Беззвучный режим

      Время до императорского торжества пролетело незаметно. Горные лорды Цанцюншань вместе со своими старшими адептами, наравне с Главой Цветочного дворца и его единственной дочерью, тремя настоятелями храма Чжаохуа и настоятелем вершины Тяньи были приглашены на пир в честь воцарения императора. В приглашении значилось, что помимо них будут присутствовать главы прочих немногочисленных оставшихся заклинательских школ, некоторые самые известные бессмертные мастера, послы нескольких государств, князья Цинь и Янчжоу, генерал-губернаторы провинций, особо отличившиеся в ходе войны генералы и представленные к наградам герои, чиновники, что имели ранг выше третьего и были вхожи во дворец, а вместе с ними представители крупнейшей аристократии, древнейших родов, все с жёнами и наследниками!..       В общем, пенки со сливок общества.       Уже не раз бывавший на подобных приёмах Лю Цингэ в долгих сборах не видел смысла. Узнал, что запланировано, и за пару дней до торжества на всякий случай уточнил у Учителя: — Одежда свободная?       Оказалось, что да. Больше ничего знать не нужно было.       В день торжества, когда вся школа стояла на ушах, Лю Цингэ достал из тумбы одно из немногих своих свободных одеяний. Однотонное ханьфу из плотного белого атласа, широкий пояс из чёрной кожи. Со времён сватовства к Ся Фэй остался преподнесённый ею в дар ханьфу, который она не приняла обратно: сказала, может, брак они и не заключат, но остаться друзьями им это не помешает. Пусть подарок станет в том первым шагом.       Ханьфу тот был необычно окрашен: чёрный на плечах, словно тушь, что потекла вниз и до кипенно-белого подола не добралась, обратившись из струй — чёрными иероглифами с цитатами о девяти талантах полководца из «Книги сердца» Чжугэ Ляна в травяном стиле. Ни золота, ни ярких красок, ни самоцветов и жемчугов. Лю Цингэ нравилось.       Думая надеть сверху что-то однотонное, Лю Цингэ живо представил, что ему предстоит выслушивать весь вечер за своей спиной. Руки сами потянулись к привезённому из дома сундуку — перед глазами возник насыщенно-синий, расшитый серебром дасюшэн с укороченными по локти широкими рукавами с меховой оторочкой. Рывком надев его, Лю Цингэ взглянул в зеркало за спиной: там, вокруг крупного и круглого символа клана Лю, скалящийся тигр бился с драконом, чьё гибкое и мощное туловище волнами изгибалось, то со спины переходя на грудь, то ускользая на бок сквозь пятицветные облака. Пусть давятся всеми теми репликами, которые хотели бросить ему в спину.       Не способный сдержать рвущуюся улыбку Лю Цингэ вышел из комнаты и направился к собирающейся А-Ци. — Ты будешь нести возмездие во имя луны, — услышал он из-за её дверей голос Шэнь Цзю, которого А-Ци упросила помочь с причёской.       Оба они ещё одеты не были и расположились напротив зеркала. Вошедший в комнату и прислонившийся к косяку Лю Цингэ некоторое время молча наблюдал за получающимся результатом с пониманием, что сооружённая причёска выходит…       Странной.       Очень.       Более того — она была вызывающей, поскольку представляла собой два тугих круглых пучка на макушке, из которых спускалось по пышному локону, завитому на самом конце. А-Ци была совершеннолетней и носить подобные детские пучки-рожки уже не могла, но её этот факт ничуть не смущал — довольная физиономия была тому подтверждением. С учётом как раз начавшей появляться груди, по поводу отсутствия которой А-Ци прежде комплексовала, несмотря на то, что мода на пышногрудых девиц стремительно уходила в прошлое, она была похожа на… Лю Цингэ не знал, как это назвать.       На взрослую девушку, переодевшуюся ребёнком. Это многим могло показаться зазорным. — Цингэ, скажи, красиво вышло? — как раз пристала к нему А-Ци, повернувшаяся и закрутившая головой, вынуждая мельком взглянуть и без особо энтузиазма ответить: — Я в этом ничего не понимаю, ты же знаешь. — Ну нормально хоть? — упростила задачу малость разочаровавшаяся А-Ци. — Нормально, — подтвердил Лю Цингэ, не желая расстраивать подругу своими мыслями касательно уместности подобной причёски. — Не страшно? — Не страшно, — вновь подтвердил он, но эту реплику уже увидел Шэнь Цзю.       Повернувшись, тот непонимающе уточнил: — В смысле «не страшно»? Это я заплетал, и всё, что ты можешь сказать, это «не страшно»? — Волшебно, — тут же нашёлся переставший глазеть в окно Лю Цингэ. Понимая, что не достиг цели с первого выстрела, добавил: — Чарующе. Удивительно. Неповторимо.       Прилагательные стремительно подходили к концу. — Красиво, — воспользовался он первым вариантом ныне едва сдерживающей усмешечку А-Ци. — Мощно. — Не принимается, — отринул последний вариант Шэнь Цзю. — Очень красиво. — Не упрощай себе задачу, — пресёк эту его попытку Шэнь Цзю, требуя продолжения. — У меня слов нет, — честно признался Лю Цингэ, когда услышал голос А-Ци, на которую Шэнь Цзю как раз не смотрел: — Оригинально. — Оригинально, — повторил он как попугай. — Современно. — Современно, — вновь воспользовался он подсказкой, благо на этом Шэнь Цзю хватило и он со словами: — Ты не так безнадёжен, как я полагал. А теперь я пошёл переодеваться, скоро уже общий сбор, — вышел за дверь. — Красавчик, — похвалила Лю Цингэ оставшаяся на своём месте А-Ци. — И почему ты не демонстрировал свой талант мне? — Это ведь Шэнь Цзю заплетал, — назвал Лю Цингэ единственную причину, побудившую его к подобной словоохотливости и неприкрытой лести. — Но причёска и правда… оригинальна, — подтвердил он. — Не то слово, — подмигнула отражению в зеркале А-Ци и, видя, как Лю Цингэ провожает Шэнь Цзю долгим взглядом, томным голосом начала: — Не иначе как подобен светлячку шисюн Шэнь для тебя, ибо взгляд приковывает исключительно его за-а-а! — А-Ци взвизгнула! Подскочила!       Лю Цингэ, схвативший её за бока и щекотящий со всех сил, приговаривал: — Могла бы и не комментировать лишний раз!       И, не давая извивающейся ужом поганке вздохнуть, продолжал творить жестокую месть! Светлячок, ага! Столик ходил ходуном, тоненько дребезжали флакончики со шкатулочками! Чуть не навернувшаяся со стула А-Ци закричала чайкой, что аж голову запрокинула! — Дева Ци! — раздался выкрик из родительской комнаты, отчего А-Ци захлопнула рот ладонью, круглыми глазищами таращась на замершего Лю Цингэ. — Где твои манеры?! Только вздумай так на приёме смеяться!       Продолжающая часто и весело всхлипывать А-Ци ударила Лю Цингэ по рукам под его комментарий: «Какой же у тебя очаровательный смех», — вытерла выступившие слёзы и поправила одёжку. Дыхание всё никак у неё не могло выровняться, и лицо оставалось красным, но, закривлявшись перед зеркалом, дышащая через рот А-Ци тихим шёпотом приговаривала: — «Где твои манеры, где твои манеры»? Да светлячку в задницу эти манеры! И смех у меня нормальный, — заявила она на сей раз посмеивающемуся Лю Цингэ и, показав ему язык, забормотала: — Как же Шэнь Цинцю говорил, луна, луне, для луны, а! Я несу возмездие во имя луны! — выкрикнула она ту странную фразу и вылетела за дверь со словами: — Ма-ам, что там с моей юбкой? Её удалось в порядок привести, или мне запасную надевать?       Закативший глаза Лю Цингэ вышел следом из опустевшей комнаты и наткнулся на недовольного Учителя: — Ты ещё не собрана? — принялся он подгонять дочку. Та, скривив мордочку, заскочила в родительскую спальню, чтобы выпытать у матери, что же там с её юбкой, на которую умудрилась посадить пятно буквально вчера. Сама ещё собирающаяся шиму тоже получила от стоящего в коридоре мужа: — Что ты там копаешься? — Я крашусь! — звучало из-за закрытой двери. — Ты каждый день красишься, но не настолько долго! — страдал меряющий коридор шагами Учитель. — Пошла бы, как обычно, ты всегда красивая! Зачем тебе вообще макияж? — Затем, что без макияжа все поймут, что мне не восемнадцать, а восемнадцать и четыреста, — дала ответ шиму. Выскользнувшая рыбкой из её комнаты уже с юбкой А-Ци убежала к себе собираться, прежде сказав отцу: — Я тоже ещё краситься буду. — Нигде нет столько лжи, сколько на женском лице, — посетовал Учитель и вразвалочку начал спускаться по лестнице.       Сам он уже был готов и собран. Со светлой кожей и седыми волосами, в бледно-голубом ханьфу, украшенном серебряной вышивкой по подолу и рукавам, отороченным песцовым мехом, с глазами цвета спелой вишни, что сейчас выглядели ярче, алее и холоднее, Учитель казался если не северным демоном, то апофеозом зимы. Наряд этот, что не удивительно, подготавливала шиму, прекрасно зная, что иначе её муж пойдёт просто в чистом.       Когда с последнего их диалога прошёл уже почти час и Учитель вволю настрадался, с тоской глядя в окно на тренирующихся учеников, к которым не стоило подходить во избежание порчи праздничного наряда, со стороны лестницы раздалось звонкое: — Я готова сиять! — возвестила шиму. — Ну наконец-таки! — вскочил из-за стола Учитель и стремительно направился в сторону коридора; за ним последовал сидевший напротив Лю Цингэ. — Тебя замучаешься ждать! — начал было он, но, стоило шиму показаться на верхней площадке лестницы, оторопел.       Лю Цингэ и сам аж присел: им явилась сама Весна.       Глубокий вырез узорно расшитого пером павлина и зимородка топа оголял и плечи, и руки, и лопатки, прикрытые только букетиками шёлковых орхидей. Воздушная юбка, расшитая цветами из мелких сияющих самоцветов, была укрыта тончайшим лунно-белым дасюшанем, который то поднимался, то опадал, подобно туманной дымке. Казалось, бессмертная красавица выступала из своего газового и шёлкового наряда, как из пены морской, совершенно обнажённой! — Я женат на этой женщине… — с придыханием произнёс Учитель, и всё в его голосе дышало восторгом.       Захихикавшая совсем как девчонка шиму повела округлыми плечами и, сорвавшись было на частый бег вниз по ступенькам, в самом конце затормозила, степенно и элегантно встала около перил, чтобы её неземной облик можно было ещё лучше оценить. Радостно приподняв лицо, на котором сияли донельзя счастливые глаза, она довольным тоном прощебетала: — Да, я у тебя такая! Цени, люби, холь и лелей.       Кокетливым жестом поправив оплетающий ноги невесомый подол, спохватившаяся шиму резким жестом захлопала себя по бёдрам и поясу. — Ой, — сморщила она носик и чуть свела брови. — Я на радостях меч в комнате чуть не оставила, принеси, пожалуйста, — попросила она неодобрительно покачавшего головой мужа. — Ну что! — воскликнула шиму. — Я хотела во всей красе показаться, будет тебе, ещё никуда уйти не успели, сбегай наверх, он в поясном мешочке-цянькунь на кровати лежит. На мешочке журавль вышит.       Учителю ничего не оставалось, кроме как, перескакивая через ступени, взлететь наверх. Хлопнула дверь в спальню. Так и продолжающий во все глаза таращиться на жену своего учителя Лю Цингэ аж вздрогнул, когда бывшая с виду его ровесницей шиму резюмировала: — Раз даже ты под таким впечатлением, от меня сегодня никто не оторвёт глаз. — На Сяньшу ты подобна бриллианту чистой воды в божественно прекрасной оправе из золота, но в Запретном городе обернёшься бриллиантом, брошенным в озеро с галькой, — прозвучал со стороны дверей насмешливый голос, и на всех присутствующих легла тень. — Будь осторожна сегодня, шимэй, ты привлечёшь слишком много внимания.       Лю Цингэ обернулся. Облачённый в аспидно-чёрные одежды, расшитые по подолу и рукавам кроваво-алыми ликорисами, Ван Илян захлопнул входную дверь, и в тёмном коридоре словно стало мрачнее. В парадном облачении лорда Цинцзин не было ни следа золота или серебра — лишь рубины вспыхивали на лепестках паучьих лилий и в затейливой причёске бессмертного, в обвивающих череп змеях-косах, что сворачивались в тугое кубло и поблёскивали рубинами-глазками; тонкая алая кайма, очерчивающая края острых ногтей, создавала впечатление стекающей по ним крови. Воротник из лоснящегося меха чёрного горностая статусно укрывал разворот мощных плеч, из-за чего те казались даже шире, чем у Учителя. Всё же Ван Илян родился и вырос в эпоху до того, как субтильность вошла в моду, и потому обладал телосложением закалённого в боях воина.       Аж присвистнувшая при виде него шиму направилась в его сторону, обошла вокруг, накручивая на пальчик локон и оглядывая с головы до ног. Наконец встала напротив и с придыханием произнесла: — Под пятой подобного Тёмного властелина хочется вспомнить нашу бурную молодость, — понизила она тон в конце и с непонятным намёком стрельнула глазками, на что склонившийся к её лицу Ван Илян столь же многозначительно проурчал: — Как я могу упустить такую красавицу? Станом дивна, кожей нежна, а глаза-то, глаза! Украду и спрячу, — обвил он рукой её талию и притянул ближе к себе.       Шиму расхохоталась громко, звонко! Толкнула пакостливо улыбающегося Ван Иляна в грудь! — Ты старый дурак, Илян! — Кто мне помимо тебя скажет это, — с притворным вздохом посетовал бессмертный мастер Ван.       Лю Цингэ так ничего и не понял. Наверное, это и к лучшему, ибо «наша бурная молодость» было понятием весьма растяжимым в масштабе жизней бессмертных. Когда на лестнице показался Учитель, задравший к нему лицо Ван-шибо посоветовал: — Гляди сегодня за ней в оба, Ци-шиди, я не шучу. Ну а мне придётся глядеть вот за этим чудом, которое в преддверии двадцатилетия явно вознамерилось найти жениха или умереть старой девой, — повернулся он к дверному проёму, в котором стоял откровенно недовольный его репликой Шэнь Цзю.       Причина саркастического комментария была более чем прозрачна. Шэнь Цинцю изменил что традиционному ханьфу, что варварскому хуфу, решив выбрать древний ичан, который прежде разве что на Ван Иляне можно было заметить, когда тот действительно хотел вспомнить свою молодость. Но дело было не в покрое, а в цвете и в вышивке, как верно заметила шиму: — Шичжи Шэнь, клянусь, стань ты адептом моего пика, я бы утвердила этот твой наряд в качестве формы, — нашлась она со словами. Направившийся в их сторону Шэнь Цзю молча совершил официальный приветственный поклон, но сказанное легко прокомментировал Ван-шибо: — Ты сегодня за сваху, шимэй, — и, сменив тему, уточнил: — Где А-Ци?       Раздался шум на втором этаже. — Я тут! Я готова! — едва ль не кубарем слетела та с лестницы. — Я успела! — Дева Ци!.. — недовольно свела брови на переносице шиму, и под её взглядом та словно стала меньше, замедлила шаг, когда на её понурое плечо легла женская рука. — Не стоило так торопиться. У тебя оставалось время спуститься спокойно, — негромко произнесла появившаяся словно из ниоткуда княжна Саният.       В присутствии наставницы своей дочери, уже прокомментировавшей допущенную ошибку, шиму не стала отчитывать А-Ци и лишь с толикой недовольства взглянула на свою преемницу. Видимо, посчитала её вмешательство неуместным, но госпожа-княжна в ответ лишь почтительно поприветствовала её. Руки с плеча А-Ци она не убрала и тем, кажется, дарила той уверенность, а ещё немало удивляла.       А-Ци вообще вскользь упоминала, что Наставница в этом году внезапно стала мягче в обращении, и особенно это отразилось на младших ученицах. Прежде откровенно боявшиеся и одновременно благоговеющие перед ней девочки перестали опасаться показаться ей лишний раз на глаза. О причинах никто не говорил, но изменения заметили многие. — Предлагаю выдвигаться, — прозвучал голос вставшего рядом с женой Ван Иляна. — Глава школы, лорды и старшие адепты остальных пиков высказали желание добираться самостоятельно. Думаю, мы встретимся с ними уже во дворце.       Когда они переместились в пространстве, внезапно обрушившийся со всех сторон шум и грохот на миг оглушил! К воротам Запретного города стремительно подкатывали экипажи, их дверцы с шумом захлопывались, гости входили небольшими группами, затем, поднимаясь по тройной лестнице во внутренний двор, женщины шли медленно, слегка изгибая стан. Вдоль стен красных оград и подле начала лестниц стояли воины со знамёнами, на которых красовались драконы и фениксы, солнце и луна, рядом веяли стяги с изображением четырёх ковшей и пяти стран света! В руках императорских воинов блестели серебряные топоры и золотые тыквы, жёлтые секиры и белые бунчуки. — Ничего не изменилось, — хмыкнул оглянувшийся по сторонам, прежде служивший во дворце Учитель, но шиму поспорила: — Не скажи. Раньше они охраняли императора, а теперь — власть, которой служат.       Они направились в сторону ворот, и каждый провожал их взглядом. Роскошь дворца лишь подчеркнула красоту облачений, а сам Лю Цингэ исподволь разглядывал наряд пришедшей позже всех княжны Саният. Такой он её ещё не видел:       Фиолетово-чёрная парча платья с варварским левым запахом отливала на свету подбрюшьем грозовых туч и была расшита широкими златоткаными полосами и медальонами с симургами внутри них. Непривычно для неё глубокий овальный вырез почти обнажал плечи. Их не скрывало даже сияющее роскошное ожерелье в ладонь шириной, украшенное нефритом и жемчугом по чеканному золоту. Лю Цингэ впервые видел тело княжны. Впервые видел её с распущенными волосами. Волнисто-ломаные, чёрные, подобно непроглядной ночи, удерживаемые лишь драгоценным очельем с длинными жемчужными подвесками до ключиц, они сумеречной тучей обрамляли лицо, подобное молодой луне.       Следующая рядом шиму казалась лёгким заревым облачком, а на фоне декораций дворцового парка виделась феей, что мелькает среди священных Персиковых рощ! Белая пышная грудь и гибкое тело, наполовину освобождённое от летящих одежд, точно радовалось своей свободе. И не было в ней ни капли стыда или даже смущения, но наоборот казалось, вот-вот с шиму соскользнут тончайшие ткани и цветы, как с влюблённой в себя купальщицы. Усиливал впечатление наготы обнажённый затылок, слегка оттенённый тонкими, как золотые нити, волосками. Причёску украшали бабочки со стрекозами из золота и самоцветов; при каждом шаге они качались вокруг венка из пышных шёлковых цветов и махали крылышками, словно были живыми и слетелись на благоухание, что источала первая бессмертная красавица.       Когда госпожи Сяньшу проходили по мощёным дорожкам, теряющие дар речи мужчины пробивались вперёд, напирали на первые ряды, расталкивали стоящих локтями, чтобы хоть мельком увидеть их, и к небу взлетал восторженный ропот! Женщины пристально изучали и запоминали их наряды и украшения, впериваясь в те взглядами и сжимая челюсти.       Следуя подле своих мужей, которые возглавляли их процессию, они были видны всем, в отличие от Шэнь Цинцю, который шёл за Ван Иляном и по бокам скрывался от взглядов телами Лю Цингэ и А-Ци.       Было заметно, как ему глядят в затылок, но ничего, кроме замысловатого узора из тонких косиц, перевитых золотыми нитями, разглядеть было невозможно. А между тем причёска Шэнь Цзю сегодня полностью открывала не только его сосредоточенное лицо, но и обычно скрытые уши с покачивающимися серьгами. Лишь шея привычно пряталась под отчасти распущенными волосами.       Между тем, чем больше лиц отмечал для себя Лю Цингэ, тем больше осознавал: вся империя была здесь. Все видные деятели Поднебесной — военные, героические, религиозные, заклинательские, правящие, коммерческие и творческие! То была странная смесь различных слоев общества, представленного всеми талантами, снедаемого всеми пороками, где на лицах лежала одна и та же печать — печать усталости и нервного возбуждения.       Все они один за другим непрерывным людским потоком проходили по бескрайним переходам из красного кирпича, то оказываясь на мощёных площадях, то заходя во дворцы, достойные Сына Неба.       И вот — пред ними распахнутые двери тронного зала. Шаг внутрь, и на миг сияние ослепило! Они достигли центра мира.       Лю Цингэ чуть-чуть привстал на цыпочках, чтобы выглянуть из-за плеча Учителя; любопытство оказалось сильнее него, ведь на церемонии принесения клятвы верности, которая состоялась прошлой осенью при восшествии императора на престол, со стороны их школы присутствовали исключительно горные лорды. Ныне его глазам предстала картина сколь ожидаемая, столь же и печальная — на троне Дракона сидел одиннадцатилетний мальчик. На левом плече его торжественного традиционного облачения драгоценными нитями было вышито солнце, на правом — луна, на рукавах, которые он нервно комкал, — созвездия и горы. Головной убор с нефритовым навесом дождя был ему велик и чуть съехал на лоб, так что чёрно-красный козырёк закрывал обзор, словно мало было свисающих с того нитей. Неловко поправив тот, мальчик взглянул на стоящую по правую руку мать в поисках одобрения, но у вдовствующей императрицы Хэ хватало сил лишь выдавить из себя бледную улыбку. Тогда он бросил зашуганный взгляд на стоящего рядом мужчину.       У того была военная выправка, мужественный лик, выдающийся нос, пышная борода и сытый живот, наполненный плодами рек и гор, — словом, взору предстал всесовершеннейший муж, само олицетворение пяти счастливых даров! То был Чжу Вэнь, регент императора.       Он неодобрительно свёл густые брови, отчего посаженый на престол малолетний марионеточный правитель втянул голову в плечи. Тиара вновь съехала ему на лоб.       Отведя взгляд от трона Дракона, бывшего ныне лишь декорацией к встрече виднейших деятелей их эпохи, Лю Цингэ скосил глаза: в огромнейшем зале уже собралась большая часть приглашённых. Рассевшись по обеим сторонам трона в два ряда по чину и положению, они оказывали их делегации весьма пристальное внимание; слышались тихие голоса, головы склонялись друг к другу. Все ждали.       И вот — лёгкий гомон почти полностью стих; зазвучали крадущиеся шаги. Бряцание обломанного меча в ножнах и трепет развевающихся чёрных одежд. Никто больше не смел открыть рта. Никто не шевелился, дыхания было не слыхать. Отчего так? Страх? Уважение? Благоговение? Ясное понимание, кто пред ними? Подойдя к престолу в абсолютной тишине, бессмертный мастер Ван самым естественным образом на миг склонил голову перед обмершим императором-марионеткой и с явно читаемой насмешкой, для приличия прикрытой толикой уважения, изрёк: — Ван Илян, лорд пика Цинцзин школы Цанцюншань и Владыка Хотана, приветствует Сына Неба. Да останется ваше имя в веках! — патетично взмахнул он рукой!       Затрепетали чёрные шелка цвета непроглядной ночи.       Стоящий рядом Учитель повернул голову к засопевшему ему в затылок Лю Цингэ и пояснил: — Не надумывай лишнего. В подобном тоне Ван Илян приветствует почти всех императоров. Их в его жизни было слишком много, чтобы он всерьёз воспринимал свои слова и их роль в мироздании, — и, совсем понизив тон, добавил: — Впрочем, если нынешний император станет последним представителем своей династии, его имя и правда останется в веках.       Лю Цингэ ничего не ответил. Каждый раз он недоумевал: как Учитель и шиму могут дружить с этим человеком? Он же просто невыносим!       Между тем, Ван Илян направился к местам по правую руку от императора, где уже сидел Глава школы. По левую сторону от трона Лю Цингэ узнал Лао Гунчжу и сидящую между ним и своим отцом Ся Фэй. Её высокую, воронова цвета прическу, причудливую, как облака в горных кручах, держал отороченный соболем ободок и роскошная золотая диадема, изображающая пруд лотосов, что ещё более оттеняло её как бы выточенное из нефрита продолговатое лицо. Одежды из неожиданно тёмно-жёлтой парчи, отороченные драгоценными мехами по рукавам и подолу, золотое шитьё и богатая вышивка янтарём не могли скрыть неясной измождённости тела, а косметика не была способна спрятать выражения глаз, в которых застыла обречённость.       Если бы Лю Цингэ не был знаком с Ся Фэй, то решил бы, что подле Лао Гунчжу расположилась его дочь. Сам Лао Гунчжу, к слову, выглядел весьма нездорово, но соседство с юной красавицей явно скрашивало его времяпрепровождение. Этот омерзительный старик то и дело обращался к Ся Фэй, но та отвечала с неохотой, за что получала локтем в бок от своего отца. Хэ Син, которого Лю Цингэ без труда нашёл взглядом, почти с отчаянием наблюдал за своей Фэй-мэй и, казалось, от безрассудств его удерживала только высохшая рука старшего брата, который сидел рядом и мёртвой хваткой вцепился в его предплечье.       Чувствуя, что на его глазах разворачивается настоящая драма, Лю Цингэ не хотел верить в то, о чём начал догадываться.       Меж тем стоящий подле него Шэнь Цинцю смотрел на совершенно иных личностей. Переместив взгляд, Лю Цингэ понял, кто привлёк чужое внимание: выше послов, но ниже глав четырёх сильнейших заклинательских школ, рядом друг с другом сидели двое мужчин. Один из них, весело скаля кривые зубы и оглаживая одной рукой бородку клинышком, указывал прямо на Шэнь Цинцю своему соседу. Тот, седой и сухощавый, хмурил брови над цепкими глазами. Понять, о чём он думает, было решительно невозможно.       Глядя на него, Лю Цингэ впервые подумал: наверное, как-то так и выглядел бы Шэнь Цзю, не овладей тайной бессмертия и доживи до столь почтенных лет.       Сам Шэнь Цзю на родного деда если и глянул, то вскользь. Зато он не сводил глаз с Ян Синми, который в один момент чуть кивнул и отодвинулся от слабо замотавшего головой, да так и не разомкнувшего губ князя Цинь.       Пауза начала затягиваться, и шагнувшая вперёд фигура особенно остро приковала к себе всеобщие взгляды. Не знающий, чего ожидать, Лю Цингэ и сам глядел на вышедшего, словно видел впервые. Ван Илян не даром выражал сомнения в уместности наряда Шэнь Цинцю. По подолу его ярко-фиолетовой юбки-чан архаичного покроя летел тополиный пух; тончайшая вышивка серебром создавала ощущение невесомости и парения былинок на ветру, пока на длинных белоснежных рукавах блузы наоборот проросли кривые ветви и цвели страстно-красные сливы.       Сочетание растительных узоров, обозначавших обе фамилии его отца, было лучшим ответом для всех любопытствующих, а самостоятельный смысл тополиного пуха и сливовых цветов, заключавшийся в крайне легкомысленном поведении, моментально стал поводом для тихих пересудов. Если же кто-то из присутствующих догадался бы провести аналогию с ядом тополя и сливы, наряд вовсе стоило бы назвать скандальным.       После становления старшим адептом Цинцзин практически не появляясь на публике и до сих пор оставаясь вне взоров мирян, Шэнь Цинцю был на слуху у, пожалуй, всех присутствующих — в особенности по своим головокружительным победам в Янчжоу, когда он то способствовал автономии княжества под властью князя Ян, то помогал Лю Цингэ с наследством, то принимал решающее участие в снятии осады с города. Вкупе с его неоднозначной славой скандалиста, достижениями на войне, не так давно отгремевшим судебным разбирательством и в целом ярким становлением наследником бессмертного мастера Вана, Шэнь Цинцю уже несколько лет оставался личностью, с которой многие хотели бы встретиться вживую.       И вот, этот день настал. С прямой спиной опустившись на колени пред императорским троном, ещё не имеющий достаточных заслуг, чтобы ограничиться поклоном, Шэнь Цинцю поднял взгляд, заметно задрав подбородок, и своим бестелесно-сухим, немного невнятным и негромким голосом произнёс: — Я, Шэнь Цинцю, старший адепт пика Цинцзин и племянник князя Янчжоу, желаю долгих лет Сыну Неба.       И тут толпа взорвалась! Начался гомон! Всего пара мгновений, и он стих, но!.. Но!!! Они словно в зверинце глядели на диковинного чужеземного зверька! Как так вообще можно?! Как можно столь открыто начать обсуждать чужую родню и чужую болезнь, словно речь о породистом, но бракованном псе или коне?!       Шэнь Цинцю же, не видя происходящего за спиной, но явно догадываясь, поднялся, сохраняя такую же прямую осанку, и неторопливым шагом проследовал в сторону, где сидел Юэ Цинъюань, опустился от него через один столик. Явно опасающийся, как бы Шэнь Цинцю ещё и выбором места не подвёл себя и школу, Глава пусть не перестал недовольно выпячивать челюсть, но хотя бы уже не сверлил старшего адепта Цинцзин яростным взглядом. — Князь Ян, устраните наши сомнения, — вознёсся к сводам тронного зала грубый и сиплый глас Чжу Вэня. — Прозвучавшее сейчас заявление правдиво или является безобразно дерзким обманом? — Без сомнения, регент, это истина! — громко подтвердил даже не удосужившийся встать Ян Синми слова Шэнь Цинцю, чем вызвал новую волну перешёптываний. Стоящая рядом А-Ци аж затаила дыхание. — Сын моего названого брата действительно относится к моему роду и является его частью, пусть и не разделяет с нами фамильный знак.       Учитывая ситуацию, обилие ещё не представленных гостей и тематику торжества, уточняющих вопросов задавать не стали, ограничившись подтверждением громкого и неожиданного для всех публичного признания и его жарким междоусобным обсуждением.       Следующей императора приветствовала шиму, и лишь после неё вышла княжна Саният. Образы их обеих временно переключили на себя внимание всех тех, с кем по пути они не столкнулись. После настал черёд А-Ци, Учителя и самого Лю Цингэ. — Лю Цингэ, старший адепт Байчжань и глава клана Лю, приветствует императора, — ровно и чётко произнёс он, в пару движений поклонившись и встав в полный рост. — Пусть будут годы вашего правления бескровными.       Хоть бы так оно и вышло. Уже отходя от престола, Лю Цингэ решительно направился в сторону Шэнь Цинцю, но внезапно оказалось, что оба места подле него заняты, но вовсе не Вэй Цинвэем или кем-то с Цанцюн. Место между старшими адептами Цюндин и Цинцзин занял весьма близко общающийся с Юэ Цинъюанем четвёртый сын Чжу Вэня. Его третий брат сидел по вторую руку от Шэнь Цинцю, но внимание уделял исключительно сидящей следующей в их ряду Ци Цинци. Лю Цингэ оставалось лишь сесть рядом с ней и продолжить цепочку.       Наблюдать за приходящими гостями было пустым делом, поэтому Лю Цингэ больше следил за происходящим по правую руку. Ему мало что было известно о неожиданных соседях Шэнь Цинцю, но кое-что он знал. Например, то, что оба брата Чжу — одногодки. Обоим семнадцать лет. Третий — сын полевой жены, обозной девки. Четвёртый — единственный законнорожденный наследник Чжу Вэня, подаренный главной женой.       И если о последнем Лю Цингэ практически ничего не знал — только помнил, как Хэ Син звал Дичу «ставленником Юэ Цинъюаня» — то вот костлявый и длиннорукий Чжу Югуи, больше известный как Яоси из-за обстоятельств рождения, сегодня был повсеместно известен своим скабрёзным нравом, а заодно тем, что ему отныне принадлежала соляная монополия, некогда бывшая в ведении семьи Хэ Сина, и монополия на железо. Лю Цингэ знал от А-Ци, что ей удалось уговорить Яоси помочь, и тот поспособствовал освобождению дяди Хэ из тюрьмы и его возвращению на пост генерал-губернатора Шаньдуна.       Сейчас он как раз оглядывал толпу взглядом далеко друг от друга посаженых, чуть на выкате глаз, что делали его похожим на лягушку, и притворно стенал: — Как жаль, что императору запрещено заниматься самосовершенствованием в стремлении достичь бессмертия, а заклинателю запрещено становиться императором. Ужасная потеря!       Зная, как и многие иные, что истинная причина озвученного запрета крылась в том, чтобы не допустить правления одного человека бесконечно долго, Юэ Цинъюань терпеливо и вдумчиво озвучил официальную причину, взятую из канонов: — К чему сетовать? Способы обучения искусству бессмертных предполагают стремление к спокойствию и умиротворению, чистому и пресному, к очищению и избавлению от страстей, к внутреннему видению и обратному слушанию, а также к отшельнической жизни в безусловном созерцании. Как же государи при этом могут скрывать свою мудрость-прозорливость, сдерживать дыхание, соблюдать долгие посты и длительные омовения, лично следить за огнём в алхимической печи, вставать на рассвете и засыпать с закатом, чтобы сублимировать энергию восьми минералов? Ведь они несут груз тяжёлой ответственности за всю Поднебесную, тяжёлой дланью осуществляют дела правления, изнуряют душу и мысли мириадами планов, своим духом носятся по всей Вселенной, и если допущена хоть одна ошибка, то весь монарший путь нарушается.       Лю Цингэ это тоже помнил, пусть и не наизусть, слушая слова старшего адепта Цюндин с помощью чуть усиленного слуха: — Кроме того, способы обретения бессмертия предполагают покой и безмолвие, недеяние, забвение собственной плоти, а правители людей оглушают себя гулом тысячепудовых колоколов, оглушают себя боем громоподобных барабанов, чей грохот и звон приводит в трепет разумные души и будоражит сердце. Способы обретения бессмертия предполагают заботу о всём движущемся и ползающем, не допускают причинения вреда ни одному дыханию, а правители людей приходят в гнев и ярость, применяют смертоубийства и лютые казни. Когда же императорские секиры опущены, а топоры на какое-то время отложены, тогда трупы устилают землю на тысячу ли, кровь течёт потоками, а отрубленные головы не покидают рыночных площадей. Способы обретения бессмертия предполагают частое воздержание даже от вдыхания запаха животной плоти, отказ от вкушения злаков и очищение внутренностей, а правители услаждают свой взор обликами придворных красавиц, едят жирную свинину и губят для своего стола всевозможные живые существа, вкушают восемь драгоценных яств и сотни утонченных соусов, расставляемых перед ними во множестве, поглощают отварное, прожаренное и приправленное — всем этим они наслаждаются до пресыщения.       Выслушав всю эту тираду, Яоси лишь закатил глаза со словами: — Я прям так и вижу, как бессмертный мастер Ван нюхает на Цинцзин незабудки. — Чего нюхает? — не понял Лю Цингэ.       От удивления он перегнулся через нефритовый столик с ритуальным вином в небольшом фарфоровом сосуде, чтобы лучше видеть говорящего, на которого, как оказалось, уже смотрел Шэнь Цинцю. Яоси покорно повторил: — Незабудки, говорю, нюхает, — и неожиданно обратился напрямую к Шэнь Цинцю: — Разве я не прав?       Однако он ошибся с жертвой. — Именно так, — с уверенным видом подтвердил Шэнь Цинцю чужую безумную идею и под ошалевшими взглядами обоих братьев продолжил: — Ещё он любит копать грядки, сажать травку, а после медитаций бабочкой порхает по полянкам и, когда ему на палец опускается пташка небесная, чирикает вместе с ней, — на полном серьёзе продолжил городить бред Шэнь Цинцю. — Вы сейчас серьёзно? — потрясённо уточнил Дичу, а следом обратился с этим же вопросом к сидящему ближе Юэ Цинъюаню, который после реплики своего шиди улыбался так, словно у него онемела челюсть и он не контролировал лицевые мышцы.       Ещё пару раз наивно моргнувший Шэнь Цинцю повернулся к остальному залу и, спрятав от них лицо за веером, неторопливо растянул губы в паскудной улыбке — той самой, которая не оставляла сомнений, что перед ними конченый человек. — Возможно. Я сам не слышал, — так и не дал он прямого ответа, зато прозрачно дав о себе многое понять.       Отвлёкшаяся А-Ци негромко обратилась к Лю Цингэ: — Позволить сесть этим двоим рядом было огромной ошибкой.       Лю Цингэ пока не мог сделать такого вывода, поскольку Яоси так и продолжал молча таращиться, и словно бы не привыкший к молчанию брата Дичу уважительно обратился к бросившему на него взгляд Шэнь Цинцю: — Впервые встречаю человека, от которого Яоси проглотил бы свой длинный язык, — сидя совершив приветственный поклон, он вновь взглянул на собеседника со словами: — Для меня удовольствие наконец познакомиться с вами, молодой мастер Шэнь. Я очень о вас наслышан. — Не могу сказать того же, — съёрничал полностью повернувшийся к нему лицом Шэнь Цинцю.       Его собеседник осёкся. Неловко улыбнулся, но довольно быстро взял себя в руки. — Как я могу судить, минимум три вещи, что говорят о вас, правдивы. — Вы поняли это по трём моим фразам? — уточнил Шэнь Цинцю, но Лю Цингэ оставалось лишь догадываться о его мимике и слушать чужой разговор: — Да. Вы прямолинейны, остры на язык и обладаете довольно мрачным чувством юмора. — Удивлён, что обо мне столь лестно отзываются. — Ну что вы, — вернул себе дар речи отмерший Яоси. — Эти три вещи — единственное лестное, что о вас говорят, — но сидевший к нему спиной Шэнь Цинцю этих слов не увидел. Мягко потянувшая его к себе Ци Цинци обозначила это, быстро пояснив, как лучше всего общаться с их глухим собеседником, после чего добавила: — Но если ты так и продолжишь болтать, нас всех могут обезглавить за неуважение к императору, — и была абсолютно права.       Некоторые междоусобные беседы велись во всех концах зала, а специально наложенное заклинание глушило фоновый шум и, наоборот, выделяло голос распорядителя церемоний. Это позволяло в рамках приличий обсуждать происходящее тем, кто сидел рядом, и даже соблюдать относительную тайну. Именно поэтому молчание в их разношёрстной компании надолго не затянулось: — Дева Ци, не гневитесь, — уже в разы тише произнёс Дичу после выдержанной паузы. — У Яоси язык без костей. — Мне это известно, — столь же негромко ответила А-Ци, не сводя игриво хмурого взгляда с Яоси, который посмотрел на неё слишком уж многозначительно и прилюдно заявил: — Попробуй только пожаловаться на мой язык ночью, — в ответ на что аж задохнувшаяся А-Ци не знала, что и ответить. Она то краснела, то бледнела!.. — Вы о чём? — не выдержал Лю Цингэ, задавая свой вопрос в надежде на то, что бестактный разговор прекратится, но вместо этого нарвался на апофеоз чужого бесстыдства: — Я говорю о том, — склонился Яоси почти к самому лицу А-Ци, — как этой ночью прильну к ничем не затенённому, медово-ароматному, густо цветущему, пышно-нежному, розоватому с бахромою, упруго-связанному — тому, что любят тысячи, жаждут десятки тысяч, и сами не ведая, что это такое.       Его брат уронил лицо в ладонь. Юэ Цинъюань взял пример с проглядевшего этот монолог Шэнь Цинцю и притворился глухим. Зато покрывшаяся густым румянцем А-Ци приобрела подлинно алый оттенок кожи и чуть не набросилась с кулаками на разулыбавшегося во все зубы Яоси! С трудом усидев на месте, она невнятно пробормотала: — Ты пошляк…       Лю Цингэ наблюдал за происходящим с наивысшей степенью сомнения в адекватности собравшейся компании. А ещё размышлял о том, уместней будет обезглавить Яоси на территории Запретного города или всё же за его пределами? — Ты сейчас к Сяо Гунчжу пересядешь, — пригрозил брат Яоси, но тот с притворным испугом затвердил: — Не заставляй меня садиться хоть сколько-нибудь близко к этой пигалице! Я пусть и не заклинатель, но и у меня может начаться кровотечение из цицяо. Неужели ты ничуть не жалеешь меня и жаждешь запереть в её обществе? — Её мне будет жаль больше — она окажется заперта с тобой. — Ну не сердись, — начал Яоси заунывно упрашивать брата, давно позабыв, где находится, — ты после этой нудятины начнёшь гундеть вместе с мастером Юэ, обсуждая умные и сложные вещи, а я просто хочу повеселиться и поболтать о забавных глупостях. — Прекрати думать о том, где пустить ему кровь, Цингэ, — как раз в это время едва слышно произнесла А-Ци, сверля взглядом Яоси. — Я сама с этим разберусь.       Лю Цингэ оставалось лишь согласиться: в конце концов, он не был обязан следить за нравственной чистотой своей боевой сестры, как следил за целомудрием Минъянь.       К счастью, начавшийся разговор не нашёл продолжения. Раздался звук горна, бой барабанов, заиграла торжественная музыка! В центр зала вышел один из высших чиновников, ведающий императорскими церемониями, и после пропущенной Лю Цингэ мимо ушей вступительной речи перешёл к цели торжества: — Императору преподнесли! — возвестил он: — Тюрки — шесть тысяч лошадей и виноградная лоза! Тибет — золотые сосуды и золотой кувшин в форме гуся! Тянчжу — шафран, дерево бодхи и «великие жемчуга»! Силла — две девушки, одарённые в музыке!       Вслед за каждым оглашаемым царством, княжеством или империей нарядно одетые слуги вносили или вводили в зал дары, разве что табуны не представлялись двору. Некоторые подарки оказались весьма необычными: — Непал — лук, шпинат, «горький лиственный овощ», «кислый лиственный овощ», «западный сельдерей» и «едко пахнущее снадобье»! Тям — огненный шар размером с куриное яйцо!       Послышался фырк. — Избави нас от таких подарков. — Ты можешь хоть немного помолчать? — Молчу я, молчу. — Бухара — шафран, каменный мёд, «римский» вышитый ковёр, простой ковёр, два покрывала! «Страна свирепых богатырей» — цветы кумуда! — продолжал перечислять распорядитель церемоний, и встающие послы повторно кланялись императору, некоторые ещё добавляли поклон в адрес его регента. — Фергана — «змеиная желтизна» и боли цвета индиго! Дабатан — сандаловое дерево и ткани из хлопка! Сириндия — пятицветный говорящий попугай! Уйгурское идыкутство — тысяча лошадей и четыре девы из Карлука!       Удивительно большеглазые для степнячек девушки жались друг к другу, звеня посеребрёнными цепями. Они были похожи и либо являлись сёстрами, либо близкими родственницами, которых захватили в полон при набеге на стойбище. Равнодушно мазнув взглядом по уроженкам вражеского племени, уйгурская княжна благосклонно кивнула и куда как больше демонстративного внимания уделила диковинной птице из Сириндии. — Бохай — соколы, тетеревятники и одиннадцать танцовщиц из страны Восходящего солнца! Страна восходящего солнца — музыка, доска для игры в го из катальповой яшмы, айн с невероятно длинной бородой и светильник из сердолика! Шривиджайя — девочка-зенджи, два пигмея и ансамбль музыкантов!       Чернокожая девочка лет десяти-двенадцати, замотанная в непонятное полотно по колено, так что плечи и руки оставались голыми, была по-своему мила, несмотря на широкий приплюснутый нос и толстые губы, и жалась к одному из двух столь же тёмных юношей-пигмеев. — Кеш, Кумед и Маймург — «девы с Запада, крутящиеся в вихре»! — поочерёдно приводили в тронный зал рабынь, присланных сразу тремя государствами.       Лю Цингэ намеренно не считал, но только за первую половину торжества императорскому двору преподнесли больше тысячи рабынь, обученных танцам и музыке. Он и сам с интересом разглядывал западных дев, светлокожих, светловолосых и светлоглазых, но со слишком уж вытянутыми лицами, большими носами и выпяченными подбородками. Со всех сторон при каждом их появлении звучали удивлённые вскрики, смех и комментарии: — Варварки! — Бесцветные дикарки. — И как их только танцам выдрессировали? — Таким танцам научиться не сложно! — смеялись в ответ.       И верно: девы с Запада словно кружились в вихре. Они совершенно не стояли на месте, в отличие от танцующих одними руками и спиной ханьских красавиц. Женщины при взгляде на пляски варварок поджимали губы и прятали лица за веерами, тогда как мужчины то и дело ловили глазами мелькающие под взлетающими подолами голые женские ноги. У одной из танцовщиц Лю Цингэ увидел колени! Бесстыдство!       Наблюдающий за ними Шэнь Цинцю повернулся к Лю Цингэ и спросил: — Как думаешь, я стою этих красавиц? Или пятицветного говорящего попугая? — Ты уже выпил? — хмуро спросил Лю Цингэ, на что Шэнь Цинцю парировал: — Даже не смочил губы. — Тогда что за бред несёшь? — спросил он, когда между ними раздался голос Яоси: — Что за мысли, молодой мастер Шэнь? Вы бесценны. — То есть не стою ничего? — усмехнулся Шэнь Цинцю и обмахнулся веером, отведя взгляд от всех, так что ответить ему уже не вышло бы. — Царство Пью — оркестр из тридцати пяти музыкантов! — меж тем громко объявил глашатай и зал ненадолго погрузился в тишину, вскоре наполнившуюся звучанием чудесной музыки. — От правителя Дуньхуана — тибетские девы и четыре тетеревятника с зелёными лапами! Шивэй — меха соболя и горностая! Рим — два козла! Удьяна — зуб будды Шакьямуни! — Должно быть, посол Рима утратил истинные дары своего правителя и руководствовался идиомой «Привести лебединое перо за тысячу ли», — прокомментировал один из даров Шэнь Цинцю, прикрывая низ лица веером, — ибо пусть подарок совсем мал, но отправитель передаёт свои самые глубокие чувства и искренние пожелания.       И, неожиданно повернувшись к Яоси, задал опасный вопрос: — Будь вы на месте императора, приняли такие дары или отослали прочь?       Сначала по молчанию Яоси Лю Цингэ решил, что тот не настолько самоуверен и не хочет рисковать жизнью, отвечая на подобные вопросы, но вскоре понял, насколько сильно ошибся: — Не факт, что на трон взойду я. У папочки двенадцать сыновей и все равны, как его престолонаследники, прошу прощения, — в притворном смущении прикрыл Яоси губы ладонью и поправился: — Наследники.       И, растянув лягушачий рот в широкой-широкой улыбке, продолжил: — Однако первый старший брат свернул шею, упав с лошади во время игры в поло. Спасибо той лошади, мы перестали ютиться в доме, как сельди в бочке.       Лю Цингэ посмотрел на Яоси в очередной раз с неодобрением, тогда как Шэнь Цинцю следил за его речью с вниманием: — Однако едва ли мне или четвёртому брату, — взглянул он на Дичу, — хоть что-то светит. Второй брат, пусть и приёмный, ходит у папочки в любимчиках. Его даже нет в зале, но все знают, что империю после папочки унаследует он, — рассуждал он с такой лёгкостью, словно род Чжу уже обрёл Мандат Неба.       Скосив глаза на сверлящего его яростным взглядом брата, он как ни в чём не бывало продолжил: — А всё почему? Потому что наша милая, такая хорошая вторая невестка — его любовница, которую папочка готов звать к себе после завтрака, обеда и ужина. Цинь Ваньюэ ведь и правда отрада для глаз, вы б видели! — Она раньше была бессмертной красавицей, — неожиданно произнесла А-Ци, и Яоси удивлённо умолк. — Она так и не доучилась, но да. Очень красивая. — Как же так вышло, что она оказалась замужем, не завершив обучения? — прямо спросил более осторожный Дичу, но у Ци Цинци не было желания говорить о той, кого все в школе считали предательницей и потаскухой.       Впрочем, судьба Цинь Ваньюэ была в некотором роде уникальна: пик Сяньшу придерживался позиции не выдавать замуж девушек, не достигших статуса адептки, а потому лишённых всех привилегий бессмертных красавиц. Ныне многих травмированных на войне дев Сяньшу весьма поспешно выдали замуж за старейшин и адептов их школы, чтобы Цанцюншань не лишилась заклинательниц-инь. Кроме этого, некоторых бессмертных красавиц, получивших в сражениях больше травмы духовной системы, нежели физические увечья, выдали замуж за знатных и высокопоставленных мирян. Выкупы оказались крайне щедрыми! Шиму старалась оставить как можно больше девушек на пике в роли охранниц, но из-за допущенной ошибки с массовым похищением дев и общей тяжёлой послевоенной ситуацией пику Сяньшу значительно урезали бюджет. Результатом как раз и послужили все свершившиеся браки.       В свою очередь, Цинь Ваньюэ, если Лю Цингэ верно помнил, была ещё ученицей переведена на пик Цюндин поближе к младшей сестре, но оказалась подлинной змеицей. Цинь Ваньжун мало того, что смела оскорблять старших адептов за спиной и в лицо, как это случилось в день наречения Шэнь Цзю наследником Ван-шибо, так ещё и не соблюла себя. Желая скрыть прегрешение, прошедшей осенью сошлась с Хэ Сином, чем пожелали воспользоваться недоброжелатели его семьи, которым и самим приглянулась глупая девушка. Стремясь сбить одной стрелой двух ястребов, они хотели было надругаться над Цинь Ваньжун, а позже обвинить в том Хэ Сина, но тот, пришедший в последний момент, успел защитить девушку, в результате чего был тяжело ранен. Тайна стала явью, Цинь Ваньжун низвели из внутренней до внешней адептки Цюндин и обнародовали её грех.       Узнавший о произошедшем Юэ Цинъюань пожелал защитить всех, но старшая девица Цинь, не веря в потерю младшей сестрой добродетели и слушая её неутешный плач, закрыла глаза на истину и поверила, что над ней правда надругался Хэ Син. В итоге, желая для своей сестры справедливости, она уверилась в том, что Юэ Цинъюань, не разобравшись в сути, выгородил истинного преступника и закрыл дело. Покинув школу Цанцюншань, Цинь Ваньюэ переметнулись на сторону Цветочного дворца — так кто виновен в том, что Лао Гунчжу воспользовался ей сам и выдал замуж за того, чей отец предаётся пороку с собственной невесткой?       Оставшаяся на пике Цюндин Цинь Ваньжун стала предметом всеобщих нападок и, желая огородить её, Юэ Цинъюань призрел юную развратницу и приблизил к себе. Многие завидовали Цинь Ваньжун, ведь отныне она была под покровительством дашисюна Юэ и никто не смел открыто пенять ей на прошлые грехи и предательство сестры.       Из-за того, что в этой истории фигурировал Хэ Син, Лю Цингэ сомневался в полной достоверности своих знаний, но, в конце концов, эту версию подтверждал Юэ Цинъюань, а значит, она была близка к правде.       Заметив случившуюся заминку, Юэ Цинъюань как раз дал ответ, привлёкший внимание прежде не следившего за их беседой Шэнь Цинцю: — Цинь Ваньюэ получила ожог, насколько помню — на руке, из-за чего больше не смогла оставаться на пике Сяньшу, однако, даже найдя пристанище на Цюндин, она совершила непростительную ошибку, — прикрыв веки, он с искренним расстройством добавил: — И всё же мне печально слышать, что наша бывшая сестра по оружию ныне оказалась игрушкой в постели людей не самых достойных. Кто мог знать, что так случится?       Шэнь Цинцю молча закатил глаза.       Атмосфера их небольшой компании лишилась своей немудрёной лёгкости, из-за чего явно самому подкованному из них в светских беседах пришлось выбираться из положения: — Наш старший брат испытывает искренние тёплые чувства к своей жене, памятуя о её прошлых достоинствах и зная о женской недалёкости, — добился Дичу благосклонного кивка огорчённого Юэ Цинъюаня, — и он старается всячески оградить её от новых бед. В том числе ради неё он решил не прибывать на сегодняшний праздник.       Неоднозначное решение. Лю Цингэ не сомневался в том, что в обозримом будущем на престол взойдёт один из сыновей Чжу Вэня. Вот только старший недавно был убит — как до сих пор шептались сплетники, не без помощи Шэнь Цинцю; второй сын являлся приёмным и сегодняшним своим поступком выразил неуважение не только к императору, но к самому Мандату Неба, не посетив торжество ради защиты молодой жены. Поэтому основными претендентами оставались нынешние соседи Шэнь Цзю, ведущие милейшую беседу, но наверняка не далее чем утром пытавшиеся друг друга в очередной раз убить. Их братская связь на публике оставалась фикцией, из-за чего Лю Цингэ особенно сильно беспокоило положение Шэнь Цзю: не зря без дня венценосные братья заняли места именно рядом с ним. Что-то намечалось.       И это что-то явно было нехорошим. — Судьба Цинь Ваньюэ не так уж печальна, — легкомысленно отмахнулся Яоси. — В конце концов, она ничем не рискует, да и, думаю, в ближайшее время папочка не будет с ней ужинать. Взгляни только, как он оглядывает присланных в дар дев. Кажется, ему понравилась даже та крошка-зенджи, — скосил он на помрачневшего брата глаза, не прекращая придурковато улыбаться и раздражая Лю Цингэ всё сильнее. — Вот будет весело, если у нас родится грязнокожий и кучерявый братик или сестрёнка. — Прекрати, Яоси, — бессильно попросил его брат, но тем словам словно удивились: — Что прекратить? Когда нашему новому императору станут интересны женщины, его уже не будет в живых. Всех податных дев заберёт папочка, часть отдаст Лао Гунчжу, степнячек так точно. Сам помнишь, мы ещё в детстве видели, как он на княжну…       Большой рот заткнула ладонь. — Ты хоть иногда думай, что говоришь! — с откровенным страхом и злостью зашипел его брат, ради этого жеста вынудивший Шэнь Цинцю чуть не упасть на спину, но моментально отдёрнул ставшую мокрой ладонь! С гримасой отвращения дёрганно вытер о платок и, обратившись к поверхностно дышащему Шэнь Цинцю с искренним: — Извините, — сел ровно.       Облизнувший губы Яоси лишь снова заулыбался и произнёс: — Расслабься. Просто мне до сих пор любопытно, как он с мокрыми штанами потом сидел и где платок отыскал, чтобы руку вытереть.       Лю Цингэ всего передёрнуло. — Я никак понять не могу, — обратился Яоси уже к А-Ци, — он же сейчас на кого-то из нас смотрит. Только на кого? — А ты не рад его вниманию? — нервно отшутилась А-Ци, чуть не получив в бок со словами: — Шутишь? Мы с братом однозначно вне списка, нас он каждый второй день видит, но даже глаза не косит. Так что его внимание вы привлекли, — разулыбался он, за что теперь сам чуть не получил в бок и принялся рассуждать вслух, пусть и негромко: — Думаю, он любит тех, кто окажет в постели сопротивление, но не слишком активно и не долго. Старость — не радость, что тут ещё скажешь. Значит, Лю Цингэ отметается… — Пояс… — тихо прошептала А-Ци. — Посмотри только!.. — М-м? — заткнул Яоси наконец свой рот и обратил он внимание на официальную часть церемонии.       Посол прослушанной Лю Цингэ страны как раз преподносил императору золотой пояс, украшенный самоцветами. Работа была невероятно искусной — такую не стыдно поднести в дар императору Поднебесной. — Даже у Наставницы нет ничего похожего, — прошептала задохнувшаяся от восторга А-Ци, вытягивая шею, чтобы лучше видеть, когда внезапно прозвучало самоуверенное: — Вечером этот пояс будет украшать твою талию, — пообещал Яоси, добавив, — хотя едва ли какое украшение в этом мире способно сравниться с теми, что были созданы бессмертным мастером Ваном для его жены. Поистине, если хоть одно из них когда-нибудь будет продано, на полученные деньги безбедно проживут три поколения семьи из десяти человек. — Это верно. И пояс ты мне безусловно подаришь — он будет на мой день рождения, — с неожиданной обидой произнесла А-Ци, отчего едва не подскочивший Яоси потрясённо спросил: — Тебе исполнилось шестнадцать? Когда успело?! — На прошлой неделе, — больше даже не взглянула на собеседника А-Ци, демонстративно наблюдая за тем, как пояс уносят прочь и в зал вводят очередных рабынь. — И теперь я уверена, что подарок от тебя вовсе не задержался в пути. Ты забыл! Ты посмел забыть! — Цинци, услада глаз моих, — тут же запел Яоси столь сладко, что иная растаяла бы, но А-Ци лишь обиженно отвернула раздосадованное лицо. — Как я могу исправить своё упущение? Только назови, что бы ты хотела, о цветущая, моё воплощение ожившей роскоши! — поцеловал он аккуратно взятую девичью руку во внутреннюю сторону запястья, где столь нежна кожа и просвечивают венки. — Я готов приложить все силы, чтобы исправить свою досадную оплошность, — на что чуть скосившая взгляд А-Ци сощурилась и улыбнулась…       Да ну, она никогда так не улыбалась! И не стреляла глазками, и не жеманилась! Что вообще творится с этой парочкой?! — Ну? — поторопил её Яоси и сам принялся набрасывать варианты: — Мой грех не скрыть за шелками и жемчугами, но хочешь, я подарю тебе поместье на берегу южного моря? Хотя нет. Там слишком жарко — лучше на юго-востоке. Или лучше корабль? Джонку, украшенную никогда не вянущими цветами, и команду рабов-гребцов. Или ты хочешь нечто особенное?       А-Ци приложила пальчик к губам, показывая, что задумалась. Глаза у неё засияли.       Ну что ж. Лю Цингэ и прежде знал, что за счёт монополии на горы и море в длинных руках Яоси крутилось две трети денег всей Поднебесной — теперь он узнал, на что они уходили. — Хочешь откупиться за свою ошибку? — меж тем набивала себе цену А-Ци, не умеряя обиды и деланного высокомерия в голосе, но согласно играющий по этим правилам Яоси, словно действительно боясь обиды наследницы пика Сяньшу, залепетал: — Лишь позволь этому никчёмному порадовать тебя и вымолить прощение. — Так уж и быть, — смилостивилась А-Ци, — я позволю тебе преподнести мой подарок, но о том, что мило моему сердцу, расскажу ночью, когда останемся вдвоём, — понизив тон, решила она. — Как она это делает? — задался Лю Цингэ вопросом и, заметив на себе Шэнь Цзю взгляд, не выдержал. Вот правда, как можно раскидываться такими подарками?! Жестом возмущения показал на эту милующуюся парочку и артикулировал свои слова. Удивительно, но в голове прозвучало тихим эхом: — Но ведь и у меня тоже через три дня день рождения. Совершеннолетие, между прочим. К землям поместья Вэньчан примыкает чудесный сад, и я хотел просить тебя…       Лю Цингэ часто-часто закивал головой, выражая своё согласие на любые чужие планы относительно любых садов, которые были в его собственности, но добился лишь прыска смеха от Шэнь Цзю, чьё лицо тотчас скрылось за веером. В чём дел?.. А-а-а… Стоп. Погодите. Так во-от как это работает!..       И пока Лю Цингэ мысленно чесал затылок, наклонившийся почти вплотную к А-Ци Яоси словно хотел было прямо у всех на глазах поцеловать её в губы, но границу приличий всё же не переступил и лишь расплылся в лягушачьей улыбке, чтобы донельзя довольно отпраздновать свою маленькую победу: — Папочка истечёт слюнями от зависти ко мне. Я не только сижу рядом с прекраснейшими гостями сегодняшнего вечера, но и ау! — шуточно вскрикнул он, когда его по спине ударил кулачок А-Ци, и понизил голос: — Каюсь, но я весь горю от нетерпения, этот день слишком длинен, а вечер и вовсе тянется бесконечно, — пожаловался он и, шестым чувством ощутив, что дальнейшие междоусобные ничем хорошим не обернутся, надолго замолчал, чтобы уже ближе к концу этого фарса задаться вопросом: — Интересно, а будут дары из Хотана? Помнится, при восхождении на престол прошлого императора владыка Ван расщедрился на золото и белый нефрит. — Лишь бы не получилось, как полтора века назад.       Яоси неприлично фыркнул — Лю Цингэ знал отчего:       В «Дуянской смеси» учёного Су Э была повесть о временах Ань Лушаня. Император, что тогда правил, был самодуром, казнил многих великих людей. Узнав, что за горами Куньлунь находится Хотан, где стоят вдоль устланных шёлковыми коврами улиц имения из нефрита с золотыми крышами, император возжелал получить с города, где жили «его нерадивые подданные», повинность. Его пытались отговорить, напоминали, что в пустыне Пожирателя караванов обитают во множестве злые духи, дуют горячие ветры, и кто бы ни встретился с такими опасностями — все гибнут, никто не уцелеет. Вверху — не пролетит птица, внизу — не пробежит зверь; и, как ни вглядывайся вдаль, желая разглядеть свой путь, не увидишь ничего, кроме иссохших человеческих костей, обозначающих дорогу. Если всё же рискнуть и решить её пересечь, то лишь через месяц и пять дней пути можно достигнуть сказочного края.       Увещевания оказались тщетными — император велел, чтобы через два месяца и десять дней дань лежала в его казне.       Итог был очевиден для всех, кто знал о личности Владыки Хотана, для остальных же произошедшее стало необъяснимым чудом.       Войско, что направилось взымать дань, оказалось уничтожено не пойми откуда взявшейся ужасающей бурей, что бушевала в песках Пожирателя караванов десять дней. Ко двору так и не получившего дани императора через два месяца и десять дней вернулся лишь один поседевший и постаревший от ужаса воин, который и поведал о произошедшем, а окончив речь, пал бездыханным. Посланный на поиски отряд нашёл армию совершенно прозрачных тел — насмерть замёрзших воинов, что бежали прочь от того, что им явилось впереди пути. Лица их были искажены ужасом. Превратившиеся в лёд воины на глазах растаяли, исчезнув без следа.       Больше собирать дань с Хотана не решался ни один император.       Лю Цингэ находил сей поступок и дальнейшую модель поведения Ван Иляна злостным уклонением от уплаты налогов — ну да кто бы ему что сказал и попытался конфисковать имущество в счёт задолженности перед казной?       Между тем перечисление даров продолжалось: — Камбоджа — обученные слоны! Самарканд — леопарды, собаки и «девы с Запада, крутящиеся в вихре»! Хутталь — музыкантши! Капиша — рецепты, лекарства и сочинения по астрономии! Из Магадхи — дерево бодхи и составитель лекарств Нараяна-свамин!       Замявшись, распорядитель церемоний приблизил список к носу, словно увидел нечто странное, и неловко возвестил: — Маньские варвары из Янчжоу — учёный носорог.       По толпе присутствующих прошла волна хохотков. Лю Цингэ мигом поймал на себе многочисленные взгляды, словно это он, а не Ян Синми послал эту, простите уж, херь. Скривившийся, словно от зубной боли, Чжу Вэнь недолго посверлил князя Янчжоу убийственным взглядом, а следом высокомерно распорядился: — Отошлите обратно.       Лю Цингэ понял коварный план Ян Синми: этот вор просто пришёл во дворец поесть на халяву. Или как вариант — встретиться с Шэнь Цинцю и князем Цинь. Ну и подействовать нынешней власти на нервы, само собой разумеется.       Меж тем перечисление даров продолжалось. Среди них значились бесчисленные стада лошадей, несметное число самоцветов, золота и серебра, меха и жемчуга, экзотические звери и экзотические люди. Всех их представляли гостям и императору, заставляли животных показывать трюки, а рабов — демонстрировать таланты и диковинки; сами послы рассыпались в хвалебных речах, без конца кланялись уже неясно кому, пока гости, сплошь состоящие из умнейших людей их государства, глазели на учёных носорогов и удивлялись говорящим попугаям.       Ну точь-в-точь как выход на цирковом параде! И Лю Цингэ старался убедить себя, что всё это наяву, а не в сказочном сне. Но нет, он не мог поверить — и, пожалуй, так даже лучше. Куда отраднее думать, что этот балаган, и мишура, и помпа, и почти суеверное поклонение — лишь выдумка, сказка, а не реальные действия нормальных, здравомыслящих людей, овладевших тайнами мироздания и секретами звёзд. — О чём думаешь? — неожиданно услышал он по мыслесвязи среди всего окружавшего его шума тихое эхо голоса Шэнь Цинцю.       Лю Цингэ неловко повёл плечами. Он никогда не умел толково выражать свои мысли, и те роились в голове, как в улье. Повернувшись лицом к смотрящему ему в глаза Шэнь Цинцю он сумел только произнести одними губами: — Жалкое зрелище.       От задумчивого взгляда инисто-зелёных глаз щёки заполыхали, словно Лю Цингэ весь вечер провёл у открытой топки. В людном зале определённо стало слишком жарко. — Жалкое, — повторил он, а в голове неожиданно прозвучало едва различимое, словно все его мысли стали слышны для одного-единственного человека: — Согласен. Даже добавить нечего.