки Ада! Он заслужил страдания и в следующих жизнях! В тысячах грядущих перерождений!       Гаруда-пурана гласила: создатели плохой кармы, испытав мучения Ада, рождаются с остатками своих грехов. Ведь карма, которую каждый заслужил, хорошая или плохая, неизбежно должна быть выстрадана. Невыстраданная карма не исчезает даже за десять миллионов столетий. Поэтому, получая в течение тысяч рождений тела демонов, животных, насекомых и птиц, бывшие грешники страдают от различных несчастий. Лишь испытав тяжести жизни неразумных существ, страдая от холода, дождя, жары, они вновь достигают человеческого состояния, где уравновешены добро и зло. — Выходит, Ван Илян не отыщет покоя в посмертии и не найдёт счастья в новом перерождении? — вынес для себя самое главное Ижэнь-эр, едва не улыбнувшись на словах: — Выходит, что так. Тому, кто причиняет другим столько горя, Небо не жалует счастья. — И что же? После смерти Ван Иляна его душа переродится вошью? — Вошью перерождается женщина, что бранится с мужем, — спокойно напомнил мастер Учэнь и сложил руки на навершии посоха, взор его устремился вдаль. — А тот, кто ворует чужую женщину, перерождается пустынным демоном, — отчего-то из всех грехов Ван Иляна припомнил он именно похищение княжны Саният, а затем и вовсе процитировал жуткое, учитывая события последних дней, отчего Ижэнь-эр аж вздрогнул: — Убийца многих будет убиваем в чреве матери тысячи перерождений подряд, тогда как убийца зачатого плода становится беспечным и ленивым человеком, наделённым многочисленными болезнями, — вновь взглянул он на побледневшего Ижэнь-эра. — Кажется, это не случай Ван Иляна, — попытался было тот перевести разговор в шутку, или ему стало дурно от сказанного, но отец-наставник остался непреклонен: — Тебе предрекли в следующей жизни ум, красоту, талант к наукам и красноречие, но не здоровье и упорство в делах.       Застонавший Бай Ижэнь закрыл лицо ладонями. Глядя на него взглядом, в котором иной прочёл бы разочарование, великий мастер Учэнь с одним лишь сожалением напомнил теперь уже бесполезное: — Не я ли учил тебя, какие бы благодеяния ты ни накопил за тысячу кальп, будь то поклонение Сугатам или даяние, мгновенная вспышка гнева может всё это уничтожить.  — Я помню… — Тогда пусть никакие иные грехи не омрачат больше твою карму, — смягчил тон отец-наставник и уже с теплотой посмотрел на уныло глядящего исподлобья Ижэнь-эра. — Тебе правда не стоит изводить себя. Когда ты покинешь эту жизнь и… — Перерожусь? — Возможно, — не дал прямого ответа отец-наставник. — У тебя ведь появилась надежда.

***

      Ветер бил по лицу наотмашь, но ставить барьер Ван Илян не желал. Он летел в сторону пика Сяньшу, и хлёсткие удары приводили его в подобие чувства, остужали горящую голову, в которой после признания своего греха Бай Ижэнем не было ни одной связной мысли. Перед глазами плыли красные пятна. Гнилостный осколок меча, века гниющий в его душе, шевельнулся. И кровь обильно текла из раны.       От полузабытого колдовства расплавились кости. Полуослепшие от него глаза с трудом различали дорогу. И облик его сейчас сделался далёк от привычного — лишь Учитель смог бы понять, кто перед ним; даже родители и братья не признали бы его. Что в том удивительного: все калёные клейма беглого каторжника, что плавили кожу, все рубцы от плети, рвавшие мышцы, переломанные кости челюсти и скул, шрамы от оружия и кулаков — всё это до неузнаваемости изуродовало данное ему от рождения лицо уже после их смерти. Таким он на пики Тяньгун пришёл. Уже иным новое имя принял.       Сделав вынужденную остановку в пути, пока зрение не прояснится и ставшие жидкими кости не прорастут сквозь мышцы вновь, Ван Илян взглянул на своё отражение в спокойных водах лесного озера: из глубин на него вновь смотрело ставшее родным за бессмертную жизнь лицо. То, которое он выдумал и создал себе сам.       Пригладив и скрутив перепутавшиеся от ветра волосы на затылке, чтобы скрыть обрезанные пряди, он уже медленней продолжил путь, однако, так до конца и не придя в себя, спустился с обломанного лезвия Гункэ прямо напротив шатра сяо Лэ.       После аборта они ещё ни разу не виделись. И Чжили, которая следила за состоянием своей преемницы, требовала изводящего себя Ван Иляна обождать, хотя бы пока сяо Лэ не сможет сидеть и поддерживать разговор, прежде чем он навестит её, но после услышанного… Он не мог больше ждать. Он желал хотя бы увидеть её. Сегодня. Немедля. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Ван Илян, входя в шатёр и подступая к ложу.       Прежде дремавшая среди многочисленных подушек сяо Лэ от резкого пробуждения вскочила! При виде него растерялась, съёжилась, потом разозлилась, но те краткие миги, пока эмоции явно читались на её измождённом лице, канули в небытие, стоило ему подойти ближе. Тени падали на её лицо, не давая хорошо разглядеть черт. Опустившись на краешек кровати, Ван Илян предположил: — Тебе ещё больно? — Нет, — немного подумав, удивила его сяо Лэ. — Мне даже хорошо. Слишком.       Что же, это… ведь к лучшему? Склонившись чуть ниже, он коснулся кончиков лежащих поверх одеяла дрогнувших пальцев. — Лекарства помогли?       Сяо Лэ слабо мотнула головой, не ясно что именно имея в виду. Убранные в две простые косы волосы мёртвыми змеями скользнули с плеч за спину. Похудевшая, болезненно бледная, она поправила ворот длиннополой белой рубахи. Её рука, которой он прежде касался, легла на ещё округлый живот, и мысли Ван Иляна сами собой унеслись в дикую бамбуковую рощу. Туда, где ныне лежало под слоем плодородной земли тело его единственного ребёнка. — Главное, что тебе полегчало, — озвучил он не свои мысли, но слова, кажущиеся сейчас наиболее правильными. И таковыми не оказавшиеся. — Когда я была беременна, чувствовала, как медленно, но неотвратимо искривляются мои меридианы. Это подобно растяжению связок, а порой — их разрыву, — замедленно объясняла сяо Лэ, но почему — Ван Илян упустил. Заметил лишь, как, дёрнув уголком губ, сяо Лэ нехотя добавила: — Это больно. Для любой заклинательницы беременность — это в первую очередь про боль. Терять этого ребёнка было даже легче. Сознательно отказаться от него, — так и не договорила она, перескочив во времени: — Однако сейчас боли нет. Я не чувствую её — лишь то, что мой уровень совершенствования вырос.       Ван Илян напрягся. Он… что-то подобное уже краем уха слышал, но прежде не задумывался, не обращал внимания, однако сейчас напряжённо уточнил: — Как такое возможно?       Сяо Лэ, как и до этого, абсолютно спокойно, словно читая лекцию, пояснила. Кажется, от такого формата беседы ей было легче: — Когда рождается дитя, происходит мощнейший выплеск энергии ян, энергии жизни. Это всем известно. Равно как и то, что во время родов бессмертным красавицам становится настолько дурно, что они надолго теряют контроль над своей духовной силой, а некоторые вовсе лишаются её. Такие случаи и правда… были. Когда роды лишали деву Сяньшу совершенствования. Это было подобно тяжкой травме, после которой воин уже не способен вернуться в войска. Наставница была достаточно натренирована, чтобы, даже родив троих детей, суметь восстановиться. Но я…       Его же царапающая ткань рубахи на животе ногтиками госпожа не поднимала взгляда и лишь тихо говорила: — Я не родила ребёнка. Я убила его в своём чреве. — Сяо Лэ!.. — Я убила нашего ребёнка. Сама. По своей доброй воле, — настойчиво повторила она, беря на себя чужое преступление, и подняла на него розовые от полопавшихся капилляров глаза. — Он умер, обнимая моё золотое ядро, — сжала она трясущийся кулак напротив живота. — Он умер, и появившаяся от его смерти энергия инь всё ещё внутри меня. Внутри моего золотого ядра, что стало сильнее. Внутри… но внутри меня одна лишь пустота и тень! — воскликнула сяо Лэ, ещё больше сгорбилась, скрючилась, всё сильнее обхватывая пустой живот руками и глядя в никуда распахнутыми воспалёнными глазами. — Этот мёртвый ребёнок теперь навсегда внутри меня… Я его чувствую. Он плачет.       Боги милосердные…       Смежив веки, сяо Лэ обхватила голову руками. Скрыла лицо. Её слова эхом звучали в разуме окаменевшего Ван Иляна.       Он протянул было руку — он хотел прижать свою единственную подлинную радость к себе, но сяо Лэ отодвинулась. Отсела дальше, так, чтобы руками не достать. Они сидели в гробовой тишине, пока сяо Лэ первой тихо не произнесла: — Вы пришли слишком внезапно. Я хотела отдохнуть. Если позволите.       Не успевшему ничего даже понять Ван Иляну оставалось лишь покинуть свою жену.       Он долго стоял без движения, не различая ни света солнца, ни звуков вокруг, пока мысли не вернулись в разум. Стоило пойти на Цинцзин, но у самых ворот пика Сяньшу кто-то бросился ему под ноги, схватил за подол дасюшэна!       Хотелось пнуть помеху в живот! Просто пнуть! Чтоб отлетел прочь! Чтоб разлетелся на ошмётки!!! — Это моя вина, лорд Ван! — раздался плачущий женский голос. — Я во всём виновата, покарайте меня! Убейте меня сейчас же, убейте на месте, излейте свой гнев!       Тяжело дыша, Ван Илян опустил голову и увидел лицо, которое он постоянно забывал. — В чём ты каешься, Цзюань, — едва подавляя гнев, спросил он у одной из лучших шпионок, что служила сяо Лэ многие годы и докладывала о происходящем за закрытыми дверьми на Цюндин. Проливая слёзы, та в смертельном испуге сжимала зелёный шёлк в руках и твердила: — Я не уберегла госпожу на той миссии, я не защитила её, хотя то был мой долг! Её рана — моя вина! Моя! Я достойна смерти! — начала Цзюань класть поклоны, рыдая и заставляя вздёрнуть её на ноги. — Достойна смерти! — Уймись, — слишком грубо оборвал он тут же умолкнувшую женщину, которая побледнела лишь больше. Вот что ты с ней будешь делать! — Ты не практикующая адептка, Цзюань, — насколько мог смягчил Ван Илян тон и небрежным жестом поправил растрепавшуюся женскую причёску, пока раскрасневшаяся от эмоций Цзюань промакивала щёки своим платком, но никак не унималась. — К тому же ты замужем, ты становилась матерью и твои силы уже далеки от тех, что были во времена жизни на родном пике. Винить тебя в случившемся с госпожой пика Сяньшу — всё равно что винить рядового солдата в гибели генерала. Не стоит брать всю вину на себя.       Отняв платок от лица, Цзюань последний раз тихо шмыгнула носом и, постаравшись придать своему лицу спокойное выражение, всё равно сипло и тихо, словно подавляя слёзы, произнесла: — Моя вина не только в том, что я недопустимо слаба, но и в том, что я слепо доверилась словам Шэнь Цинцю.       Уже направившийся было прочь Ван Илян остановился. Взглянул через плечо.       Стоило признать, он не думал о Шэнь Цинцю с того мига, как сяо Лэ призналась в своей беременности, то бишь уже несколько дней. Нет, он не забыл о его существовании, но вот последнее длительное исчезновение без предупреждения и все связанные с этим события вылетели из головы — ныне куда больше Ван Иляна беспокоило здоровье сяо Лэ, поступок Бай Ижэня, роль Главы школы Цанцюн в трагедии, ну и собственное «вооружённое нападение» на Кантон. Ещё интересовали речи о некоем высшем демоне, не пойми откуда появившемся в самый разгар происходящего в Кантоне и которого Ван Илян якобы призвал. Что с ним стало, осталось неизвестным: Цветочный дворец не заявлял о поимке высшего демона, а вопросов особо никто не задавал.       Из-за того, что никакой официальной информации не было обнародовано, слухов ходило много, слухи звучали громко и повсеместно, но прямых заявлений со стороны Цветочного дворца неожиданно не последовало. Ван Илян, ожидавший, что Лао Гунчжу воспользуется ситуацией и выдвинет громогласные обвинения в адрес Цанцюншань, к собственному удивлению, узнал от своих шпионов, что старик слёг.       И мало того что слёг! Слёг надолго и с чем-то весьма серьёзным. Узнать, что именно приключилось, никак не удавалось: в донесениях расплывчато писали, что по всем признакам у Лао Гунчжу массивное и глубокое поражение кожи, отягощённое отравлением ци, поскольку дежурящие у его кровати целители выносили из покоев ворохи окровавленных бинтов под непрекращающуюся ругань, болезненные крики и горячечный бред. Одни шептались, что Лао Гунчжу лишился руки. Другие, что Лао Гунчжу лишился ноги. Третьи тоже говорили о конечностях, но о тех, что посередине тела находятся. Мол, именно этого хозяйства старый развратник и лишился. Откусили якобы. Или отрезали. Или само отсохло.       Девы Сяньшу, особенно ревностно следившие за сплетнями о внезапной тяжкой хвори заклятого врага, надеялись на то, что Лао Гунчжу лишился вообще всех выпирающих частей тела; обнадёжить их никто не мог. Назвать точную причину столь тяжкой, неожиданной и официально не подтверждённой травмы Главы Цветочного дворца не спешили, но сплетники валили всё на Цанцюншань. Вернее, на Шэнь Цинцю. При этом все обвинения звучали настолько гротескно, что их просто перетирали ради удовольствия.       Сам Шэнь Цинцю, как обычно, ничего вокруг себя не замечал и вообще вернулся в школу как ни в чём не бывало. Начал снова учить и учиться, словно никуда не пропадал. Даже не зашёл к Ван Иляну, между прочим своему горному лорду, не объяснился, не извинился, не узнал, как проходили занятия без него и что требуется сделать помимо рутинных задач. Потрясающие наглость и бесстрашие. И Ван Илян вызвал бы несносного наследничка в Бамбуковую хижину в первый же день после его тихого возвращения, но постоянно находились дела поважнее, а потом он и вовсе по приглашению направился в Чжаохуа. Поэтому…       Какое отношение Шэнь Цинцю имел к произошедшему с сяо Лэ, Ван Илян даже представить не мог. Без особого интереса он повернулся всем телом к бывшей деве Сяньшу, что, узрев его лицо в то мгновенье, упала в траву на колени. — И что Шэнь Цинцю тебе сказал? — медлительно подошёл Ван Илян к адептке, которая, больше не поднимая на него взора, нервозно и виновато зачастила: — Он описывал в своих книгах способ борьбы с демоном, который вышел на нас, но тот способ совершенно неверный! Именно из-за него госпожа и попала под удар, именно из-за него пострадала столь тяжко, — со страхом в дрожащем голосе призналась Цзюань и, вся сжавшись, негромко затвердила: — В тот момент!.. — начала она задыхаться. — Её… её маскировка спала, я всё увидела, я поняла, что произошло, — вогнала Цзюань иглу ему в самое сердце, прямо между рёбер!       У Ван Иляна застучало в висках. — Ей ведь было так больно, она мучилась всю дорогу до школы! Мучается сейчас, её жизнь стала подобной пытке, — а у Ван Иляна горячело внутри черепа и перед глазами заплясали чёрные пятна от слов: — Госпожа ведь такая хрупкая, как она пострадала из-за чужой ошибки, и ваше дитя!.. Ваш ребёнок, ваш первенец погиб в муках. Погиб, не прожив и дня, прямо в утробе матери…       Рука вцепилась в женское лицо.       Накрыла грязный рот, пальцы скрючились так, что в один миг Ван Илян помимо сучьего скуления услышал скрежет ломаемых зубов.       Не отводя взгляда от вытаращенных глаз, он с трудом разжал пальцы, позволил согнувшейся Цзюань хрипло жадно отдышаться. Из её раззявленного рта стекала смешанная с густой кровью слюна — осознав свой вид, бессмертная красавица спешно закрыла лицо уже собственной рукой. Взгляда на Ван Иляна она уже не поднимала. Смотрела ему под ноги. Лежала ниц.       Наверное, услышь он эти речи с утра, испепелил бы Цзюань на месте, не позволяя её душе покинуть тело, пока не прогорит даже скелет. Наверное, после этого он направился бы на Цинцзин и, найдя Шэнь Цзю…        — Коли всё так, как ты говоришь, твоей вины в произошедшем нет, — оборвал Ван Илян собственные мысли. — Обратись к целителям и возвращайся на Цюндин к мужу. Не стоит брать на себя чужие грехи.       Глядя на него так, словно была готова к смерти, но неожиданно не нашла её, Цзюань, икая, переспросила: — Я… могу уйти? — Уходи, — согласно кивнул Ван Илян. — И забудь всё в тот день увиденное и наш с тобой разговор. А коли помянешь при ком, я не буду столь добр.       Больше не глядя на распростёршуюся по земле в благодарном поклоне Цзюань, он направился на Цинцзин.       Несмотря на видимое благодушие, голова трещала от напряжения, Ван Илян не мог разобраться в своём состоянии. Он с таким трудом держал себя в руках после возвращения из храма Чжаохуа, но слова Цзюань смутили его, он чувствовал, что вновь теряет психическое равновесие. Внутреннее «я» словно проваливалось в глубокую пропасть, обволакивалось туманом, искажающим окружающее пространство. Лишь сейчас он осознал, что горло от дыхания через рот пересохло, и, потирая шею, Ван Илян понял, в чём причина подобного состояния:              Его томила лихорадочная жажда крови.              И прямой взгляд полупрозрачных в ночи глаз, отрешённых и тусклых, поджатые бесцветные губы на чёрно-белом лице, нервные пальцы, начавшие комкать глубокие рукава при его появлении, — всё это не добавляло душевного равновесия.              Стремительным шагом приблизившись к Шэнь Цзю, Ван Илян, не сбавляя скорости, схватил его за волосы на макушке и потащил следом. Он не чувствовал сопротивления, не обращал внимания на то, что тащит эти мощи одними своими силами, не обращал внимания на вскрики и жалкие попытки упереться! На оставляемые между пальцев выдираемые с кровью волосины!              Ван Илян моргнул.              Стремительным шагом приближаясь к Шэнь Цинцю и уже успев себе нафантазировать, как выпустит на мальчишке пар, в реальности он молча махнул рукой, чтобы следовали за ним. В Бамбуковой хижине быстро прошёл вдоль по длинному тёмному коридору мимо алтаря своих родителей, даже головы не повернул, как невольно делал всегда, и, войдя в озарённую рыжим светом камина гостиную, устремился к живому огню. Треск поленьев привычно не успокаивал. Теплее не становилось. И дышать было тяжело, словно на грудь камень лёг, самый настоящий камень. За спиной слышалось шуршание чужих одежд.              Шэнь Цинцю никак не был связан с тем, что сяо Лэ осталась бесплодной, — умом Ван Илян осознавал это. Даже если в одну из его книг и закралась ошибка, ставшая фатальной, его максимум можно было обвинить в травмировании или гибели рядового заклинателя, в публикации непроверенных сведений, но никак не в увечье госпожи горного пика Цанцюншань. И уж тем более не в её… отчасти добровольном аборте. Да, умом он всё это понимал, но…              Но.        — Я не буду наказывать тебя за то, что ты покинул школу без предупреждения, пропустил рабочие дни, учебные занятия и так далее, за то, что четыре дня не выходил на связь, — повернулся он к Шэнь Цинцю, чем привлёк болезненное внимание глухого, — хотя я с удовольствием отсыпал бы тебе батогов на Позорной площади.              Безнаказанность?              С учётом наличия объяснений вступившихся Ци Паня и Му Цинфана можно прикрыть глаза. Ван Иляну теперь вообще не было ни малейшего дела до похождений своего старшего адепта — в конце концов, едва ли тот продавал тайные сведения Цветочному дворцу или некому демоническому цзюню. Наверняка либо слишком увлёкся своими делами, либо маялся дурью, либо попал в передрягу. Учитывая общее состояние, это всё же была передряга, причём не обошедшаяся без последствий. На этой мысли Ван Илян, окинув живую тушку своего наследника сомнительным взглядом, отправил птицу-посланницу за Му Цинфаном.        — Куда ты подевался после того, как навестил И Чжили? — спросил он, вернувшись в покои с камином и опустившись на излюбленный диван, в то время как вставший спиной к огню Шэнь Цинцю и не думал садиться. — Она сказала, что вчера днём ты был у неё, потом направился на Цинцзин, но вернулся на пик лишь после заката. Тебе не хватило гуляний?              Бескровные губы Шэнь Цинцю зашевелились. Замерли. Дрогнули и шевельнулись вновь, но звука не было никакого, а взгляд светлых глаз стал пустым, как у рыбы. Глянув исподлобья, насупивший брови шельмец начал что-то твердить едва различимым шёпотом, вынуждая Ван Иляна потребовать:        — Громче. Горло напряги, ни слова не разобрать.        — Напали.        — Сколько было нападавших? — насколько мог спокойно уточнил Ван Илян, чувствуя, что причина состояния Шэнь Цинцю и правда серьёзная, по крайней мере для этого ребёнка. Кто на него напасть мог? Да ещё и в Цанцюншань.        — Четверо…        — Что дальше? — ожидал достойных подробностей Ван Илян. — Тебе угрожали. Тебя избили. Ранили. Убили кого-то из близких.        — Нет…              Тощие руки смяли рукава, и догадка, очень простая догадка, очевидная даже, пришла в голову сама:        — Тебя изнасиловали.              Ответа не последовало — да он и не требовался. И так серое лицо Шэнь Цинцю стало вовсе бесцветным, а глаза словно затянуло плёнкой.        — Ты знаешь, кто они? — начал он узнавать важные детали, оставляя ментальное благополучие на откуп самому пострадавшему, чей осознанный взгляд для построения диалога поймать оказалось сложнее, чем рыбу из воды.        — Бывший старший адепт Аньдин, — едва разлепляя губы и смазывая половину звуков, удивительно подробно ответил Шэнь Цзю. — Ему помогали. Кто-то с пика, потом пропали. И из Цветочного дворца…              Губы дрогнули, но из горла не вырвалось ни слова, ни всхлипа.       По коридору зазвучали шаги; кивнув вошедшему Му Цинфану, который смотрел на него как на врага народа, Ван Илян вкратце посвятил его в происходящее, тогда как Шэнь Цзю на своего недо-воспитателя даже не взглянул, хотя тот от услышанного едва за сердце не схватился. Достаточно ему на сегодняшний день оказалось потрясений. — Кто ещё там был? — повторил свой вопрос Ван Илян, которому требовалось осознавать масштаб произошедшего и того, чем оно может грозить. — Кто из Цветочного дворца? Адепт? Нет. Старейшина? Кто тогда?              Кто?.. Ну конечно!        — Глава дворца?              Наконец кивок. Худший из всех возможных вариант развития событий.        — Как тебе вообще удалось вернуться? — с искренним любопытством уточнил закинувший ногу на ногу Ван Илян, склонил голову к плечу.        — Я ударил, как вас тогда… На Ваньцзянь, — наконец вернул себе дар речи Шэнь Цинцю, продолжая смотреть лишь ему в глаза. Прямо в зрачки.              Однако теперь стало понятно, почему Лао Гунчжу не прибыл в Кантон, когда туда без приглашения наведался Ван Илян, и, имея возможность устроить оглушительный скандал, молчал. Ван Илян ожидал обвинений в объявлении междуусобной войны, ранении адепта школы-«союзника». Видимо, его слишком хорошо контузило ударной волной от энергии-инь. В конце концов, даже Ван Иляну от Шэнь Цзю не раз прилетало. Если он и правда поступил так же, как и тогда на Ваньцзянь, разрушив вековые врата, то похотливый старик нынче должен лежать в окружении лучших своих целителей, весь обмазанный противоожоговыми мазями и напичканный порошками для скорейшего срастания костей.        — Что к тому моменту успело произойти? — продолжил Ван Илян расспрашивать хладнокровно и по существу, когда старейшина Му попытался влезть не в своё дело:        — Лорд Ван, вы ему только хуже делаете. Вам сегодня мало было? Прекратите наконец, чего вы теперь добиваетесь?!        — Я добиваюсь объяснения произошедшего, чтобы понимать, с чем придётся в ближайшем будущем иметь дело, — пресёк он чужую расходящуюся истерику на корню. — Если вы не способны держать себя в руках, старейшина, можете нас покинуть. Я позвал вас исключительно из-за ваших доверительных отношений и рода деятельности.              Заметив на своём лице взгляд глухого, добавил специально для него:        — Потому что либо Шэнь Цинцю вслух расскажет о том, каким образом пострадал, либо запишет на листочке и передаст вам. Сейчас ясно немногое — в Цанцюншань между пиками Сяньшу и Цинцзин на тебя напало четверо человек, тебя лишили сознания и ты очнулся на землях Кантона. Там появились старший адепт Аньдин, два рядовых адепта и глава Цветочного дворца, которые тебя на радостях изнасиловали, — свёл он воедино всё сказанное, даже не добавляя от себя ничего язвительного. — Осталось неясным, кто именно? Сколько раз? Заметил ли ты воздействие на свои меридианы, ци или золотое ядро? Удалось ли тебе получить удовольствие?              Крупно затрясшиеся руки Шэнь Цзю начали водить по подолу, дыхание стало рваным, его всего словно передёргивало.              Понимая, что от него сейчас добиться ничего не выйдет, Ван Илян пообещал:        — Один вопрос, и я тебя отпускаю, — но Шэнь Цинцю смотрел на него и видел словно кого-то другого, совершенно не воспринимая реальность. — Ты был близок с Главой Цветочного дворца?        — Нет… — прозвучало тихо-тихо.              Возможно, звук Ван Илян сам додумал, увидев характерное движение губ.              Всё ещё удерживая едва сохраняющего сознание мальчишку, он исполнил своё обещание:        — Со всеми остальными последствиями будешь разбираться сам. Я тебе во время суда говорил, помнишь: в следующий раз я тебе помогать не буду. Сам выкарабкивайся. Следующий раз настал.        — Вам сегодня мало было? — не унимался Му Цинфан, чьё присутствие чем дальше, тем больше виделось ошибкой. — Не хватило ощущения превосходства над всем миром? Да вы хоть осознаёте, что он пережил…        — Что пережил? Закономерное и ожидаемое последствие собственной заносчивости, самоуверенности и самовлюблённости — вот, что он пережил, — повысив голос, произнёс Ван Илян, для которого случившееся неожиданностью не стало. — Нужно научиться отвечать за свои поступки, верно я говорю, старейшина Му, — обратился он к возмутившемуся, но не сумевшему ничего сказать Му Цинфану. — А то получается, как по борделям бегать и детей публичным девкам делать, так он уже взрослый, а как за последствия собственной глупости отвечать — пожалейте, он же ребёнок!       Повернувшись к Шэнь Цинцю, Ван Илян многозначительно спросил: — Напомни, сколько раз я говорил тебе об опасности Лао Гунчжу? — Лорд Ван… — начал было Му Цинфан неловкую попытку заступиться, но оказался перебит громким: — А не нужно вспоминать, сколько раз, — сменил тон до вполне узнаваемой угрозы Ван Илян, — потому что я должен был сказать это один раз. И с первого раза мои слова должны были быть исполнены.       Переведя взгляд с Шэнь Цзю на осознающего правдивость его слов Му Цинфана, он продолжил: — Я проявлял невиданное доселе терпение. Я старался не давить, я «вошёл в положение», — припомнил он Му Цинфану его просьбы не напирать на А-Цзю, — я делал всё, чтобы уберечь тебя, и сам был предельно, предельно тактичен. Я раз сказал: «Не суйся к Лао Гунчжу», я два сказал: «Не привлекай внимание Лао Гунчжу», я три сказал: «Не провоцируй Лао Гунчжу!» — повысил он голос уже до самой грани крика, поднялся в полный рост. И медленным шагом направился к едва различающему его речь Шэнь Цзю. — Я не должен был изображать из себя из раза в раз попугая, твердить одно и то же только разными словами, словно слабоумному.       Нависнув над съёжившимся Шэнь Цзю и взяв его за подбородок, чётко произнёс: — Поэтому в том, что тебя разложили, как барачную девку, и поимели вчетвером, виноват только ты сам и никто иной. — Да прекратите же!!! — взревел Му Цинфан, будучи уже не в силах смотреть, как мертвенно бледное лицо Шэнь Цзю прошила судорога, а его руки наоборот беспорядочно начали шарить по подолу, словно слепец пытался что-то найти. — Старейшина Му, я попросил вас прийти не столько для оказания моральной поддержки, сколько для проведения осмотра и оказания лечения, — холодно пресекли его попытку вступиться. — Теперь нам известно, что произошло, и вы можете спокойно оказать помощь. Я не слишком хорошо разбираюсь в данной сфере, какие могут был последствия? Яд тополя и сливы, кровотечения, трещины, выпирание кишок, — спокойно перечислял он, вынудив Шэнь Цзю ещё на третьем предположении закрыть глаза. — Боли. Недержание. Может, требуются мази, растворы, пилюли, диета? — У меня ничего нет и мне ничего не нужно. Я в порядке, — сказал он, всё так же стоя с закрытыми глазами, но долго так находиться не смог. И едва лишь тонкие веки поднялись, обнажая зрачки, как Ван Илян с мнимой заботой предположил, впервые говоря с кем-то абсолютно беззвучно: — Так, может, тогда ничего и не было? Тебя ни к чему не принуждали, и ты раздвинул ноги добровольно? Сам захотел. Или у тебя настолько растянутый зад, что ты без последствий принял четверых?       Глядя в пустоту остекленевшими глазами и лишь обняв себя изо всех сил за плечи, Шэнь Цзю ничего не отвечал. Что ж. — Раз целитель не нужен, прекрати корчить из себя пострадавшего, — принял он решение. — Не преувеличивай произошедшее с тобой, в конце концов, трагедии не случилось. В будущем это послужит уроком, вдруг понимание в голове появится, — и, окончательно растеряв уже не только благодушие, но и терпение, схватил Шэнь Цзю за руку, дернул в сторону выхода!       В его предплечье отчаянно вцепились мальчишеские зубы! Голова ублюдка со всей силы мотнулась от пощёчины, больше похожей на удар в висок! Долговязое тело с грохотом рухнуло на колени, выгнулось в рвотных позывах.       В последний миг успевший отойти Ван Илян с разочарованием и брезгливостью наблюдал, как Шэнь Цинцю рвёт себе под ноги. — Животное, — только и сказал он, пнув своего наследника, словно что-то гадостное, носком сапога, но в тот миг…       Его посетила гениальная мысль. — Ты у нас нравишься не тем людям, так ведь? — растянул он губы в довольной донельзя улыбке, чем заставил опустившегося рядом на колени с откашливающимся Шэнь Цзю Му Цинфана взглянуть на себя по-волчьи. — Не волнуйся, я избавлю тебя от этой печали.       Ведь, начав познавать заклинательство в ту эпоху, когда его колдовством звали, Ван Илян знал, как чужую душу разрушить, как навлечь проклятье посмертное и заговор на несчастную юдоль врагу нашептать — сегодня только на практике вспоминал.       Однако мало беду накликать — мироздание не терпело ничего нового. Ничего! Совершенно! А потому требовалось найти того, кому Небом предначертано было пережить то, что ты другому пожелал. И судьбу такую отобрать.       То было не заклинательство, а скорее исток Пути Тьмы — древнее колдовство, которым сегодня единицы владели. Желторотые юнцы думали, Путь Тьмы — это поднятие мертвецов и власть над духами. Глупцы. Путь Тьмы — это жизнь в муках и смерть в агонии. Это затаённая злоба, что не истаивает годами, веками!       С этими мыслями Ван Илян опустился на одно колено напротив наследника. Видя в прозрачно-зелёных глазах собственные — пылающие алым, словно горнила, от творимого колдовства, он видел и то, что иным не подвластно. Он видел Судьбу. И две души.       Вот только зачем человеку две души и две судьбы? Правильно, незачем. Так не лучше ли будет поделиться «лишней» судьбой с тем, у кого собственной души не осталось? Разве это не справедливо? Небеса ведь больше всего любят справедливость, не правда ли? Тем более что Шэнь Цзю было предначертано то, что Ван Илян с удовольствием врагу пожелал: всеобщая к себе ненависть и чувства сколь сильные, столь же и больные. Вот только как это всё забрать?..       И у кого остальное отобрать?       Решив подумать об этом в ближайшие дни, Ван Илян поднялся на ноги. На сегодняшний день хватит колдовства. Ещё разбираться с последствиями излишне частого к нему обращения не хватало; своим заклинательским даром и какой-никакой, но живой душой Ван Илян дорожил. — Забирайте, — велел он Му Цинфану, без разумения и понимания сидящему рядом со своим окончательно ушедшим в себя приёмышем. — У меня больше нет времени возиться с ним. Передайте, как придёт в чувство, либо к завтрашнему утру он приведёт себя в порядок и явится в Бамбуковую хижину за распоряжениями, либо я спущу его вниз с пиков Тяньгун кувырком. И пусть такую падаль кто угодно подбирает.       Ван Илян не собирался лишиться сам и лишать пик со школой такого человека, как Шэнь Цинцю. Оценивая его достижения и способности его разума и кладя на другую чашу весов приносимые им проблемы, Ван Илян понимал: во-первых, ему едва ли удастся найти гений хоть близко сравнимый с Шэнь Цинцю и при том с меньшим количеством недостатков, во-вторых, ему едва ли удастся найти человека, чьи взгляды были бы столь сформированы подходяще, а личная вражда сочеталась бы с враждой «по службе».       В нужное время он был на занятиях — собранный, разве что ещё бледнее обычного, с каким-то диковатым взглядом. Урок верховой езды тоже прошёл без происшествий. Документы оказались на столе Ван Иляна в срок. Вернувший способность связно изъясняться Шэнь Цинцю принял перечень заданий на следующий день и больше о случившемся не упоминал, пусть и явно не забывал, судя по ухудшившемуся сну и вернувшимся проблемам с общением в мужской компании. Ван Илян думал было послать его на пару дней на Байчжань, чтоб оклемался, но потом решил не рисковать — в своём нынешнем состоянии Шэнь Цинцю легко мог разрушить благоприятные отношения, сложившиеся у него с адептами пика Ста битв, что было нецелесообразно. Поэтому Ван Илян направил его на миссию в небольшом мужском коллективе и даже с личной палаткой к морякам в Фуцзянь, чтобы помог разобраться с мутировавшими гулями.       Жалоб на него по окончании миссии не поступило, проблема с водной нежитью оказалась успешно решена, и сам Шэнь Цинцю по возвращении был спокоен, словно статуя, и единственное, что говорило о его ухудшившемся ментальном состоянии — глубоко запавшие помутневшие глаза, ввалившиеся щёки и мешком сидящая форма. На озвученное замечание Шэнь Цинцю ответил, что у него есть запасная форма меньшего размера. Завтра он будет в ней.       Не считая нужным больше особо мучить его, Ван Илян дал тающему на глазах Шэнь Цинцю два выходных дня вдобавок к приближающемуся последнему дню декады, велев, единственное, не покидать пиков Тяньгун.       Запершийся на все два дня в своей комнате Шэнь Цзю ни разу не вышел ни поесть, ни справить нужду, игнорируя оставляемые рядом с его дверью коробы с едой и кувшины с водой, видимо лёжа в постели и существуя на той инедии, которая была ему доступна. На утро первого рабочего дня он, несмотря на все опасения, сходил в обмывочную и, посетив утреннюю медитацию, на которой на самом деле просто сидел и смотрел в пустоту, направился на занятия. Трапезная была им проигнорирована, но позавтракать поднесёнными о чём-то смекнувшей Лю Минъянь бамбуковыми рулетиками, начинёнными творогом, Шэнь Цинцю пришлось. Всё же отказ был бы довольно некрасив — да и отказывать девочкам и женщинам на пике Шэнь Цинцю не привык.       Сам Ван Илян в эти дни предавался аналогичному делу. Не желая лить ничью кровь, он заперся в Бамбуковой хижине — его всегда умиротворял яркий огонь в камине и удушливая жара, от которой на лбу выступила бы испарина. В горячем воздухе, в огненной ванне он почти не страдал, душевная боль претворялась в покалывание обмороженных пальцев. Кровь спекалась, и рана затягивалась.       И сейчас, днями напролёт сидя возле жарко натопленного камина, Ван Илян ощущал лишь смутное недомогание. Так он убаюкивал собственный разум в красных отблесках, с открытыми глазами дремля перед пылавшим огнём, порою переставая сознавать собственное существование.       Казалось, жизнь потекла своим чередом.       Но одним вечером глядя из окна на разыгравшуюся бурю, что затушила ветром из трубы пламя в камине, заставила выйти на крыльцо и увидеть, как нити дождя сшивают Небо и Землю, зябко вздрогнувший Ван Илян болезненно осознал — на деле жизнь изменилась навсегда.