Беззвучный режим

      После событий в храме Чжаохуа прошло две недели, но время не излечивало ничьих ран — оно заставляло те гноиться.       Если Ижэнь-эр, узнав свою судьбу, в школу не вернулся и на связь выходил в одностороннем порядке, присылая птиц-посланниц с двумя иероглифами в письме: «Ещё живой», — то не покидающий школу А-Цзю чувствовал себя всё хуже и хуже.       Он напоминал сосуд. Сломанный сосуд, который Му Цинфан годы назад начал склеивать по осколкам. А-Цзю и сам строил нового себя. Перебарывал нелюдимость, колкость и нанесённые в прошлом травмы. Он был сильным, но намного громче в нём звучала отчаянная жажда общения, бытия частью общества!..       Он склеивал сам себя по кусочкам.       И теперь казалось, чья-то грубая рука тот сосуд схватила и со всех сил швырнула об пол! Что гнездилось в его душе — одному Небу известно. Вновь пережив худший опыт своего прошлого, Шэнь Цзю угодил во власть каких-то тайных, для окружающих неведомых сил; они играли им, как хотели, и шаткий рассудок не мог сладить с их прихотью.       Му Цинфан боялся, что последствия только отгоревшей войны или происшествие с Саният вынудят Шэнь Цзю сорваться с места, однако новая беда пришла, откуда не ждали.       Едва ли хоть кто-то мог точно сказать, откуда пошёл этот слух, но он поднялся подобно ядовитым болотным испарениям, проскользнул на пики Тяньгун с волглым ночным туманом и вызвал вслед за собой столько пересудов, сколько в школе Цанцюн не бывало со дня убийства императора и назначения старшего адепта Цинцзин.       Слух о том, что Шэнь Цинцю на самом деле родился под фамилией Ли и приходится внуком циньскому князю.       Что отец его — тот самый печально известный Перебежчик, двадцать лет назад находившийся в шаге от создания собственного могучего княжества и попиравший ногой трон императора. Что воспитывался «Шэнь Цзю» и правда на землях Янчжоу, как это было известно прежде, в запертом ото всех поместье — вот только поместил его туда Ян Синми, которому из оставшихся тёплых чувств к названному брату-предателю и его жене пришлось возиться с их больным ребёнком.       Таким образом, всем внезапно становилась понятна и диковинная образованность Шэнь Цзю на момент прихода в школу, и его стремление помочь Янчжоу, а позднее — княжеству У, и даже название созданной им книги, которую он правда посвятил своей матери, как это было известно и прежде, — вот только никто даже не догадывался, что он дал своему творению название в её честь. Особенно поминали его нелюбовь говорить о себе, своём прошлом и родне, все брошенные им мельком загадочные фразы, ныне повсеместно вспоминаемые, навроде: «Таись, не таись, а лица не спрятать».       Те, кому доводилось видеть князя Цинь, утверждали, что сходство и правда есть, те, кто знавал Перебежчика, уверяли, что страсть лезть не в своё дело и действовать всем на нервы Шэнь Цинцю однозначно унаследовал от него. Мать его мало кто видел воочию, во всей школе таких не нашлось, но разве незнание когда-то мешало сплетням?       Желая знать правду, Му Цинфан спросил у угрюмого А-Цзю прямо: — Это правда? Слухи о твоём происхождении.       Глядя на него с усталостью и унылой тоской, Шэнь Цинцю спросил: — Как сам думаешь? — на что Му Цинфан вынужденно признал: — Это больше похоже на правду, чем прежняя версия твоей жизни. Я беспокоюсь лишь о том, что твои отношения с лордом Ваном могут ухудшиться. — Хуже некуда, — тяжко и наивно выдохнул Шэнь Цзю и, хмыкнув, сделал ремарку: — Хотя нет. Есть куда — один из нас может убить другого, — оказался он уже куда ближе к правде.       Му Цинфан не знал, что и думать.       Всем известное отношение Ван Иляна к носителям фамилии Ли и уж тем более уроженцам правящей семьи Цинь было половиной беды. Сам Циньский князь — та ещё фигура — высокомерный и полный чванства, он творил всё, что заблагорассудится, ещё когда находился на императорской службе на должности почётного советника.       Составить своё мнение Му Цинфан не мог, поскольку жизнь никогда не сталкивала его с Ли Маочжэнем, но из тех же треклятых слухов он знал — если сейчас этого сухопарого седого старика сравнивали с матёрым волком, то в молодые годы куда чаще за глаза звали крысой: несмотря на всё высокомерие и изысканность, он был умён, хитёр, злопамятен, никогда не забывал того, что хоть раз слышал, а вдобавок оказался властолюбив вплоть до амбиций на собственный престол.       В юности он смог одними своими силами из мелкотравчатого вояки подняться до генерала, а затем добиться чина почётного советника, позже собрал клику сподвижников при правящем дворе и вскоре создал собственное княжество. В свои зрелые годы он дошёл до того, что выкрал императора из дворца и привёз к себе, чтобы управлять Поднебесной единолично. Апогеем его сомнительных, но громогласных достижений послужил второй завоевательный поход на Чанъань, случившийся в начале этой зимы и завершивший полувековое разрушение города с тысячелетней историей.       Лишь из страха перед Циньским князем Чжу Вэнь на правах регента малолетнего императора велел перенести двор в Лоян и отдал земли умирающей империи своенравному старику.       Все эти события, вкупе с поползшими слухами и общественным образом Шэнь Цинцю, всколыхнули память народа и заставили вспомнить события двадцатилетней давности.       Всем было известно, за какие деяния Ян Чунбэня прозвали Перебежчиком.       Всем было известно, что этот человек, столько лет верой и правдой служа своему названному брату, помог Ян Синми хитроумным обманом захватить чудесный Янчжоу. Когда же случилась осада циньской столицы, где голод дошёл до того, что человеческое мясо стоило дешевле собачатины, а трупы умерших от обморожения варили, именно Ян Чунбэнь пришёл на помощь. Его громогласную победу над Лао Гунчжу воспели в легендах, громко превознося хитреца, одолевшего могущественного заклинателя. Те напевы звучали во всех злачных местечках империи до тех пор, пока адепты Цветочного дворца не начали лишать певцов языков.       Доподлинно было известно, что в награду за спасение княжества Ли Маочжэнь признал в бывшем соляном воре своего сына.       То было почётной наградой, пускай и не уникальной. Приёмные дети были нормой жизни особо высокопоставленных чиновников и полководцев. Так, у Чжу Вэня помимо семерых родных было пятеро приёмных сыновей, у Ли Маочжэня — восемнадцать, а генерал-губернатор Сычуани и вовсе дал своё родовое имя сорока юношам из иных семей, так что в сумме у него выходило пятьдесят сыновей. Такая практика позволяла призвать к себе на службу особо талантливых молодых людей и впоследствии за счёт их достижений расширить ареал собственной власти. Чаще всего в семью приходили выделившиеся на фоне остальных офицеры или только набиравшие известность герои с большим потенциалом, но порой — малолетние сыновья погибших друзей. Столь значительная численность потомства никого не смущала, ведь большинство мужчин в их реалиях слагало головы на политических и реальных полях сражений.       Девочек в семьи не брали, но у каждого из генерал-губернаторов было по трое-пятеро родных дочерей, более чем выгодно выданных замуж за верных полководцев, советников, союзников, а также их наследников ради укрепления связи с ними или за вражеских мужчин того же высокого положения — чтобы предотвратить нападения хотя бы в ближайшее время.       Очень многие из этих девушек обучались на Сяньшу, но не на охотниц, а на пресловутых «добродетельных жён» и в силу долга перед семьёй были обязаны вернуться в родной клан. Дома они, как правило, выражали полную покорность отцовской воле, но на деле оставались адептками своего пика и передавали его госпоже сведения о семьях своих отцов и мужей.       Ян Чунбэнь, войдя в клан Ли очередным из восемнадцати приёмных сыновей, поначалу казался самым одарённым и высоко ценимым, но в то же время официально занял в семье самое ничтожное положение: во время обряда смены имени княгиня Лю — законная жена циньского князя, вроде как приходившаяся Лю Цингэ тёткой, — наотрез отказалась признавать своим сыном выходца из клана Ян. В результате князь нарёк матерью новоявленного сына свою единственную, к тому моменту уже покойную наложницу Лоин. Войдя в новую семью и приняв новое имя, бывший Ян Чунбэнь добился того, что ему вместе с титулом княжича и званием генерал-губернатора имперским решением отдали в единоличное управление земли даже большие, чем Янчжоу. Поставили выше Ян Синми, которому он прежде служил.       Вот только, отвернувшись от затаившего обиду названного брата, отцу своему он прослужил недолго — ведь не успел представить семье Ли свою молодую жену, ехавшую через всю Поднебесную не один месяц, как впал в опалу. Циньский князь велел гнать свою невестку взашей, чтобы лица её он больше не видел. Так, даже не переступив порог дома, несчастная покинула столицу Цинь, со стыда прячась за густой вуалью. И сына новоявленного с тех пор привечать перестали.       Оскорбился тогда Ян Чунбэнь стариковской блажи, для всех неожиданно перешёл на службу Чжу Вэню, прошлое имя вернув, но и жена с тех пор стала ему не мила. На севере Поднебесной никому она уже своего лица не показывала, не иначе как устыдившись княжей хулы.       Некогда заклятого врага своего Чжу Вэнь встретил тепло. Одарил отрёкшегося от фамилии Ли Перебежчика шелками и златом, ещё более обширными землями на северо-западе Поднебесной с центром в бывшей столице древней империи Цинь, о которой Ли Маочжэнь только мечтал. А ведь не раз Перебежчик прежде ставил Чжу Вэня в затруднительное положение, не раз планы спутывал, но в то же время, служа ему, показал себя незаменимым человеком, которому, несмотря на происхождение и прошлое, доверили огромное множество тонких вопросов и тайн, к советам хитроумным прислушивались. Решил Чжу Вэнь воспользоваться выпавшим шансом, и вскоре вышло так, что выступил Перебежчик в числе его военачальников против собственного названного брата, напал на Янчжоу. Одолел в нечестном бою, священную клятву презрев.       Возненавидел с тех пор Ян Синми своего названного брата, поклялся, что собственноручно поймает, верёвками из их переплетённых волос свяжет и бросит псам на съедение.       Ещё большими привилегиями за ту победу одарил Чжу Вэнь Перебежчика и вскоре направил свой меч на Циньского князя.       И отца своего легко сокрушил Ян Чунбэнь, коварством победу заполучил!       За то поклялся князь, что, попади нечестивец к нему в руки, он сам возьмёт молот и череп его размозжит, чтобы гнилое нутро никому больше вреда не чинило, — а Ян Чунбэнь за победу приближённым советчиком Чжу Вэня стал, дела империи из полутьмы вершил. Многими и презираем, и ценим стал.       Хромоногий, криворукий и полуслепой, Перебежчик был ценен единственно своим умом и языком, и за его советы в делах люди последнее отдавали, ведь со знаниями, от него полученными, во сто крат уплаченное себе возвращали.       Всё Перебежчик заполучил — подлинно будучи карпом, поплыл против течения, водопад перепрыгнул и в дракона обратился! Золота у него столько было, что из него ночные горшки отливали, нефритом дороги мостили, шелками в его дворце пот с лошадей вытирали, выдержанным вином пруды заполняли, высокогорным чаем слуги ноги свои омывали; земли его на четвёртую часть Поднебесной раскинулись, чин стал столь высок, что он при императоре не ниц простирался, а склонённой головой ограничивался.       Одного у него никак не было — наследника, которому всё своё сказочное богатство и титулы вместе с кровными врагами передать можно.       А случилось так от того, что наложниц бывший завсегдатай борделей в свой дворец так и не привёл, всё с девками развлекался, а жена… Как попала в немилость, так и жила в ней за то, что противна Циньскому князю оказалась, что видящуюся блестящую будущность мужа разрушила. Детей в их браке не было; одни поговаривали, вторая госпожа Ян даже на сносях никогда не оказывалась, иные негромко твердили, что была она в тяжести, да только разродилась раньше срока и вдобавок таким уродцем, что глянуть страшно, а третьи баяли, что не раз она ребёнка ждала, но ни одного доносить не смогла. Шептались, что она от безнадёжности тайком ходила к старухам, которые вручали ей вытяжку из детского места младенца. То прежде в квасцовой воде проваривали, в порошок растолкли, потом в двух новых черепках с изображением уток выпаривали, через сито пропускали, в наговоренной воде для приёма разводили.       Сам Перебежчик при жизни в Янчжоу за все подобные сплетни языки отрубал, так что шептали недоброе в тёмных углах да на кухнях, но после размолвки супругов о пустоцветке говорили в полный голос и чуть ли не в её присутствии.       Пусть мало кто её воочию видел, но бродячие сказители воспели в своих балладах красоту жены Ян Чунбэня; мол, пусть лицом и не чета бессмертным красавицам, но кожа у ней, что перламутр, глаза изумрудные, волосы цветом с гребнем сандаловым сливаются, сим священным деревом благоухают. Чжу Вэнь как увидел её, начал выпрашивать у мужа, а тот и рад был от опостылевшей бабы избавиться, да не знал, какую цену назначить. Тогда и придумали: усадили его молодую жену в одних нижних одеждах на огромные торговые весы, на вторую чашу сундук из резного сандала поставили и щедро наполняли изумрудами да жемчугами, пока равновесия не добились. В песнях сложенных пели, что несчастная застыла, словно изваяние, и лишь слёзы текли у неё по щекам. Так Перебежчик продал живое сокровище за подлинное, а Чжу Вэнь поселил свою новую женщину в отдельном дворце средь камышей на берегу реки, где и навещал, доведя несчастную до того, что она послала Перебежчику униженное письмо со словами вразумления и мольбы:

«Мой доблестный и благородный муж держит в руках секиру и знамя генерал-губернатора, но не способен сохранить свою жену.

Теперь я женщина господина Чжу.

В этой жизни я больше не смогу встретиться с тобой лицом к лицу. Я живу и жду тебя лишь для того, чтобы покончить свою жизни ножом или верёвкой»

      Столь трогательные слова попали Перебежчику в самую душу. Горько расплакался он, раскаялся в содеянном прегрешении перед своей половиной, Небом дарованной, и разозлился.       Изумруды и жемчуга в голубые глубины озера выбросил, дно ими выстлал, отчего воды перламутрово-зелёными стали, выгадал удачное время, когда династия вновь на грани гибели оказалась, на любимого коня сбрую надел, в седло вскочил и в земли Цинь направился, где, на колени упав, обратился к князю, как к своему отцу, со словами неожиданными и уклончивыми: — Династия Тан вот-вот падёт из-за своеволия Чжу Вэня и слабости императора. Как ты, отец, можешь смотреть на гибель Поднебесной?       Слова лукавые эти и хитрые в благодатную почву упали. Тяжело было решение князю принять, но делать нечего. Не стал он сыну месть вершить, а вместо этого предпочёл с ним силы объединить. Собрал армию и вместе с войсками Перебежчика по Чанъани ударил и заставил императора земли столицы покинуть, с ослабленным Чжу Вэнем надолго разделившись. Утихли в тот год разгоравшиеся восстания, перестали вестись крамольные речи о смене династии.       Удалось Перебежчику жену себе вернуть — вернуть и приласкать, но близился сезон дождей, и если Циньский князь успел покинуть столицу прежде, чем дороги размыло, то вот Перебежчик, чьи земли северней лежали, не ушёл. Пришлось ему на свой страх и риск остаться в Запретном городе, осады боясь и мести и не зря: за очередное предательство и нападение на обиталище Сына Неба Чжу Вэнь объявил награду в тысячу золотых за поимку Перебежчика; при том всякого, кто осмелился бы его принять у себя и спрятать, ждало наказание с истреблением семьи в трёх коленах.       Жизнь у Перебежчика стала опасная, никому он больше доверять не мог. Земли и армию свои официально сохранял, но лишь до возвращения императора. Вдобавок к тому времени, как сухая пора настала и дороги встали, выяснилось, что жена Перебежчика беременна.       То была последняя народная песня, Перебежчику посвящённая. Завершалась она тем, как нечестивый сын и брат, муж и подданный, по обезлюдевшему запретному городу со своими ратниками последний раз проходясь, услышал от одного из них: «Императорская опала — не беда, немало нынче таких опальных. И плоды предательства пожинать вам не привыкать. Вернётесь на свои земли, княжество своё построите. Но неужели вы потерпите, чтобы такая распутница, забавлявшая другого мужчину, с вами дальнейшую судьбу делила, чтобы выблядок от чужого семени вам наследовал?»       Ян Чунбэнь не стал сгоряча язык дерзкому рубить, как любил делать, а как в тронный зал вошёл, на спинку трона Дракона взгромоздился, грязные от конского навоза сапоги на подушки поставил — заявил: — Жена моя никаких мужчин, кроме меня, не знала, а коли бы и подверглась такому унижению, головой о стену насмерть расшиблась бы. И живот её растёт от того, что она после высвобождения от меня зачала, на этих же самых подушках лёжа. Если же кто не верит, пусть вспомнит, что супруги — есть одно целое. Коли я ныне выше Сына Неба сижу, макушкой солнце подпираю, не могла жена моя семя прячущегося в щелях паука в себя принять и уж тем паче от него понести.       На вопрос же, что он скажет, коли дитя раньше срока родится, Перебежчик произнёс зло и спокойно: — Знаю, больно по нраву моей жене ночью на луну любоваться. Коли дитя до дня Осеннего равноденствия родится, не иначе как небесное светило мою любовь лучом лунного света на живот ей пролило, так и зачала она, от меня вдали находясь.       Никто тогда не рискнул ни спорить, ни на смех Перебежчика поднять, ни в его блудливую жену камень бросить.       Вот только не успела осень наступить, как исчезла бесследно распутница, а вместе с ней Перебежчик. Не слыхали больше о них на землях империи, не видали ни в одном из её уголков. Как в воду канули. Богатства, хитростью нажитые, давно расхватали, земли захватили, песни забыли; даже громкое имя поминать перестали, лишь порою прозвище презрительное в недобрых разговорах мелькало.       Оттого сейчас все те старые песни, и слухи, и байки произвели эффект взорвавшейся от брошенной искры петарды!       Все, кто знал дату рождения Шэнь Цинцю, гадали, как же именно он оказался зачат: на императорском троне или от лунного света? Ещё ничья тайна рождения так не будоражила народ, что было не удивительно с учётом количества версий и личностей главных героев пересудов, как живых, так и усопших.       Узнав от Му Цинфана о том, что о нём все вокруг говорят, Шэнь Цзю окончательно замкнулся в себе, перестал покидать пик Цинцзин и мало общался даже с теми, кто прежде был ему близок. При случае наблюдал за обращёнными к нему речами с недоумением. Иногда, большею частью внезапно, это недоумение переходило в холодный ужас, лицо его принимало выражение мертвенное и дикое; Шэнь Цзю тотчас обрывал разговор и уходил прочь. Он чах, словно цветок, чей стебель сломали, но попытались выправить и представить, будто бы ничего не было, однако листья вяли, а лепестки сохли и опадали.       Му Цинфан не представлял, что можно сделать. Он несколько раз пригласил А-Цзю к себе, но это мало помогало, ведь отныне живущая на пике Цяньцао и по вечерам бывавшая в поместье Акации Янму-эр переживала собственное тяжёлое горе.       Му Цинфан уже прочесал весь Кантон, но Ло Бинхэ не нашёл.       Он должен был сопереживать изводящейся Янму-эр, но вместо этого испытывал смутное и постыдное удовлетворение. Наконец-то вопрос, куда девать приёмыша-полудемона, перестал тревожить мысли. Наконец-то этот маленький злобный и едва терпящий его мальчишка исчез.       Янму-эр от слёз чуть не ослепла. Без него, в одиночестве, но подолгу плакала до опухшего лица и красных глаз. Она напрашивалась вместе с ним в Кантон, бегала по соседям, по кварталам, выпытывала о пропавшем ребёнке, но время было настолько неспокойное, что дети… дети пропадали повсеместно. Никто на них не смотрел, мало кто по ним скорбел.       Они возвращались с пустыми руками, молчаливые, но каждый по-своему.       На пике Цяньцао, откуда Му Цинфан не желал её отпускать, Янму-эр сразу прослыла за добронравную, пускай и староватую праведницу, с увлечением предавалась всякого рода делам, которые ей неохотно ввиду статуса поручали, знакомилась с адептами и старейшинами пика, которым её представил специально для этого вернувшийся на пик лорд Бай, улыбалась и охотно со всеми беседовала, но по ночам плакала и молилась, не находила нигде покоя и часто до самого утра металась по холодному дому, тоскливо ломая руки, или сидела, вся бледная и дрожащая, над молитвенником. День наставал, и она снова превращалась в светлоликую и добродушную невесту будущего лорда Цяньцао, долгожданному появлению которой все были рады; она снова мягко улыбалась, беседовала, гладила ластящихся к ней детей по волосам и точно бросалась навстречу всему, что могло доставить ей малейшее отвлечение от горестных воспоминаний.       При самом Му Цинфане она вела себя спокойно, бледно улыбалась, ежедневно составляла компанию за ужином, но перед тем, как направиться спать в отведённый для неё, как для незамужней женщины, на пике павильон, тихо спрашивала, не стало ли что известно? Она выслушала его честные слова о том, что Ло Бинхэ увязался за ним и случайно попал в поле зрения одного из лордов Цанцюншань и старейшины. Удар был нанесён немедля. Он не стал говорить, что печать, сдерживавшая наследие Ло Бинхэ, не позволяла ощутить в нём демоническую кровь вплоть до прямой атаки, что Ван Илян просто отмахнулся от полезшего под руку мальчишки, как от назойливой мухи, что именно от его удара печать треснула! Печать сломалась!       Сказал лишь, что вторая волна тревоги была связана именно с Ло Бинхэ и почти наверняка бывшие на месте адепты Цветочного дворца его сразу же и…       Нет.       Нет, им вряд ли отдадут тело для погребения — по правилам тело убитого демона должны были уничтожить. Лучше о том вовсе не заговаривать.       Наконец, к исходу весны, когда все цветы с плодоносящих деревьев облетели, лишившаяся всякой надежды Янму-эр попросила дать ей седмицу оплакать сына. Сказала не приходить к ней, никого не посылать, просто не трогать. Оставить в покое. Через неделю она соберёт вещи и, как планировалось, переедет из Кантона в Янчжоу, чтобы там прошлый брак признали недействительным. Может ли он прислать за вещами повозки? Нет, этого не потребуется, он отдаст артефакт, который сожмёт пространство вместе с пожитками и ничего не пострадает. Ну и замечательно. Ей лучше добираться по морю, на дорогах нынче неспокойно. Да, он купит ей место на корабле, который пойдёт напрямую от Кантона до Янчжоу. Замечательно, так даже лучше. Да-да, ровно через неделю она взойдёт на корабль, нет, сопровождать её не нужно. Встречать?.. Если это не доставит неудобств — в Янчжоу она никогда не была, город незнакомый и она не знает, куда идти. Где теперь будет жить… Как вообще сможет жить без сына.       Му Цинфан нехотя оставил её в Кантоне одну, договорившись со своим подчинённым, чтобы тот под прикрытием сопроводил его невесту до Янчжоу и всё прошло без происшествий.       Через двадцать дней стало известно, что Синь Янму без происшествий добралась до юго-восточного побережья на земли княжества У, где её встретили люди Ян Синми и в паланкине, как порядочную женщину, проводили до нового дома.       Му Цинфан думал попросить А-Цзю встретить Синь Янму, но не решился. Навестил сам на следующий день. Поместье, подаренное Лю Цингэ «к свадьбе», просторное и с обширными внутренними садами, стояло неподалёку от городских садов, и из окон на восточной стороне был виден павильон Вэньчан.       Му Цинфан тогда хотел поговорить с А-Цзю, воспользоваться случившимся переездом как поводом, но к тому дню Шэнь Цинцю стал угрюм, груб и совершенно непереносим даже для самых близких.       Видя, в каком он состоянии, остальные предпочитали не попадаться старшему адепту Цинцзин на глаза — но это отнюдь не спасало их от непредсказуемых вспышек его ярости.        Все на пике знали, что Ван Илян был склонен к вспышкам злости и недовольства, но заклинатели Цинцзин привыкли к гневу яркому, но кратковременному и понятно откуда и в связи с чем направленному, как взрыв вулкана. Сейчас же им пришлось столкнуться с совершенно непривычным явлением: гнев Шэнь Цинцю напоминал низко висящие над горным пиком грозовые тучи, молотящие по крышам домов, сбивающие листья и черепицу, подчас даже ломающие деревья! То был ливень с рокочущими грозами и нежданными молниями, в худшие свои моменты переходящий в град, в подлинный шторм! То было половодье чувств. В будущем подобная потеря самоконтроля у сильного заклинателя грозила наводнением и разрухой, сравнимой с выходом Хуанхэ из берегов, что не могло не беспокоить горных лордов.       При этом Шэнь Цинцю уверял, что ведёт себя как обычно, но это было не так. Его стремительно ухудшающееся психическое состояние напрягало, оно откровенно пугало, и, что было хуже всего, никто не представлял, чем можно помочь и стоит ли вообще рисковать.       И когда начало казаться, что гроза нависла над пиком Цинцзин навсегда, Шэнь Цинцю стал внешне вкрадчив и дружелюбен. Тучи посветлели, и наступило затишье.       Для Му Цинфана осталось загадкой, насколько болезненным для этого гордого ребёнка оказалось наступить себе на горло, но А-Цзю неожиданно усвоил один приём: с необычайной для него прежде любезностью и изысканной благожелательностью предлагал помощь своим пиковым шиди и особенно шимэй, не справляющимся с работой. Без слов, но чуть неловкими улыбками и поступками словно извинялся за своё плохое настроение, даже при случайных встречах снисходил до кивка, а подчас и приветственных слов, получая в ответ заверения в том, что у всех бывают тяжёлые жизненные моменты и вообще… А-Цзю покорно соглашался.       Он вновь начал водить знакомство с иными заклинателями в школе и за её пределами, к макушке лета возобновил общение с фронтовыми знакомыми, подолгу болтал с ними в свободное от работы время, соглашался на встречи в чайных и винных лавках, где собиралась интеллектуальная элита Поднебесной, рассказывал всякие истории, вызывая собеседников на откровенность, чем вернул тёплое к себе отношение со стороны очень многих. Заставил всех принять свою прежнюю холодность и грубость за итог усталости и некоторых личных проблем, о которых с неловкой улыбкой умалчивал.       Все всё без лишних слов понимали. Скрывали любопытные взгляды.       Новая история его прошлого и семьи разительно отличалась от прежней, разумеется интересной и неоднозначной, но даже вполовину не столь же скандальной.       И если прежнюю официальную версию никто подтвердить не мог, то сейчас, спустя время, нашлись свидетели событий тех давних лет. Те, кто лично знал Перебежчика с женой — особенно много таких людей жило в Янчжоу, где, как оказалось, все уже словно бы давным-давно знали о том, кем является спаситель их княжества. Не хватало лишь официального признания родства со стороны двух князей юго-востока и северо-запада — но оттого всеобщее любопытство лишь подогревалось и сплетники до середины ночи перемывали истории прошлого за чаркой вина.       Шло время, и с каждым новым днём поведение А-Цзю представляло собой всё больший ряд несообразностей; после периода меланхолии и неконтролируемой злобы, сменившихся добродушием и участием в жизни общества, он впал в пограничное состояние: самое для него типичное. И в глазах Му Цинфана подобное равновесие чаши весов предшествовало их грядущему перекосу в противоположную сторону.       Всё потому, что в глазах тех, кто не знал подноготную и видел Шэнь Цинцю лишь на людях, он казался нормальным.       Абсолютно, даже слишком, чересчур уж нормальным. В то время к нему не за что было придраться: он великолепно исполнял свои обязанности старшего адепта, не отдалялся от своих собратьев по школе и от боевых товарищей, наоборот необычайно сблизившись с ними, не посещал бордели или иные сомнительные заведения, пускай и проводил время в чайных, и был образцово-показательным заклинателем.       Его обличье кричало: «У меня всё замечательно!»       Вот только Му Цинфан не мог обмануться, надеясь лишь на то, что мир не подбросит новых проблем, но и без них вскоре начался какой-то кошмар. Чаши весов начали клониться в иную сторону, и Шэнь Цзю принялся флиртовать.       Флиртовать именно что с мужчинами, причём отчаянно и рискованно, едва заметными намёками с недомолвками, но такими взглядами снизу вверх, такими улыбками из-за края веера, что самые невинные выражения принимали двусмысленный оттенок.       Му Цинфан искренне боялся, что вот-вот, вот-вот! Он перейдёт черту, не удержится на тонкой грани излишне вольного комментария и угодит в чью-то кровать, но Шэнь Цзю словно намеренно на той грани топтался, уже переступал было одной ногой!.. И, внезапно разворачиваясь, уходил без каких-либо пояснений и шанса на продолжение.       Вспоминая старые фронтовые слухи, якобы Шэнь Цзю совращает невинных девиц, Му Цинфан сегодня хотел смеяться! Да ни один человек, бывший в своём уме, не подумал бы о подобном, зато немало людей думали об обратной стороне вопроса: насколько всё же реально завлечь милого, но непокорного юношу в свои объятия? Лишь неотступная аура отчуждённости и возвышенности вкупе с сомнительным прошлым и туманным будущим делала образ Шэнь Цинцю недосягаемым не только для простых смертных, но и для товарищей по избранному пути.       Му Цинфан не верил во внезапную страстность. Скорее в то, что кризис в жизни и расшатанное состояние психики толкали Шэнь Цзю на подобные шаги, не просто ему не свойственные, но, наоборот, болезненные. Казалось, он прощупывает не пределы чужого терпения и наглости, а собственного болевого порога. Болевого порога психики.       И не только своей: Лю Цингэ ревновал.       Это было видно невооружённым взглядом — бедолагу нещадно корёжило каждый раз, когда в его поле зрения попадал шисюн Шэнь, напропалую кокетничающий в компании очередных воздыхателей. Он гонял всех прочь с ревностью смирившегося мужа-рогоносца, который слишком любит жену-блудницу, чтобы подать на развод или прибить вертихвостку.

***

      Лю Цингэ думал, что худшим из всех экстравагантных вариантов поведения Шэнь Цзю за последние месяцы было заигрывание с каждым представителем мужского пола в радиусе видимости?       Забудьте. Он ошибался.       И он был готов поклясться Небесами, что смирился бы с чужим кокетством, если бы не знал, что его собственные попытки поговорить с Шэнь Цзю наедине и выпытать причину подобного поведения кончатся тем, что Шэнь Цзю внезапно прекратит общение вообще со всеми, замкнётся в себе и начнёт работать в совершенно убийственном темпе.       Вот только на его прежнюю нечеловеческую работоспособность то не походило. Всё шло… ломано. Болезненно. На надрыве.       Шэнь Цзю то сидел за бумагами без сна сутками напролёт, то засыпал на полдня в любое время и в любом месте, ел мало и из-под палки, на занятиях детям доставалось почём зря. Казалось, он намеренно пытается довести себя до состояния изнеможения. Когда старейшины пика Цинцзин в отсутствие лорда Вана попросили своего старшего адепта перераспределить свою нагрузку, он это сделал и начал постоянно бывать на заданиях, с которых возвращался переломанным в стольких местах, что лечащий его Му Цинфан едва не плакал от отчаяния. Больше всего старший адепт Цяньцао, по его словам, боялся рецидива у своего хронического пациента — как сердечного приступа, так и перенакопления ци в золотом ядре. И Лю Цингэ, слушая подобные предположения, сам вызвался помочь исполнить мечту Му Цинфана и запереть Шэнь Цзю на Цяньцао.       Вот только, когда им удалось реализовать первую половину плана, возникли проблемы со второй: вернувшийся с очередной одиночной ночной охоты с переломами рёбер Шэнь Цзю проснулся слишком рано и сейчас едва стоял на ногах, опираясь плечом о косяк. Красные пятна на щеках, лихорадочный блеск в глазах и растрескавшиеся губы никак не говорили в пользу того, что он пошёл на поправку. Переломы его зарасти так быстро не могли. Нахмурившийся Лю Цингэ коротко спросил: — Ты куда? — Не твоё дело, — просипел Шэнь Цинцю и, держась за рёбра, похромал к дверям.       Лю Цингэ шарахнул сапогом по косяку напротив, перекрывая проём. Пылающий взгляд, которым его наградили, не напугал — лишь разозлил. Хотелось орать во всю глотку, как он не орал после убийства отца, но впервые в жизни Лю Цингэ осознавал полнейшую бесполезность желаемого. Даже до его отца было больше шансов докричаться. Даже до него. Но просто…       Хватит.       Хватит уже!!!       Прекрати изводить себя! Прекрати изводить его! Всех!       Рывок, — и этот самоубийца был взвален на плечо! Плохая идея. Отвратительная! Потому что рёбрам наверняка досталось ещё больше, но гуй! Лю Цингэ уже сам себя не контролировал. На миг замерший от шока Шэнь Цинцю вскрикнул, засипел и сам, срывая больное горло, заорал шёпотом, как умел только он: — Пусти! Варвар!!!       От этого Лю Цингэ разозлился пуще прежнего! Пустить? Куда, спрашивается?! Зачем? Чтобы ты себя угробил?! И так здоровья нет, так ты ещё и больным не пойми куда рвёшься!       А Шэнь Цзю молотил сапогами по животу, бил то кулаками, то ладонями по спине, но без направленного удара ци его побои максимум синяки могли оставить. И самого культиватора инь это доводило до ещё пущей ярости! — Не смей решать за меня! — Да никто за тебя не решает!!! — не выдержал Лю Цингэ, и плевать ему было, что Шэнь Цзю его не слышит! — Что ещё делать прикажешь, если ты сам о себе побеспокоиться не в состоянии?!       Пинком Лю Цингэ распахнул дверь в вернувшуюся к хозяину спальню, пока Шэнь Цзю извивался на его плече, так и норовя выскользнуть и рвануть на верную гибель!       И выскользнул-таки!       Рухнул с плеча! С грохотом и криком упал головой прямо на книги — стопки развалились, поехали, шкаф качнулся и книги повалились ещё и из него! Лю Цингэ зажмурил глаза, только Шэнь Цзю закрыть собой успел! Острые уголки больнюче били по всему, куда прилетали! По спине! Позвонкам! Макушке! Когда он снова увидел окружающее, был уверен, что Шэнь Цзю окажется поглощён приступом злобы, но нет: содрогающееся от крупной дрожи, если не в судорогах, тело так и норовило под ним сжаться в комок. По раскрасневшемуся лицу текли струйки пота, словно в комнате было невероятно жарко. Расфокусированный взгляд, с которым на него смотрели снизу вверх, из-за завесы растрёпанных волосьев, совсем не внушал доверия.       Опустившийся на корточки напротив Лю Цингэ попытался начать с мягкого вразумления: — Тебе нужно отдохнуть. — Я сам… Знаю, что мне нужно, — прохрипел Шэнь Цинцю, до чьего воспалённого горячкой сознания не доходили никакие доводы разума: — Ты убиться хочешь? — начав раздражаться вновь, Лю Цингэ окончательно потерял самоконтроль от слов: — Моя жизнь, — нервно облизал Шэнь Цзю сухие губы, взгляду его никак не возвращалась осознанность. — Она мне принадлежит. Я сам себе принадлежу. Захочу — убьюсь. Кто мне помешает? Кто надо мной хозяин?       Ну уж нет! Нет!!!       Толкнув Лю Цингэ в грудь, этот самоубийца вскочил на ноги!       Перед глазами всё плыло от злости, видят Небеса!..       Его. Вынудили.       Удар по шее пришёлся быстро и точно, так что Шэнь Цинцю только успел дёрнуться и начал оседать на пол.       Не позволив этому произойти и без труда подняв на руки этого фанатика, весь вес которого составляла одежда, пышущий злостью Лю Цингэ прошёл по книгам в сторону кровати, носком сапога откинул застеленной одеяло в сторону и постарался не бросить, а положить своё горе на постель. Рывком стянул сапоги за голенища, поставил их рядом, а затем легко вынул шпильку из причёски и снял гуань. По чужой шее текло.       Чтоб тебя!!!       Вздёрнув горячего, как печка, Шэнь Цзю за ворот, Лю Цингэ едва не вытряхнул его из одежды!       Рыча от злости, он распаковывал бессознательную тушку из бесчисленных слоёв зелёных одежд, точно срывал капустные листы с кочана! Гуй, да он когда-нибудь доберётся до кочерыжки?! Пока его раздеваешь, одышка начнётся!       Лю Цингэ невыносимо казалось, что вот сейчас спадёт последний нижний слой, а под ним — опа!       Пусто!       Это как брачный подарок паука: чтобы не быть сожранным партнёршей в процессе, тот приносит ей не просто вкусную муху, но муху замотанную в паутину! Чтоб отвлечь от консумации, так сказать. Но некоторые хитровыделанные пауки идут ещё дальше — они просто сматывают клубок паутины, без мухи, и дарят партнёршами, мол, на! От всего сердца!       И пока простофиля разматывает обёртку, надеясь добраться до сладкого, паук уже хоп-хоп!       Дело сделал!       Вот и Лю Цингэ казалось, что, пока он пытается спасти этого дурня, тот уже хоп-хоп — поимеет его морально, выпьет всю ци и свалит в закат.       И всё же, чудо-чудное! Самого Шэнь Цзю под бесчисленным слоем одежд Лю Цингэ всё же отрыл, пусть это и было сложно, почти невозможно. Длинные ресницы чуть дрожали. Угольно-чёрные у основания, на солнце они выгорели и постепенно меняли свой цвет на спелый каштан, а у самых кончиков и вовсе казались стеклянными.       Бледно-покрасневшие края век и усталые темнеющие синяки под впавшими глазами вызывали желание взвыть от осознания беспомощности. Вот что с ним делать?!       Чувствуя, что чужая нательная рубашка насквозь мокрая, Лю Цингэ отошёл к единственному платяному шкафу и, мысленно извинившись перед его владельцем за вторжение в личное пространство, открыл дверцы. Без труда найдя свежую рубашку, он вернулся и быстро переодел температурящего больного, чтобы уложить его и укрыть одеялом по шею.       Вскоре вернулся Му Цинфан.       Приподняв голову и нажав на щёки продолжающего спать Шэнь Цзю, целитель разжал ему челюсти и аккуратно влил в рот лекарство с примесью мощного снотворного, прерываясь каждый раз, когда больной закашливался. Отставив опустевшую пиалу и промокнув чужие растрескавшиеся от жара губы, он оглядел разрушенную комнату, явно не зная, поблагодарить или отругать хмуро стоящего рядом Лю Цингэ, а тот спросил в порядке важности: — Когда Шэнь Цинцю поправится, когда очнётся и кто вместо него будет решать дела? — Дела решит лорд Ван, — отрубил Му Цинфан. — Он всю эту кашу заварил, пусть он её и расхлёбывает.       Спорить было бессмысленно: Лю Цингэ не знал причины, но и так всегда натянутые отношения между лордом Цинцзин и старшим адептом Цяньцао теперь стали просто отвратительнейшими. Они больше даже не здоровались друг с другом, несмотря на то, что Глава школы уже поднимал этот вопрос на собрании и требовал хотя бы внешнего соблюдения благопристойности. Это уже даже был не вопрос личных неприязненных взаимоотношений, между пиками Цинцзин и Цяньцао вновь начал тлеть раздор — от прямого возгорания сдерживало только то, что отношения между старшими адептами вновь заметно улучшились и теперь, кажется, надолго. Это дарило адептам надежду на то, что при смене власти затяжной конфликт окончательно потухнет, но это же и било по репутации Шэнь Цинцю. Как это, он не поддерживает точку зрения своего лорда во внутришкольной политике? Вкупе с переменчивостью в его поведении и с тем, что тайна его происхождения стала явной, пусть пока и не во всём её катастрофическом объёме, положение Шэнь Цинцю в школе стало ещё более неоднозначным.       Будучи свидетелем поисков Шэнь Цзю своей семейной истории и зная, что его мать происходила из клана Ли, зная, что она с рождения оказалась помолвлена с Чжу Вэнем, Лю Цингэ был одним из тех единиц, кто если не знал, то предполагал правду: причину опалы Перебежчика и его жены со стороны Циньского князя — а в действительности родной дочери и того, кто её в малолетстве выкрал; причину «предательства» Перебежчиком приёмного отца и его возвращения к фамилии Ян. Вот только явно поздно. Или не по доброй воле.       Уголовные установления Тан ясно гласят: всякий раз, когда в брак вступают однофамильцы, оба наказываются каторгой, то бишь временным порабощением. Наказание наступает, даже если фамильные иероглифы пишутся различно, но читаются одинаково, — поскольку по звучанию они не отличаются, разве можно считать, что люди с такими фамилиями могут сочетаться браком?       Если фамилия будущей жены или наложницы неизвестна, тогда перед свадьбой гадают и выясняют её по тысячелистнику или черепашьему панцирю, чтобы с самого начала предостеречься от совпадения фамилий: припоминая, как именно строился брак родителей Шэнь Цзю, и уже сложив некоторое мнение о его отце, Лю Цингэ искренне сомневался, что такой человек утруждал себя гаданиями хотя бы ради приличий. Кто же мог знать, что в будущем его жена окажется полнородной сестрой?       Резкая реакция Циньского князя не удивительна. Родственная связь ближе трёх колен приравнивается к развратным сношениям — одному из десяти наиболее предосудительных зол. Подобные безобразные преступления сводят на нет морализующее влияние и разрушают упорядоченность.        Лю Цингэ мучительно догадывался о том, что Чжу Вэню явно стало обо всём этом известно и в ход пошёл шантаж под прикрытием покровительства. Скорее всего, маму Шэнь Цзю не продали на торговой площади, как ходили слухи, а взяли в заложницы, и сам Перебежчик тысячу раз пожалел о своей неуёмной жадности, над которой враги потешались. Если это действительно так, становится не удивительно, почему князь Цинь не стал мстить Перебежчику за своё предательство, а, когда тот под прикрытием спасения династии взмолился о спасении своей жены, сам пошёл в наступление. Дочь всё-таки… Давно утраченная, но единственная оставшаяся в живых. К тому же единственный ребёнок от любимой женщины.       Что намного хуже: какова вероятность того, что обо всём этом не знает Глава Цветочного дворца? Что никому не расскажет?       Сгорбленно сидя возле постели больного, Лю Цингэ так и эдак крутил в голове мысли, что можно сделать и как не допустить обнародования столь постыдных деталей. И ничего путного в его бестолковую голову не приходило.       Решив не сидеть без дела, он аккуратно, стараясь не шуметь, вернул шкаф на место к стене и начал без особого порядка расставлять в нём книги, просто чтобы они не валялись кучей на полу. Вот только, упав неудачно и перегнувшись в страницах, одна из книг не устояла на полке и вновь со шлепком упала на пол. Вот прям пластом! Гулко! Громко!       Уже уверившись в то, что Шэнь Цинцю наверняка проснулся, Лю Цингэ резко повернул голову на него, ловля себя на тут же пронёсшейся мысли: а как он мог собственно проснуться, в том плане!.. И правда: Шэнь Цинцю продолжал спать точно ничего, вернее, и впрямь ничего не услышав. О чём он вообще думает? Нужно самому спать больше.       Оставшиеся книги словно очнувшийся от забытья Лю Цингэ уже бодрей и уверенней ставил на полки. Перед самым отбоем он услышал вдали знакомый тяжёлый крадущийся шаг — эту походку массивного хищника на мягких лапах он мог узнать из тысячи. Вышел навстречу — ступающий по коридору Ван Илян выглядел как обычно и, даже не дойдя до него, без долгих предисловий спросил: — Где Шэнь Цинцю? — на что Лю Цингэ ёмко ответил: — Отдыхает у себя. — На том свете отдохнёт, — отмахнулся Ван Илян, как от совершеннейше бессмысленного и даже зловредного времяпрепровождения, и направился к двери в спальню, чтобы поднять своего старшего адепта, но не преуспел в том.       На его пути встал Лю Цингэ. — Не нужно его будить, — ровно, твёрдо и негромко произнёс он. — У Шэнь Цзю переутомление, а недавние травмы ещё не зажили. — Шичжи Лю, ваша забота похвальна, но вмешательство излишне, — не оценил его порыв Ван Илян и сделал шаг в сторону, чтобы войти в комнату. Лю Цингэ повторил за ним, и вновь они встали нос к носу.       Осознав, что пропускать он никого не намерен, Ван Илян почти незаметно улыбнулся и сложил руки на груди. Лишь с этим жестом к невольно сглотнувшему Лю Цингэ пришло осознание: как хорошо, что Ван-шибо воспринял его поведение за забавную для себя игру, а не за жест неповиновения.       В конце концов, из всех живущих в Срединном царстве меньше всего на свете Лю Цингэ желал бы враждовать Ван Иляном. Однако и отступать был не намерен. Ван-шибо же, видя его настойчивость, попытался найти слова вразумления: — У Шэнь Цинцю достаточно забот, чтобы отложить отдых на иное время. Так что направьте свою энергию в иное русло. — День закончился, уже пробило время отбоя, — напомнил Лю Цингэ и, видя зарождающееся недовольство в чужом взгляде, более учтиво добавил: — Ему нужен отдых. Сегодня. Сейчас. — Неужели? — Шиди Лю прав.       По коридору спешно шёл Му Цинфан. Ещё не дойдя до них, он издалека похолодевшим тоном непривычно сухо и жёстко продолжил с расстановкой, видя слегка сведённые на переносице брови Ван Иляна: — Шэнь Цинцю в ближайшие дни будет отстранён от работы, и никаких иных вариантов нет, — в ответ на что раздалось столь же недоброжелательное: — Старейшина Му, если бы ветер был мягок, а небо — ясно, если бы в Поднебесной царил мир, а народ наслаждался благоденствием, ничто не помешало бы Шэнь Цзю оставаться ребёнком и прятаться под одеялом до конца своих дней. Однако со стороны столицы дует зимний ветер, веет смертью, и как бы Шэнь Цзю ни хватался за ваш подол, ему придётся заняться насущными делами, — на что Му Цинфан неожиданно рявкнул: — Да пусть хоть огнём столица горит! Пусть хоть весь мир в Бездну провалится!       Часто и жадно дыша, тараща глаза, он ткнул в даже не шелохнувшегося Ван Иляна пальцем. — Вы видели его состояние? Его общее состояние! Видели?! Вы осознаёте, что сейчас во главе угла стоит вопрос не о том, чтобы поставить его на ноги, а о том, чтобы не дать ему самому шагнуть обеими ногами в могилу!!! Он же не в себе! Вы помните, к чему привели все его предыдущие геройства? Нет?! Я напомню! — Не стоит. — Извольте! — взмахнул рукой Му Цинфан и встал наконец рядом. Выглядел он откровенно зло. — Шэнь Цинцю останется в своей постели, как минимум пока не излечит травмы с последней вылазки. И это должно было быть вашей инициативой. Именно вы ответственны за Шэнь Цинцю, вы его Небо, его наставник и духовный отец, и вы не посмеете, как прежде, закрывать глаза на его состояние. — Старейшина Му, никто не собирается гнать вашего подопечного на передовую, — легко ответил Ван-шибо. На фоне почти истеричного поведения Му Цинфана он казался образцом рассудительности и самоконтроля. — Я лишь хотел сообщить ему о том, что выпало из поля нашего внимания.       И прежде, чем упёршийся рогом Му Цинфан вставил слово, добавил: — И нет, я не собираюсь ждать до завтра, потому что завтра Шэнь Цинцю уже может оказаться где угодно, а у меня нет ни малейшего желания искать его потом с собаками по всей Поднебесной.       Лю Цингэ решил умолчать о том, что догадка не лишена правдивости. — И что же это за срочная новость, о которой вам стало известно столь внезапно и ради чего требуется немедля поднимать больного с постели? — язвительно спросил Му Цинфан тоном на его привычный, умиротворённый, добродушно-равнодушный совершенно не похожим. — Вы о церемонии в Запретном городе? — внезапно догадался Лю Цингэ и по взгляду Ван Иляна понял, что попал в точку.       Неужели об этом лишь сейчас узнали?!       Его и самого не было на том давнишнем собрании горных лордов, когда сообщили это известие — оно пришлось на день Двойной пятёрки и в Янчжоу отмечали как национальный праздник, так и его девятнадцатилетие. Впрочем, на том собрании не было очень многих: никого с Цинцзин, Цяньцао и Сяньшу, не присутствовали старшие адепты Аньдин и Цзуйсянь. Учитель уже после возвращения Лю Цингэ с празднеств пересказал ему всё и добавил, что вряд ли ради этой новости горных лордов соберут внесрочно: в конце концов, лорду Баю и Му Цинфану обо всём рассказать должен был старший адепт Цзуйсянь, старшим адептам — их горные лорды, а Ван Илян и Саният Илэ обычно и так узнавали обо всём первыми в школе, но на сей раз всё внезапно оказалось иначе. — Это касается в том числе и вас, старейшина Му, — вновь взглянул Ван Илян на Лю Цингэ, следом переведя взгляд на пышущего злостью Му Цинфана, — как и вашего лорда, можете ему передать при случае, что скоро в Запретном городе действительно состоится приём. — У императорской семьи праздник? — удивился несколько успокоившийся Му Цинфан, который вовсе не следил за политической повесткой и всё последнее время был занят исключительно семейными делами. Если ему и доложили о приёме, он явно это уже позабыл. В своём же предположении он оказался близок к правде: — Прибыли наконец дары из чужеземных стран в честь восхождения на престол нового императора. Школа Цанцюншань уже направляла свои дары, но официально они будут представлены именно на этом приёме. С нашей стороны приглашены все горные лорды и старшие адепты. В целом будет присутствовать вся верхушка чиновничьего, заклинательского и религиозного обществ, пригласили даже князей Цинь и Янчжоу. К сожалению, ввиду известных нам обоим обстоятельств, я узнал об этом событии лишь сегодня, — с неясными нотками в голосе добавил Ван-шибо.       Лю Цингэ привычно молча размышлял. Ван-шибо с середины весны правда редко можно было видеть за пределами Бамбуковой хижины. Минъянь говорила, был период, пришедшийся на возвращение Шэнь Цинцю в школу, когда её Учитель вовсе не выходил из дома и никого у себя не принимал. Старейшины пика официально сообщили, что причина заключается в уединённых медитациях, которым решил предаться лорд Ван, однако его полномочия даже временно на Шэнь Цинцю не возлагались и некоторые собрания лордов он посещал. Поэтому в целом Лю Цингэ нынешняя реакция Ван-шишу была более чем понятна: о торжестве стало известно уже больше месяца назад. Поистине, если бы хоть кто-то узнал, что лорд Ван настолько утратил контроль над ситуацией, это стало бы ощутимым ударом по его репутации и поводом для поиска причины. Лю Цингэ и сам не отказался бы узнать, в чём же дело? — Когда всё это состоится? — уже своим беспристрастным тоном уточнил Му Цинфан, и ответ его явно потряс: — Через каких-то семь дней.

~*/*/*/*/*~

О проблемах с переводом замолвите слово

или

что же случилось с женой Перебежчика?

      Люблю я первоисточники.       Им одним доверяю, максимум обращаясь к монографиям известных китаеведов и профессоров, но беда китайских исторических книг в том, что далеко не все они переведены на русский. Откровенно говоря, очень мало переведено. И ещё меньше находится в открытом доступе — опыт стояния в очереди в Российскую национальную библиотеку, чтобы прочитать единственный в России экземпляр перевода некоторых книг у меня есть.       А проблема БР в том, что период падания империи Тан и Пяти династий не очень популярен и мало изучен. Книги современников той эпохи на русский не переведены вовсе.       И вот, спустя месяцы поисков, я с грехом пополам нашла в китайском оригинале «Историю Пяти династий» и «Новую историю Пяти династий» — официально признанные первоисточники национальной истории Китая, — где как раз-таки содержатся жизнеописания Ян Синми, Ян Чунбэня, Ли Маочжэня и Чжу Вэня — в общем, всех родственничков Шэнь Цзю и ещё одной собаки.       И вот, дошла я до истории его родителей.       Напомню, существует две официальные историографии!       И два варианта письма, которые писала жена Ян Чунбэня после того, как попала в заложницы к Чжу Вэню. Разница между письмами в паре иероглифов, и они особенной погоды не делают — тучи нагоняет кое-что другое.       Для наглядности привожу наиболее полный вариант перевода писем:

Мой муж (благородный герой/настоящий мужчина) показывает знамя и топор (копьё/секиру) военного губернатора, но не может защитить (заступиться за) свою жену.

Теперь я стала женщиной (женой!!!) господина Чжу.

Мне слишком стыдно встретиться с вами в этой жизни, и я готова либо к ножу, либо к верёвке [то есть она угрожала покончить жизнь самоубийством одним из этих способов].

      А теперь представьте меня, сидящую над двумя китайскими(!) оригиналами(!!!) письма жены Ян Чунбэня и обложившуюся пятью словарями: с древне-китайского на современный китайский, с упрощённого китайского на русский и как с традиционного, так и с упрощённого китайского на русский (профессиональный научно-терминологический словарь, в котором ещё пару страниц тебе будут пояснять, почему это переводится именно так, что означает то или иное устойчивое словосочетание и что под ним подразумевается), а ещё с китайского на английский и с английского на русский (потому что одна из книг имела перевод хотя бы на английский).       И вот я сидела, пыхтела и пыталась понять: хрен с ним, стебалась ли жена Ян Чунбэня над ним, называя благородным героем или настоящим мужчиной, при этом укоряя за всё пережитое ею унижение, вообще не важно, топором Ян Чунбэнь владел, копьём или секирой, но в данном контексте иероглиф 婦 (fù) читается как «жена» или как «женщина»?!       Это принципиальная разница!!!       Её, бедолагу, изнасиловали или взяли в жёны?! И это как бы логичный вопрос, потому что исторически могло случиться и так, и так! Оба варианта были в ходу, когда захватывали в плен жену поверженного врага. Под женой историк мог подразумевать младшую жену! А значит, предыдущий брак аннулировался! Всё! Капут!       Вариант с изнасилованием ничуть не лучше, ведь это страшнейший позор и повод совершить самоубийство, о чём несчастная и пишет.       А в одной из версий письма в конце предложения в довесок стоит модальная частица древнекитайского и старого литературного языка, ныне вышедшая из употребления, а потому отсутствующая в современной китайской версии, но, между прочим, подчёркивающая завершённость действия или становление качества. Эдакая жирная точка, красная тряпка для быка.       И я даже могу понять, почему исторический Ян Чунбэнь, прочитав это письмо и не разобравшись, кем там по итогу стала его красавица-жена, сначала расплакался, а потом пошёл войной на Чжу Вэня и разгромил столицу к чертям собачьим. Да, согласно летописям, он сделал это на пару со своим охереть каким пробивным папашей.       На самом деле, «дед Шэнь Цзю» такие дела вытворял, что может с Ван Иляном посоперничать, а он, между прочим, реальная историческая личность! И его собственный приёмный отец, тоже приближённый к монарху, был той ещё звездой — чего стоило только то, что он во время своей казни учил неопытного палача вязать правильный узел для удушения. В общем, семейка была со знатным прибабахом и сплошь состояла из приёмных отцов и сыновей, каждый из которых неоднократно менял фамильный знак, что для Китая максимально нетипично. Концов родословной там днём с огнём не сыскать, просто идеальная почва для сплетен современников — но это уже совсем другая история :)