Беззвучный режим

      Всему приходит конец, поэтому, когда официальная часть императорского торжества была завершена, все дары представлены и чаши в честь неясно чего подняты и осушены, гостям предложили пройти в сад. Там праздник должен был продолжиться и перейти в пиршество. По пути Лю Цингэ подловил шиму на лестнице и, пристроившись рядом, задал мучающий вопрос в насколько возможно вежливой форме, чтобы его, случись что, не заподозрили в неуважении к старшим: — Снизойдите до ответа этому недостойному, шиму, что значит столь тесное общение девы Фэй из рода Ся с Главой Цветочного дворца?       От его вопроса весело щебечущая шиму быстро потеряла праздничный настрой. — Мысли об этом не должны смущать разум молодого мастера Лю, — уголком растянутых в улыбке губ ответила она, чем добилась: — Шиму! — несдержанно шикнул он. — Что за манеры? — уже с искренним раздражением осадили его, но Лю Цингэ взвился!       К гуям и гусям манеры! Что с Ся Фэй — ему ответят?! Он сегодня за варвара, ему простят грубость.       Видя его упрямое выражение лица, засопевшая шиму смилостивилась. — Иди вперёд, — попросила она Учителя, и тот, взглянув на Лю Цингэ, неодобрительно покачал головой, но ускорил шаг, чтобы тут же оказаться пойманным кем-то из других приглашённых. — Ван Илян давно думал о её браке с Лао Гунчжу, — привлекла его внимание на самой грани слышимости заговорившая шиму, и Лю Цингэ, спросив лишь: — Зачем Ван-шибо это потребовалось? — весь обратился в слух на ответе: — Лао Гунчжу желает взять себе высокородную наложницу, которая одарит его сыном; дева из числа бессмертных красавиц — наивысшая цель, дева из числа бессмертных красавиц, но так ею и не ставшая — сама мечта. Школа Цанцюншань и сама не против подобного союза, — почти одними губами пробормотала шиму, заранее убедившись, что рядом нет заклинателей, а гомон вокруг не позволит услышать её реплику, даже усилив слух до предела.       Видя Ся Фэй впереди, идущую между отцом и Лао Гунчжу в окружении прочих придворных, Лю Цингэ поджал губы и вместе с тем не мог искренне не восхититься: Ся Фэй ступала, словно плыла или парила на облачке, — подлинная Си Ши, что обучалась походке в Тучэне. Невесёлая шиму смотрела на неслучившуюся продолжательницу своего дела угрюмо и молча. — Ся Фэй против свадьбы? — задал Лю Цингэ прямой вопрос с очевидным ответом. — Да, — столь же незамысловато подтвердила его мысли шиму. — Неожиданно для всех нас, но она против даже сильней, чем мы предполагали. Сказать, что она в ужасе, было бы более правдиво, — прозвучало признание. — Пусть Саният и запретила Фэй-эр являться на Сяньшу, та даже зимой продолжала стоять на коленях у ворот пика, а потом принялась отбивать лоб прямо перед домом Саният. Та теперь опасается, что страх лишил Фэй-эр возможности трезво мыслить, отчего миссия потеряет смысл, ведь её действия могут стать непредсказуемыми. — Тогда почему всё выглядит так, словно она с Лао Гунчжу уже помолвлена? — чуть ли не потребовал Лю Цингэ, в последний момент поймав себя на непозволительном тоне и склонив голову, но что толку? — Я не знаю. — Но шиму! — Я правда не знаю! — выкрикнула она. — Я не знаю, Цингэ, — резко понизила она голос до шёпота, когда в их сторону обернулись идущие подле разномастные гости. — Не знаю, что руководит ей, что ей велят, кто ей велит, — она больше не моя ученица или адептка, я не вправе ей указывать или решать её судьбу. Я сумела выбить у Иляна лишь две вещи за все эти годы, лишь два послабления, с которыми уже согласился Шэнь Цинцю: моя дочь в этой политической игре не пострадает, а Ся Фэй в случае успешного завершения своей миссии и возвращения в школу получит право обрести титул бессмертной красавицы и при желании вернуться на пик Сяньшу. Я не способна помочь ей большим.       Что от этого толку?       Как Ся Фэй вернётся в школу, побывав наложницей её противника? Что о ней начнут говорить? И как она вернётся, если правда родит ребёнка?       Осознав, что большего не добьётся, Лю Цингэ невольно замедлил шаг. Толпа теперь обходила его. Что же будет? Неужели и правда?.. Но Шэнь Цзю не позволит! Он не допустит этого брака, он не отдаст свою нежную подругу замуж за кровного врага! Не приговорит её к этой пытке! Этого просто не может произойти, Ся Фэй дорога ему, Ся Фэй мила Хэ Сину, и Шэнь Цзю никогда не разобьёт сердце своему другу.       За рукав настойчиво потянули. — Кто это? — спросил внезапно как раз оказавшийся рядом Шэнь Цзю у моргнувшего от неожиданности Лю Цингэ, указывая куда-то направо. — Рядом с женой Чжу Вэня женщина, она во мне уже дыру проглядела. Знаешь её?       Проследив за чужим взглядом, вынужденно переставший думать о судьбах дорогих людей Лю Цингэ увидел давнюю знакомую средних лет, с заметной проседью в волосах, которая и правда исподволь таращилась на Шэнь Цзю. Ответ было дать легко: — Это одна из младших сестёр Чжу Вэня, — пояснил Лю Цингэ, когда на него вновь посмотрели. Неспешный шаг позволял построить разговор с относительным комфортом и пояснить: — Прежде она была замужем за Ян Синми, но, поскольку достигла пятидесяти лет, а ребёнка так и не родила, год назад получила развод и вернулась к родным.       Шэнь Цзю не стоило так удивляться взгляду на себе: она, вероятно, хорошо знала жену брата своего мужа. Очень хорошо — невестки как-никак, под одной крышей столько лет жили, каждый день видеться должны были.       Получив желанный ответ, Шэнь Цзю поймал взгляд вздрогнувшей женщины и недовольно сощурился. Заметив, что их переглядки становятся до неприличного долгим, следующая рядом со своей снохой госпожа Чжу что-то той сказала, скрыв губы за веером, и внезапно направилась в их сторону, подстраиваясь под людской поток.       Вот ведь. Ничего хорошего это не сулило. Стоящая за спиной своего мужа с тех времён, как Чжу Вэнь был ещё никому не известным маленьким человеком, и прошедшая с ним тернистый жизненный путь, госпожа Чжу никогда и уж тем более в свои сорок лет не отличалась красотой, но было видно, что у неё прекрасное тело, холёное и белое. Про таких говорят: волосы уже с проседью, но изящество сохранила — она всё ещё привлекает взор. Осанка гордая, манеры сдержанны. Лицо полное и гладкое — значит, живёт счастливо. Женщин её возраста сравнивают с выдержанным вином, или мандариновым плодом, тронутым инеем, или же многоопытным полководцем, постигшим все тайны военного искусства. Каждый знал, что Чжу Вэнь, при всей своей властности и распущенности, любил супругу столь же сильно, сколь и боялся, не решаясь привести в свой дом ни одной любовницы, ни одной наложницы! Все они были расселены по дальним поместьям.       Явно осведомлённый об этом Шэнь Цинцю предпочёл лишний раз не напрашиваться на неприятности и первым с уважением поприветствовал госпожу Чжу; за ним повторил Лю Цингэ. — Чем мы, старухи, привлекли внимание молодых мастеров? — первой обратилась к ним нежеланная собеседница, выбрав в качестве обращения наиболее нейтральное. — Этот недостойный лишь заметил на себе внимание вашей снохи, — не стал увиливать Шэнь Цинцю. — Это показалось мне необычным.       Госпожа Чжу приняла столь размытый ответ. Казалось бы, разговор был исчерпан, но расставаться после пары фраз, ещё и на глазах у такой толпы, было дурным тоном, поэтому следующей фразой стало куда более опасное: — Вы привлекли её взор тем, что необычайно похожи на свою мать, и едва ли это станет для вас новостью, — добилась она слабого мотания головой, но, когда Шэнь Цинцю вновь сосредоточил на ней цепкий взгляд, добавила: — Впрочем, на мать вы похожи только лицом. Поведением своим вы куда больше напоминаете отца. — Это тяжело счесть похвалой, — съёрничал-таки Шэнь Цинцю, не стараясь демонстрировать сыновнее почтение хотя бы ради приличия.       Собеседницу это словно даже не удивило. Было видно, что ей любопытно, но задавать вопросы Шэнь Цинцю в лоб неудобно, поэтому она молчала, пусть и не уходила. Тогда вопрос задал сам Шэнь Цинцю, но уже интересующий его самого: — Госпожа Чжу, — привлёк он внимание собеседницы, когда они миновали тройную лестницу и вновь появилась возможность вести беседу на ходу. — Вам известно, как так правда случилось, что… — не закончил он фразу. — Что моя мать оказалась в доме вашего мужа, а мой отец начал ему служить. — Что произошло? — переспросила словно бы не понявшая вопроса госпожа Чжу. — Ничего такого, что не может произойти с женщиной, — довольно равнодушно произнесла она. — Мой муж воспользовался тем, что принадлежало ему по праву. — Моя мать не была рабыней, чтобы принадлежать кому-либо по праву, — едва не ощерился Шэнь Цинцю.       Пророненные слова попали кристаллами соли прямо в старую рану. Никто подобного не ожидал, и особенно их подавившаяся новой репликой собеседница, когда остановившийся Шэнь Цинцю прошипел: — А коли вы говорите о её помолвке в младенчестве, то тогда вы должны были получить развод, а моя мать — стать законной женой Чжу Вэня.       От этих правдивых слов увидевшая откровенную злость на лице Шэнь Цинцю госпожа Чжу оторопела и поспешила исправиться: — Вы превратно поняли мои слова, молодой мастер. Давайте поскорей пройдём в сад и уединимся там. В людной толпе душно, такой старухе, как я, становится дурно.       Вскоре они дошли до пышно зеленеющего сада. Здесь, среди густых крон и пышных цветов, располагались шатры, где можно было укрыться от посторонних взоров, и навесы, которые лишь создавали иллюзию уединения; тёк извилистый ручей. Лю Цингэ уже не раз бывал в этом месте, и оно его совершенно не впечатляло, тогда как Шэнь Цинцю при одном взгляде на императорский сад онемел. С распахнутыми глазами оглядывался, не зная, на что смотреть в первую очередь, и пытаясь объять необъятое.       Резко он очнулся, молча пригласил госпожу Чжу в сторону одного из свободных шатров, и Лю Цингэ направился следом. Оставлять Шэнь Цинцю одного с женой врага было небезопасно, ещё и когда речь должна была зайти о его семье.       Расположившись на расшитых подушках, их собеседница оправила парчовые юбки и вскоре начала: — Мой господин издавна водит дружбу с Лао Гунчжу, хотя мне она всегда претила, — призналась она. — Они нередко развлекаются вместе и порой даже делят одних и тех же женщин, над чем смеются. Порой они целуют одни и те же плечи, их руки обнимают одни и те же талии.       Лю Цингэ передёрнул плечами, но госпожу Чжу спустя более чем двадцать лет брака это не смущало. — Когда твой отец, будучи простым смертным, так позорно унизил Главу Цветочного дворца, когда облил его прямо на поле боя кровью скота и изничтожил заклинания на корню, Глава дворца затаил на него страшную обиду. Он начал искать и нашёл. Вызнал, что дочь проклявшей его наложницы Лоин жива и состоит в браке с Ян Чунбэнем, — чуть склонила она голову к плечу, и в неярком свете блеснула золотая шпилька. — Глава дворца сделал так, что его осведомители при дворе Циньского князя уверили того, что назвать спасителя своим названным сыном и дать ему все сопутствующие привилегии — прекрасная награда, — прямо сказала госпожа Чжу то, чем едва ли поделился бы кто-либо иной. — Так Глава дворца одним ударом расколол нерушимый союз братьев Ян и подвёл Ян Чунбэня к лишению любимой жены. Старик Ли без труда узнал свою дочь спустя десять лет и понял, какую страшную ошибку совершил, но было уже поздно, — мрачновато улыбнулась она. — И тогда Чжу Вэнь решил действовать? — прямо спросил Шэнь Цзю и услышал столь же откровенное: — Конечно. Он пригрозил рассказать о кровосмешении в клане Ли, как об одном из Десяти страшнейших зол, за которое князь мог лишиться своего титула, потому что народ бы не простил ему ни одного прегрешения после разорительной войны.       Лю Цингэ хмурился. Он не понимал причин откровенности жены Чжу Вэня, которая продолжала: — Тогда же мой муж пообещал твоему отцу и деду, что, если Инь исполнит свой долг и на три года войдёт на женскую половину его дома, он никому не скажет о преступном родстве. И он молчал, — сменила позу госпожа Чжу, потёрла затёкшую шею и вновь посмотрела на словно бы отстранённое лицо Шэнь Цинцю. — Всё шло хорошо. Ян Чунбэнь служил нам, как верный пёс, разгромил в сражении и названного брата, и отца, навлёк на себя не только их презрение, но и ярость. Но потом мой муж совершил ошибку, — с раздражением призналась госпожа Чжу и махнула рукой. — Он начал пускать в поместье к Инь Главу Цветочного дворца. Твоя мама, какой бы волевой ни была, боялась Главу и после каждой встречи с ним выглядела так, словно вот-вот откусит себе язык, но однажды…       Шэнь Цинцю выжидательно изогнул бровь, но госпожа Чжу на это лишь небрежно произнесла: — Да чего ты неожиданного хочешь услышать? Он овладел ей силой, в первый и единственный раз, вот только у Инь от случившегося помутился рассудок и она дважды пыталась покончить с жизнью. Сначала хотела повеситься, а потом порезала вены. Целители с Цяньцао еле-еле спасли её, — сорвалось с губ госпожи Чжу то, от чего Шэнь Цзю окаменел. — Этого Ян Чунбэнь уже не смог стерпеть. — А письмо? — едва шевеля губами, уточнил Шэнь Цзю. Он был бледен, словно кровь разом покинула его вены. — Ты о той народной песенке? Где поют о том, как мой муж овладел твоей мамой и она пригрозила лишить себя жизни? — поняла госпожа Чжу. — Её придумали бродячие музыканты.       И, ловя расфокусированный взгляд Шэнь Цзю, добавила: — Мой муж овладел ей в первый же вечер, но на самоубийство Инь сподвигла именно ночь с Лао Гунчжу, — прозвучало легкомысленное. — Смехотворная глупость, как по мне. — Что вам видится таким смешным? — прозвучало бестелесное и невнятное, но госпожа Чжу не поняла, что это значит.       Что Шэнь Цзю не просто задет — он вот-вот вцепится в чужое горло.       Она этого не знала, а потому продолжала: — Инь была женой человека, которому было не суждено умереть в постели, окружённым многочисленными детьми, внуками и правнуками, — словно само собой разумеющееся разъяснила госпожа Чжу. — Подобное стремление уйти из жизни от того, что тебя обесчестили, — несомненное качество достойной жены, чтобы его воспели в балладах и упомянули в нравоучениях для юных дев, но подлинно верная жена не должна угрожать мужу покинуть его в этой жизни лишь оттого, что его собственная ошибка привела к её унижению.       Шэнь Цзю смотрел на неё не мигая. Не шевелясь даже. Он так и оставался ненормально бледным, с поголубевшими губами и вырывающимся между них глубоким дыханием, словно его вот-вот вырвет. Лю Цингэ встревоженно подошёл ближе, но Шэнь Цзю от его движения сотрясся всем телом. Шагнул в сторону и вновь обратился к госпоже Чжу, которая одновременно и выгораживала мужа, и не лгала: — А что бы вы сделали в такой ситуации? — спросил Шэнь Цзю, тоже плохо понимая, с кем говорит, поэтому и получил в ответ: — Я? — удивилась жена Чжу Вэня. — Я всегда знала, если попаду в плен, испытаю то же унижение, что и иные женщины. Я была готова расплатиться за поступки своего мужа, за чьей спиной всегда стояла. Мой муж проигрывал. И я расплачивалась вместе с ним.       И ведь это было правдой. Лю Цингэ знал.       После окончания мужских войн женщина проигравшего всегда становилась трофеем. Кого было удивить новостью о том, что жена убитого генерала, сидя в штурмуемой крепости, которая вот-вот рухнет, решилась броситься в огонь? Кто бы поразился тому, что она убилась головой о стену?       Да никто.       Никого этим было не удивить.       Все понимали: останься жена проигравшего в живых, несомненно, окажется обесчещенной. В худшем случае её публично изнасилуют. В лучшем — возьмут наложницей. Особенно если её муж проиграл, но не был убит. О ничтожный! Какое унижение он испытает, когда услышит от победителя: теперь твоя женщина служит у моей подушки, носит в чреве моих сыновей! Ты, не сумевший защитить жену! Горе людям, верящим в твоё мужество, — поистине, они заблуждаются.       И что оставалось делать несчастной? Бывало, что они от унижения кончали с жизнью прямо в гаремах своих новых господ, не желая служить двум мужьям. Бывало, после рождения детей жили ради них. Если же так случалось, что женщину отбивали в новых сражениях и возвращали в дом первого мужа, она не находила там ни понимания, ни жалости и чахла, пока смерть не прекращала её страдания.       Чжу Вэнь проигрывал: особенно часто по молодости. И жена его нередко оказывалась служанкой у чужой подушки — вот только, каждый раз возвращая её в свой дом на место законной жены, Чжу Вэнь не позволял никому даже рта раскрыть и тем самым укорить свою госпожу в его проигрыше.       Шэнь Цинцю об этом не знал или же просто пожелал уязвить собеседницу словами: — Едва ли ваше пребывание за чужой двойной оградой станет поводом для посмертных почестей. — Какое мне до этого дело? — отмахнулась госпожа Чжу, чем потрясла даже Шэнь Цинцю. Не было ясно, задета она чужими словами и желает защититься или правда считает, что: — Смертные и бессмертные суетливо соперничают ради пустой мимолетной славы про жизни и рассчитывают на ненужные почести после смерти; сдерживают как истинные, так и ложные влечения своего тела и разума. Все эти праведники, воспетые в пыльных трактатах, напрасно лишаются радостей кратких лет жизни и не способны почувствовать себя беззаботными на мгновение. Чем же они отличаются от колодников в тяжких оковах и путах? Твой отец, — указала она круглым веером на Шэнь Цинцю, — мыслил схожим со мной образом, но он отличался тем, что при всём своём незаурядном уме не видел всех последствий своих действий — неудивительно, что он умер столь рано. Кроме этого, он имел ненасытную утробу. — Что вы имеете в виду?       Однако прежде, чем прозвучал ответ, зашуршал отодвигаемый полог. На пол упала широкая тень. Поднявшись с места, госпожа Чжу спешно подошла к пришедшему, чтобы тут же оказаться задвинутой за спину с вопросом: — Всё хорошо? — прозвучало сиплым и грубым голосом, но в этих двух словах и жесте защиты крылось столько неожиданной заботы, что Лю Цингэ поразился. Он был об этом человеке худшего мнения. — Сестра прибежала вся перепуганная, сказала, заклинатели тебе угрожали. — Ничего подобного, мой господин, — ответила госпожа Чжу, держа руку на широком плече своего хмурого мужа. — Ваша служанка сама захотела побеседовать с молодыми мастерами о делах давних лет. Мы уже прощались.       Чжу Вэня её слова если и успокоили, то немного. Стоящий поодаль Лю Цингэ был рад, что тот пришёл до того, как Шэнь Цинцю оскорбил его жену, припомнив ей все разы, когда она оказывалась в чужих постелях по его же вине. Вряд ли госпожа Чжу упомянет об этом впоследствии, но, кажется, весь случившийся разговор неслабо напугал и разозлил их врага. — Я скажу это тебе один раз, Шэнь Цинцю, — чётко произнёс Чжу Вэнь, и его слова, несмотря на пышную бороду, должны были читаться хорошо. — Не приближайся к моей жене и дочерям. Не вмешивай их в мужские разборки, и я не наврежу дорогим тебе женщинам. Побеседовать ты обо всём можешь со мной. — Ты уже навредил дорогой мне женщине, — парировал Шэнь Цинцю. Взгляд его заиндевелых глаз не сулил ничего хорошего. — Иди, — резко велел Чжу Вэнь жене, но, заметив беспокойство на её лице, смягчил тон. — Ступай же, тебе тут больше нечего делать. Я со всем разберусь.       В последний раз на них взглянув, госпожа Чжу нехотя покинула шатёр. Её оставшийся муж произнёс хмуро: — Инь пострадала, потому что твой отец имел ненасытную утробу. Ты спрашивал у моей жены, почему она считает его жадным, так я отвечу. Мужчине достаточно обладать четырьмя вещами: богатым домом, изысканными яствами, прекрасными женщинами и громкими победами, — чего ещё домогаться от внешнего мира? Обладать всем этим и ещё чего-то желать означает иметь ненасытный характер. Однако ненасытный характер — это червь, съедающий жизненные силы человека. Твой же отец обладал именно этим пороком. Его сгубил не я и не Глава Цветочного дворца, а собственная неосмотрительность и жадность. Не думай, что он мучался, получая от меня все те щедрые дары, о нет, — замотал Чжу Вэнь полуседой головой. — Вы мечтаете о троне и что-то говорите о жадности? — с презрением на лице произнёс Шэнь Цинцю, но Чжу Вэнь на это лишь усмехнулся. Глубокие морщины ещё заметней исчертили его смуглое бородатое лицо, изрезанное ветрами, мечами и летами. — Посмотри на меня, Шэнь Цинцю. Мне шестьдесят пять лет. Я не бессмертен. Какой трон? В гробу я на его взгромозжусь, что ли?       Лю Цингэ перестал что-либо понимать. — Тогда к чему все эти сражения? — спросил он, чем привлёк к себе внимание крупнотелого собеседника. — Зачем вы захватили власть над императором? — У меня есть законный сын от жены, — дал Чжу Вэнь простой ответ. — И вот упростить для него путь к трону я был бы не против. Он смог бы навести в этой стране порядок получше всех последних слабаков, трусов и дуралеев. Поднебесная нуждается в сильной власти, а не всём этом, — махнул он рукой в сторону тканевой стенки, намекая на весь этот наигранный праздник.       У Лю Цингэ словно в голове начало ворочаться, но прежде, чем к нему пришло понимание, разговор продолжился: — Что же до твоего отца, — вновь повернулся Чжу Вэнь к Шэнь Цинцю, — Инь всю жизнь являлась для него лишь трофеем. Случайным. Неожиданно ценным. Очень. Ценимым. Дорого оценённым. Дороже стоившим. Ещё больше выгоды принёсшим. Отнятым, но возвращённым.       Подойдя почти вплотную к Шэнь Цинцю, этот пожилой и смертный генерал произнёс: — Не сомневайся в том, кто твой отец, Шэнь Цинцю. Поистине им может быть лишь один человек, — и, неожиданно оскалив плохие зубы, насмешливо добавил: — Однако то, что ты был зачат им в чётный день, — большая потеря для многих. Мне мало известно о достижениях девы Ци, — протянул он в задумчивости, — но уверен, ты смог бы потеснить её на месте старшей адептки. Впрочем, до меня доходили сведения о том, что, даже будучи мужеского пола, тебе не составит никакого труда возглавить пик Сяньшу, — поставил Чжу Вэнь неожиданную точку в их разговоре и покинул шатёр.       Они в шоке смотрели вслед. — Я сейчас ослышался? — уточнил Шэнь Цинцю.       Лю Цингэ затруднялся с ответом.       По миру цзянху действительно ползали слухи, которые вполне могли уйти и к мирянам. Оставаясь честными, этого следовало ожидать — в школе Цанцюншань даже у стен были уши, и держать в её пределах что-то втайне представлялось невозможным.       Шепчась о том, что Шэнь Цинцю обладает нетипичной для заклинателей его пола энергией, все живо припоминали его болезненность, странную для пышущих здоровьем заклинателей-ян. Его плохое самочувствие во время зимнего суда, тогда как у молодых бессмертных в первые годы после создания золотого ядра раны затягивались буквально на глазах, пускай порою и неправильно, некоторым даже прописывали «разжижители» ци. Сплетники указывали на его внешний облик. Кто-то пустил слух, якобы видел у Шэнь Цинцю шрамы на задней поверхности шеи, когда та не была скрыта волосами! Кто-то говорил, что его диета, режим сна и медитаций более характерны для бессмертных красавиц, — и откуда только прознали? Иные уверяли, что на фронте во время вылазок демоны никогда не обращали на него внимания, — отчего так?       Ну и финальный штрих — сплетники предлагали вспомнить, как именно все описывают меч Сюя: как жемчужные переливы, как неверный свет луны, отражённый от глади ночных вод! Это ли не та особенность, что присуща энергии инь? Ян-ци никогда себя так не ведёт! Ян-ци свойственны всполохи пламени, молний, красные и оранжевые цвета, жар и нестерпимая яркость! Даже Чэнлуань, обязанный своим белым свечением в моменты атак словам заговора, что вплела в него шиму, имел суть ян!       Все эти слухи и домыслы, случайные наблюдения и логичные умозаключения были подобны пятнам туши, что обильно капают с кисти на белоснежный лист бумаги и расплываются, собираются в одно огромное чёрное пятно — чёрное, как сам знак Инь в символе Вселенского Абсолюта.       Потому не было ничего удивительного в том, что слухи дошли даже до мирян: те гораздо хуже понимали разницу между типами ци, но большинству хватало и базовых знаний, чтобы сделать пикантные выводы. Прочитав по глазам все его мысли, Шэнь Цинцю даже не стал ждать ответа, лишь нервно скривив губы, покинул шатёр и направился в сторону украшенных птичьими клетками и светящимися фонариками деревьев, где стоял Ян Синми. Лю Цингэ за ним не пошёл. Не оценят. Да и не привязанный он, посмотрит хоть, что вокруг происходит.       А-Ци он нашёл взглядом в обществе Яоси, который разве что не зажимал её в угол, большинства горных лордов нигде не было видно, Глава школы беседовал с кем-то из высокопоставленных чинуш, а Юэ Цинъюань о чём-то разговаривал с единственным законным сыном Чжу Вэня, выглядя более чем благолепно. Шэнь Цинцю так и продолжал стоять в обществе Ян Синми, но уже казался расслабленным, хотя в его взгляде то и дело чудились злость и растерянность, что сменялись напряжением каждый раз, когда к ним подходили прислуживавшие в саду рабы или рабыни — они униженно вопрошали, чем могут услужить молодому мастеру. Тот прятался за веером и молча чуть мотал головой, пока Ян Синми собственной рукой не взял одну из чарок и не протянул официально признанному племяннику, у которого не осталось возможности отказать.       Со всех сторон звучал негромкий гомон, большинство собравшихся обсуждали умные и скучные в понимании Лю Цингэ вещи, вроде новых границ, поставки железной руды, таможенных пошлин и восстановления деревень. Смех и весёлые разговоры доносились только от широкого ручья, к которому заскучавший Лю Цингэ и направился. Опустился напротив ручья, словно проистекающего из источника благостей: по его водам текли золотые и серебряные блюда в форме ладей, и все сплошь были наполнены всевозможными яствами — достаточно протянуть руку, и в ней окажется лакомство, достойное услаждать небожителей. Лю Цингэ кусок в горло не лез. Этот праздник чем дальше, тем сильнее нервировал его мыслью о том, сколько деревень можно было спасти от голодной смерти, не потрать императорская казна баснословные деньги на сегодняшнее празднество.       На другом берегу как раз расположилась весёлая компания, потекла негромкая беседа, свидетелем которой Лю Цингэ невольно стал и, мельком услышав громкое упоминание бессмертных красавиц, направил ци в уши. Научился плохому у Хэ Сина. — Что за глупость? Девы Сяньшу подобны небесным апсарам, лотосооким и крутобёдрым, вечно юным и бесконечно прекрасным, — вещал один из заклинателей Цветочного дворца, щедрым жестом обрисовывающий контуры тел тех самых апсар, — рождены они при пахтании Молочного океана богами и демонами, но ни те, ни другие не захотели брать их в жёны, и они стали принадлежать всем, — бесстыдно заявил он. — Дело апсар — ублажать павших в бою воинов да испытывать мудрецов в их аскезах, дарить наслаждение своей божественной красотой и доставлять неземное блаженство. Так и девы Сяньшу, пленяющие и соблазняющие, принадлежат тому, кому приглянулись, ведь сами они насылают на мужчин любовное безумие… — Знаешь, коли звать дев Сяньшу апсарами, то их братец подобен гандхарву, — прозвучал многозначительный голос его собеседника и товарища по школе, который следил за происходящим у птичьих клетей. Кажется, он входил в число «посвящённых» в последние сплетни о Шэнь Цинцю, как никогда оказавшиеся правдивыми. — Говорят, если гандхарвы нарушат ход бытия, то падают с Небес на землю и рождаются в человеческой форме. Однако где бы они ни находились, жизнь их служит развлечению других.       Раздались негромкие хохотки, а взглянувший на своё отражение в неровной воде Лю Цингэ припомнил: когда Шэнь Цзю ещё был младшим учеником Аньдин, когда они ещё даже не были знакомы, про него ходили слухи. Мол, меч Сюя — низверженный с Небес за грехи небожитель. Ещё даже шутили, якобы при попадании в царство Демонов небожители обращаются небесными демонами, а в царство Людей — заклинателями Аньдин. — Что он там ест? — вытянул ещё один член собравшейся компании слишком длинную шею, которую стоило бы укоротить. — Видится, он питается одним лишь ароматом пищи. — Поистине гандхарв! — решил блеснуть интеллектуальным юмором какой-то любитель Камасутры, и наградой ему послужил довольный смех дружков. — К чему эти чуждые нам всем речи? — усмехнулся всё тот же самоуверенный голос заклинателя Цветочного дворца. — Скажи проще. Господин Сяньшу.       Раздался взрыв хохота! У Лю Цингэ чуть глаза на лоб не полезли. — Вот уж точно! — Глядишь, после двадцати семи ночей с ним не золотое ядро обретёшь, а небожителем обернёшься. — Как-как он Шэнь Цинцю назвал? — склонился ближе к соревнующимся в остроумии умникам их зазевавшийся товарищ.       Поползли шушуканья, пересмешки, хиханьки да хаханьки, а потом тот самый урод, назвавший его господином Сяньшу, подозвал к себе прислуживающую в саду рабыню и что-то ей шепнул. Вскоре к Шэнь Цзю… Шэнь Цинцю, которого природа избавила от бремени слышать всю эту грязь и пошлость, эта самая рабыня подошла с подносом, на котором обернувшийся Лю Цингэ разобрал небольшое блюдо с красными плодами личи — деликатесами юга с клубничного цвета тонкой, но орехово-твёрдой и колючей скорлупой, внутри которой скрывалась белая мясистая мякоть, сладкая и довольно липкая.       На Цанцюн личи не подавали: это была ягода императоров. Разумеется, многие лорды и старейшины Цанцюншань могли позволить себе их покупку, но можно было купить те же лонганы или мангостины — вкус практически идентичный, а проблем в разы меньше. Да и сами по себе личи были ничем не примечательными ягодами…       Кроме того факта, что являлись афродизиаком.       А оные даже в малых дозах весьма явно воздействовали на заклинателей и могли если не разжечь желание в чреслах, то расслабить и разгорячить так точно. Что за мерзкая шутка?       И почему в памяти так живо зазвучало услышанное им зимой в поместье Вэньчан признание: «Меня закормили афродизиаками, их добавляли в еду… я ничего, кроме язвы желудка, не добился… порой забывался, начинал говорить со своим хозяином на равных… он впадал в дикую ярость… начинал бросать в меня всё подряд!.. Мог облить кипятком, мог бить головой о стену или о стол… это было страшно… правда страшно!.. а он с налитыми кровью глазами бил, и бил, и бил, — всё повторял Шэнь Цзю, глядя в никуда пустыми глазами и ударяя ладонью о стол, — бил, бил, бил, пока стул не ломался в щепки. Кости ломались намного раньше. Я никогда… я!.. — не замечал он, как по щекам льются слёзы. — Я не понимаю за что?..»       Шэнь Цзю больше не был рабом.       Он никогда не должен был им являться — он мог родиться княжичем, наследником молодого и богатого государства. Он не должен был пережить всё, на что его обрекла жизнь, так почему продолжал страдать от того же, от чего мечтал спастись?       При всей своей приобретённой паранойе Шэнь Цинцю доверял плодам в скорлупе и прежде наверняка никогда личи не пробовал, о его особенности вряд ли знал — а потому любопытство взяло над ним верх. Лёгким усилием расщепляя скорлупку прямо пальцами, он частично очищал скользкий от сока плод и мягко брал губами, чуть подцепляя зубами и в конце мельком облизывая губы таким же красным, как скорлупка, языком. Неторопливо и с явным удовольствием жевал желейную и сладкую-сладкую мякоть, похожую на смесь клубники и винограда, но, когда доходил до косточки, словно не мог себе позволить выбросить ту с оставшейся на ней драгоценной мякотью. Подносил пальцы к лицу, опасливо оглядывался, смущаясь возможного внимания к своей неловкости, а затем чуть приоткрывал рот и, придерживая гладкую косточку одновременно блестящими от сока пальцами и губами, старательно обсасывал её, очаровательно то толкал внутрь рта пальцами, то наружу язычком, — даже у отвернувшегося Лю Цингэ свело живот, а, судя по взглядам развратников напротив, в их мыслях Шэнь Цзю сосал вовсе не ягодные косточки.       Сей безумный и публичный псевдо-онанизм на время прекращался, когда Шэнь Цзю вынимал мокрую косточку двумя пальцами и откладывал на блюдце. После этого он либо нерешительно брался за новую ягоду, либо вытирал липкие от сладкого сока руки салфеткой, либо повышал температуру в помещении тем, что в задумчивости подносил блестящие пальцы к губам и чуть посасывал подушечки.       Со стороны пославших опасное лакомство слышались тихое улюлюканье и присвист, которому вторило: — Это ж надо было, чтобы от семени Перебежчика проклюнулся такой цветок! Вот уж до чего отец страшен был, кривой, рябой, полуслепой, а сын — взаправду бессмертный красавец, — бросив мельком взгляд через плечо на самого Лю Цингэ, он дерзко добавил: — Неужели в зелёных теремах да ивовых беседках перевелись прекрасные Лун Яны и их отныне надобно искать среди заклинателей?       В тот момент Лю Цингэ окончательно понял, почему Шэнь Цзю столь предвзят к еде. Если другие относятся к этому как к прелюдии перед изнасилованием, обжорством страдать не будешь. Даже он сам не мог похвастаться выдержкой, при том что легко был способен поставить себя на чужое место.       Лю Цингэ невольно вспоминал, как в детстве и отрочестве люди обступали его самого со всех сторон, стоило лишь выйти на улицу, не давали пройти ни вперёд, ни назад, словом, докучали как могли. И если в малолетстве, всегда будучи рядом с дедушкой, он просто становился предметом всеобщего любования, то годам к четырнадцати-пятнадцати с ним старались разделить «радость встреч» или, как говорится, «вдохнуть аромат, исходящий от прелестного юноши». Потом Лю Цингэ на любые поползновения в свою сторону начал ломать носы и челюсти, периодически кастрируя особо ретивых, так что постепенно поток воздыхателей иссяк. В общем, для него это был пройденный этап. Шэнь Цзю челюсти людям не ломал, но, даже несмотря на куда более… скромный облик, своим характером, харизмой и поведением привлекал куда больше нездорового внимания. — Интересно, насколько сложно его к себе в постель затащить? — как раз раздался вопрос, от которого спину прошило молнией. — Да ты рисковый малый! — уставились все на дерзкого выдумщика, а тот словно и не понял, что всех столь удивило: — А что? К чему с таким цацкаться? Коли он правда бессмертный красавец, то и относиться к нему следует подобающе. Хватать, тащить к себе, валить и!..       Камень из пруда впечатался в чужую хрустнувшую челюсть!       Бросивший его Лю Цингэ отряхивал мокрую руку под крики, охи да ахи. Свистеть или требовать драчки никто не стал, но и без внимания произошедшее не осталось. Заметив, что к ним уже торопятся оказавшиеся тут как тут императорские охранники, Лю Цингэ сто раз мысленно обозвал себя идиотом, особенно когда увидел спешащего наперерез Учителя, которому опять предстояло разбираться с последствиями его расчесавшихся кулаков. Потом. Он извинится потом и примет своё наказание, а сейчас, перепрыгнув ручей и нависнув над стонущим уродом, который при его появлении трусливо притих, Бог Войны холодно приказал: — За языком следи. И за тем, что, о ком и при ком говоришь.       Ответить ему хотели, но не решились. Вместо него склонившийся в уважительном поклоне один из компании этого трепла принёс извинения: — Простите моего шиди, молодой мастер Лю. Вино ударило ему в голову, заставило потерять и самоконтроль, и совесть. Он протрезвеет и сам будет желать окончить свой жизненный путь, столь велико будет его чувство стыда.       Лю Цингэ в ответ лишь холодно бросил: — Надеюсь. — Молодой мастер Лю, — как раз добралась до него императорская охрана и Учитель, которым Лю Цингэ поклонился и, не дожидаясь особого приглашения, направился прочь от ручья. Головомойку он переживёт, главное, чтобы школе его выходка не навредила.       Однако стоило лишь отойти, как в спину прозвучало ненавистное: — Варварское отродье.       Вот. Ведь. Ур-р-р… ыть мало! Лю Цингэ ненавидел. Он ненавидел любые упоминания о своей варварской крови, они доводили до красной пелены гнева перед глазами, до трясучки и бессильной ярости. Пальцы сжимались вокруг рукояти Чэнлуаня до онемения, врезались в узор дикой пляски луаня и феникса, в слова заговора, начинали ныть, нет, он больше никого здесь не ударит, никого не ударит… — Присущую ему природу изменить невозможно, — вторил печальный комментарий самого болтливого и явно самого высокопоставленного из этих мразей. — На таких, как он, нельзя воздействовать нормами справедливости и долга, им чужда мораль. Не знают они этических норм и склонны ко злу. — Поистине. — Поистине в нём остались лишь капли крови его первопредка, — прозвучало презрительное. Демонстративно громкое. — Едва ли подобный потомок имеет право носить фамильный знак Лю Бана. Тот знал, что чем дальше земли от центра мира — Трона Дракона, тем больше в них возрастает хаос. Император — сын Неба, что дарует народу благую мощь, необходимую для поддержания порядка в мире людей, способствующую процветанию Поднебесной. Лю Бан отвернул свой взор от варварского Янчжоу, основав столицу в центре мироздания, но что его потомок? Тратит силы, лишь бы добиться тех краёв на окраине мира, где обитают лишь подобные ему варвары.       Расстояние увеличилось настолько, что больше разобрать слов той компании было невозможно, и ушей коснулись уже иные, не намного более приятные вещи: — Да кто ж лорду Ци слово против скажет? На приличия ему давно плевать. Иначе бы он не запятнал себя преемником-варваром и женитьбой на потаскухе.       Кулаки Лю Цингэ сжались до хруста. Идущий перед ним Учитель словно не слышал тех слов, а между тем ему в спину звучало: — Как же он изменился после брака. Раньше служил при дворе, был образцом моральной чистоты, а ныне ничего не стыдится. Сын старший на другом конце Поднебесной живёт, младший — в море выходит, дочь уже со шпилькой, а всё ещё не посватана, а, как и мать, по чужим простыням валяется, ноги перед каждым, кто подмигнёт, раздвигает. В ином случае бы за подобную семью на каторгу сослали, а ему хоть бы что. Заклинателем стал. Ишь! — Одурманила его жена. Научилась сама шаманству у княжны, иначе почему ни у лорда Цинцзин, ни у лорда Байчжань наложниц нет? — Что-то тут нечисто. — Что б вы понимали, — раздалось посмеивание. — После одной ночи с бессмертной красавицей ты уже никогда впредь не вознесёшься на вершины блаженства с иной женщиной. Никогда! — самодовольно признался он: — Однажды в молодости, ещё не достигнув высот заклинательства, я разделил ложе с основательницей школы Сяньшу.       Теперь уже все, даже Учитель, обернулись к доселе молчавшему совершенствующемуся из крупной заклинательской школы с центральной равнины. — И какова она? — зазвучали со всех сторон полные больного любопытства вопросы. — Правда ли столь хороша? Неужто после неё ни на кого смотреть не мило? — а тот возьми и скажи: — Она столь роскошна, будто в ней всего в избытке. До того мягка, словно бы без костей, — обрисовал он руками в воздухе пышные контуры тела шиму, издеваясь над ускорившим шаги прочь Учителем. — Когда я прильнул к ней, ни в одной линии тела её не нашёл каких-либо несовершенств! Поистине её можно звать «Приют тепла и неги».       И, блаженно выдохнув, с досадой добавил: — В жизни у меня больше не было такой радостной ночи. Ведь если сравнивать её и иных женщин с едой, то И Чжили — пирог с плодами личи, который хочется смаковать, а иные — лишь постная похлёбка из лебеды и жидкая каша без соли, — и с расстройством признал: — Раньше каждый с ней подушку разделить мог. Податлива была, как былинка на ветру, — кто ей махнёт, к тому и подлетит. Однако что за унижение для лорда Байчжань — находиться в обществе, где каждый третий познал его жену.       Лю Цингэ казалось, что у него вот-вот пойдёт кровь из ушей. Он хотел унести отсюда ноги, но одновременно не мог сдвинуться с места, пока его не подтолкнули в спину. Пусть сейчас он не может выбить зубы и кастрировать этих уродов. Пусть. За воротами Запретного города их никто не спасёт. — Не слушайте этих пустомель, командир Ци, — обратился к дожидавшемуся их Учителю один из императорских охранников, кажется бывший его давним знакомым. — Напились уже, вот и несут чушь. — Так правду ж говорят, — угрюмо произнёс Учитель и вновь значительно ускорил шаг, желая как можно скорее покинуть сад, отчего следующий за ним Лю Цингэ был вынужден почти побежать.       Когда они вошли в штаб императорской охраны, расположенный в одной из стеновых башен, снявший шлем с бунчуком командир отряда обратился к Лю Цингэ: — Вы посидите тут хоть четверть шичэня и возвращайтесь, только больше руки не распускайте, — и, не обращая больше на него внимания, отошёл к деревянному шкафчику, обратился к понурому Учителю: — Ну что, командир, как жизнь? Давненько вы нас не навещали.       И выставил на стол сразу насколько бутылок.       Явно зная Учителя по молодости и тоже будучи бессмертным, командир отряда отдал приказ своим подчинённым: — Продолжить обход территории. А мы тут посидим, — разлил он зелёное зелье по трём чаркам, пододвинул одну к Учителю, и тот не глядя осушил её, с грохотом опустил на стол! Тут же её вновь наполнили. — Не иначе как из-за жены расстроились? Да что тут говорить? Такая красавица, конечно, всем завидно. Да и чего таить, я ж под вашим началом служил, помню, как вы на неё заглядывались, а госпожа И всё других к себе приглашала… — А тебя она к себе приглашала?       Командир отряда в деланном удивлении приподнял брови. Мрачный, с почерневшим от расстройства лицом, Учитель смотрел на него исподлобья своими тёмно-красными глазами, а его кулаки сжимались и разжимались, словно жили своей жизнью. Лю Цингэ напрягся и попытался было вмешаться со словами: — Учитель, вам не следует!.. — Рот закрой! — рявкнул Учитель. Вперился в него злым взглядом публично униженного человека, велел: — Поди прочь. Спросят, скажешь, что понёс наказание, — а затем, взяв наполненную для Лю Цингэ чарку, осушил и её.       Командир отряда ловко проигнорировал заданный вопрос, сказав легкомысленно в адрес Лю Цингэ: — Да будет вам так трястись, всегда мы с командиром Ци выпивали — и ничего. Пара чарок ещё никому вреда не делала.       Лю Цингэ не был столь в этом уверен. Совершённая им ошибка приобретала очень дурной оборот.       Во-первых, век назад после потери руки и последовавших за этим проблем, о которых он слышал с чужих слов, Учитель часто пил и не находил в себе сил остановиться; приобретённая в те годы зависимость привела к тому, что шиму взяла за правило, чтобы в доме Дикой сливы не было бутылок ни с чем.       Лю Цингэ знал, как алкоголь действует на его знакомых: покойный отец становился плаксивым, Шэнь Цзю, наоборот, был «весёлым пьяницей» — если он пил, становился не в меру смешлив и болтлив; Бай Ижэнь и Му Цинфан, когда их замечали выпившими, становились тихими, могли начать заторможенно философствовать, но обычно просто шли спать; шиму от вина тянуло петь, танцевать и гулять до рассвета, тогда как А-Ци начинала кокетничать напропалую и со всеми обниматься, порой просыпаясь после тех обниманий в чужой постели, — но у её отца была наихудшая реакция на алкоголь из всех возможных.       Он становился навязчивым и агрессивным.       Провоцировал драки, о которых молчали за пределами пика, уходил на ночные охоты, где в местах побоища с листвы потом долго капала кровь, а земля смешивалась с внутренностями тварей, или что в разы хуже — он начинал приставать к шиму. На других женщин Учитель даже пьяным не смотрел, но, если видел свою жену, так и норовил схватить, зажать, лез целоваться и не выпускал, несмотря на всю ругань в свой адрес и угрозы. Учитель и трезвым бывал по отношению к ней излишне напорист, но, если на него прикрикнуть погромче, останавливался. В крайних случаях шиму могла ударить его по лицу или слабо использовать инь-ци, но дальше не заходила. Уже после такого Учитель ещё долго вёл себя как шёлковый.       Однако в пьяном угаре он становился положительно опасным, от него можно было ожидать самого худшего. Казалось, в такие моменты Учитель превращался в животное, не сознающее своей силы.       Лю Цингэ слышал жутковатые истории о том, как он разбивал о голову трёх-пятилетнего Ци Паня бутылки и колотил почём зря, что Ван Илян именно из-за тех случаев принялся забирать сына друзей к себе. Шиму пришлось свыкнуться с этим единственным недостатком мужа, который в значительной степени искупался нежеланием Учителя потворствовать пагубной наклонности, но отказ от винопития был для заклинателей равносилен отказу от медитаций или соитий.       Именно в особом воздействии вина на заклинателей и таилась вторая причина для беспокойства: на пике Цзуйсянь недаром варили именно его.       Вино, готовящееся из рисовой соломы, было наполнено дыханием ци, улучшало качество духовной энергии и делало золотое ядро более крепким. Это происходило потому, что рис представляет собой гармонию Неба и Земли, а так как время срезания рисовых стеблей и закваска вина соответствовали стихии металла, оно было способно делать ци сильнее. При этом, только попадая в желудок, вино приводило к тому, что каналы-ян наполнялись, а каналы-инь опустошались. Возможно, именно поэтому Шэнь Цзю имел бесконтрольную привычку выпивать осенью: алкоголь понижал в его меридианах концентрацию инь-ци, и ему становилось легче. А возможно, Лю Цингэ придумывал ему оправдания, которых не было у Учителя.       Несмотря на всем известную плохую переносимость им алкоголя, в прежние времена Глава школы нередко настаивал на том, чтобы лорд Ци выпивал хотя бы раз в месяц. Глава школы неизменно сетовал на то, что из-за непозволительно позднего начала самосовершенствования золотое ядро лорда Байчжань обладает довольно… скромным потенциалом. Безусловно! Лорд Ци сильнейший и таковым остаётся, но ведь многие его подросшие ученики не вызывают его на бой лишь потому, что уважают. Однако уважение и сила — не одно и то же. Глава школы подкреплял свою настойчивость тем, что времена неспокойные. Несомненно, Госпожа-основательница Сяньшу сильна и талантлива, несмотря на рождение двоих сыновей, она по-прежнему могущественна, и ему подле неё нечего будет бояться. Учитель не позволял себе вслух говорить о том, что почти еженощное единение со своей женой и так дарует ему достаточную силу, ведь при проверке его меридианов Глава школы неизменно и натянуто улыбался, говоря о том, как их школе повезло иметь в своих рядах такого могучего воина, с чьим ударом ничто не может сравниться.       Однако всё кричало о том, что лорд Байчжань продолжал оставаться слабейшим заклинателем в их четвёрке и даже просто на пике Байчжань среди собственных учеников. И для сильнейшего воина, и так лишённого одной руки, это был сокрушающий удар под дых. Только-только поборовшему свою зависимость Учителю нехотя пришлось начинать всё сызнова, — но теперь уже принимать из заботливых рук Главы сосуд с рисовым вином, который, как уверяли, пойдёт ему только на пользу, и удаляться в пещеры Линси, чтобы, с одной стороны, никто не пострадал, а с другой — быстрее достигнуть прогресса. В результате порою и случались все те побоища и насилие со стороны действительно укрепившего золотое ядро Учителя.       Лишь когда родилась А-Ци, он окончательно перестал слушать Главу школы и нечеловеческим усилием воли запретил себе даже притрагиваться к бутылке.       Однако тогда настала новая напасть. С шиму Глава школы всегда общался крайне бесцеремонно, считая её полезной, но нечистой особой, а когда третья беременность подорвала силы первой бессмертной красавицы и даже спустя десять лет они не восстановились и вполовину, Глава школы вызвал госпожу Ци и предложил ей подыскать среди дев Сяньшу особенно красивую, талантливую и сильную девушку, чтобы…       Сделать её наложницей лорда Байчжань, безусловно!       Раз уж сама госпожа Ци, родив троих детей и лишившись своих прежних сил, была не способна удовлетворить мужа, ей следовало бы озаботиться подбором для него достойной наложницы, как и надлежит поступать всем порядочным жёнам. Сам Лю Цингэ тогда ещё носил молочное имя и не был старшим учеником, но даже он слышал ропот адептов Байчжань: в столовой в тот день так и звучали выкрики, мол, их шиму видели с мокрым от слёз лицом, всю в расстроенных чувствах. Чем тот эпизод закончился, Лю Цингэ не знал, но день запомнил очень хорошо.       Именно из-за всего этого его и беспокоило то, как щедро в чарку угрюмого Учителя сейчас подливали вина, хлопая по плечу, подбадривая и поминая какие-то истории из совместного прошлого. Лю Цингэ вновь сделал попытку вмешаться в происходящее со словами: — Учитель, одумайтесь, вам не… — Ты ещё здесь? — только и прогрохотал Учитель, стоило никак не желающему уходить Лю Цингэ подать голос. — Пошёл прочь!!!       Висок вспыхнул! Пролетевшая мимо головы бутылка разбилась о стену! Оставила на виске остолбеневшего Лю Цингэ царапину, кровь из которой быстрой струйкой стекла по щеке и капнула на пол. Тяжело дышащий Учитель косился на него налившимися кровью глазами. Под влиянием попавшей в желудок, меридианы и кровь отравы он уже не принадлежал себе, находился во власти мускульной силы сидевшего в нём зверя.       И держащемуся за распоротый висок Лю Цингэ ничего не оставалось, кроме как покорно выйти вон и остаться караулить возле двери, — для него праздник кончился.

***

      Вскоре после того, как наделавшего шуму Лю Цингэ увели прочь, среди гостей наметилась игра «плывущая по изогнутой воде чарка». Покинувший ради этого дела компанию Ян Синми Шэнь Цинцю видел, что какой-то чиновник-старик демонстративно отказался принимать в игре участие со словами:       «Я предпочёл бы назвать намечающееся мероприятие «собранием нечестивых», — но добился лишь неодобрения в свою сторону, которому не смутился. — «Винопитие у изогнутой воды восходит к древним очистительным ритуалам, но в наше время стало развлечением для богатых лентяев».       Однако игра, несмотря на недовольство одного ханжи, случилась. Как назло, не сумевший верно разобрать стих, который ему надлежало продолжить, а потому проигравший на втором круге Шэнь Цинцю спорить не стал. — Мне остаётся лишь признать своё поражение, — ничуть не расстроившись, потянулся он к чарке на воде, но прежде, чем сделал глоток, нарвался на вопрос: «Молодой мастер Шэнь, неужели и вы притронетесь к вину. Разве заклинателю это можно».       Ну, как сказать. — Безусловно, — не стал вдаваться в подробности влияния вина на разные типы ци Шэнь Цинцю и просто чуть болтал чарку в руке, желая выветрить излишнюю крепость напитка. — В Истории Хань говорится: «Вино — прекрасный дар неба, которым правители питают Поднебесную. Оно используется в жертвоприношениях и молениях, для поддержания слабых и лечения больных, для всевозможных церемоний».       Поистине сии слова давно должны были стать символом пика Цзуйсянь.       Сделав несколько глотков неожиданно крепкого, даже чересчур крепкого напитка и чувствуя внутри тепло и нарастающий жар, от которого стремительно и неожиданно зашумело в ушах, Шэнь Цзю внял обращённым к нему словам: «Сколько же вам, молодой мастер, надо выпить, чтобы напиться допьяна». — Я пригублю вина и становлюсь пьяным, и бутыль один выпью — тоже опьянею, — размыто ответил он, делая ещё один глоток. Выпить требовалось до дна, но он предпочёл бы остановиться сейчас. Кто б позволил. Народ никуда не торопился, следя за ним и за беседой, наверняка обсуждая услышанное.       На пятом глотке жар потёк по рукам, разгорячил пальцы и желудок, скучился в висках, и те слабо застучали. Шэнь Цзю стремительно дурнело, и, будучи не способным толком разобраться в своём состоянии, он потёр переносицу.       Когда он вновь поднял взгляд на прежнего собеседника, тот задал смешной вопрос: «Раз молодой мастер пьянеет от того, что вино смачивает его губы, как же он может выпить целую бутыль. Можно ли узнать, в чём тут дело».       Можно, конечно. Было б что скрывать — он просто латентный алкоголик. Чего его так развозит от вина вечно?.. — Когда мне подносят вино в присутствии Сына Неба, глубокочтимых чиновников и глав величайших школ, а рядом находятся братья и сёстры по учению, я в восхищении и растерянности простираюсь ниц, могу лишь пригубить вина и уже пьян, — начал рассуждать Шэнь Цзю, хотя бы предприняв попытку уважить собравшихся. — Если вкруг собрались все старшие адепты и шимэй Ци, то я, ослабив завязки ворота и закатав рукава, предлагаю вино сидящим передо мной и всякий раз разливаю всё до последней капли; поднимаю кубок за процветание школы; и так, по нескольку раз вставая, выпиваю полкубка и уже пьян, — припомнил он их периодические посиделки на пике Цзуйсянь, куда они, поколение Цин, нередко сбегали после собраний горных лордов, чтобы уже между собой обсудить сказанное.       Ворот пришлось ослабить и сейчас, задёргав его; летняя ночь парила, и в саду становилось невыносимо душно; неясный шум в ушах мешал мыслить.       Он определённо не умеет пить.       Кажется, он даже уже когда-то приходил к этому выводу и обещал больше «нигде, никогда и ни при каких обстоятельствах», но «где, когда и обстоятельства» бывают разными, и он уже пребывал в нём. В состоянии нестояния.       Лю Цингэ будет ругаться, пурум-пум-пум… ну и ладно! Это уже новые «где, когда и обстоятельства», а пока, припоминая свои встречи с фронтовыми товарищами, Шэнь Цзю продолжил свой монолог: — Если мы собрались с друзьями, с которым давно не виделись, в людном городе, то испытываем радость, толкуем о прошлом, беседуем о личных переживаниях; тогда я выпиваю полную чарку и уже пьян.       И ненадолго подняв глаза к небу, где показались яркие звёзды, тут же с деланной стыдливостью потупил взор: — А вот на деревенских гуляньях мужчины и женщины сидят вперемешку, пир проходит неспешно, все играют в любо или бросают стрелки в кувшин, постепенно подсаживаются друг к дружке, образуя компании, берутся за руки, не боясь осуждений, смотрят прямо в глаза друг другу без всяких запретов, там увидишь оброненную серёжку, тут — брошенную шпильку. Люди сидят близко-близко, мужчины с женщинами на одной циновке, обувь свалена в кучу, кругом валяются пустые кубки и тарелки. Я, недостойный, испытывая удовольствие от всего этого, выпив несколько чарок, могу опьянеть и не раз, — почти полностью описал он то зрелище, коим сейчас являлся праздник в честь императора, и, подтверждая всеобщую догадку, поднял с воды подплывшую вторую чарку, которую осушил залпом.       Стёр капли с губ тыльной стороной руки и, глядя на того самого человека, который прежде говорил о том, как невероятно должно быть увлечь его за полог, издевательски скривил губы в пародии на улыбку. — Но вот в доме загасили светильники. Распоясывая халат и распахивая полы, я вдыхаю лёгкий аромат болотных трав. К этому времени, когда сердце моё переполнено радостью, я могу выпить и целый кувшин.       Вот такой он безобразник!       И пусть гадают, всерьёз он сейчас это сказал или просто стебётся. Это ведь и не важно, главное: — Потому и говорится: когда пир дошёл до предела, начинается беспорядок, когда радость достигла предела, приходит печаль, — сделал он простой вывод. — Всё на свете так устроено: в речах нельзя достичь совершенства, когда же совершенство достигнуто, начинается упадок.       Поставив на этом точку, Шэнь Цзю начал неторопливо пить четвёртую за вечер чарку, запрокидывая голову и не особо задумываясь, а откуда эта четвёртая чарка взялась.       От неё в голове, прежде затуманенной, жаркий пар заволок всё.       Мозг оцепенел; совершенно неожиданно Шэнь Цзю испытал тоску, какую испытывает человек, совершающий поступки помимо своей воли, внутренняя причина которых ему непонятна. Поднявшись на ноги, он направился прочь от ручья. Этот смутно знакомый жар в теле что-то болезненно напоминал, но что — непонятно. Уже на полпути ко дворцу, где ему могли бы показать отведённые для него комнаты отдыха, Шэнь Цзю остановился. Шестое чувство кричало — остановись. Почему? Непонятно.       Всё, что он понимал, — нельзя уходить из людного места. В людном месте не нападут.       Этот вбитый в голову жизненный урок дал о себе знать даже тогда, когда все прочие мысли кончились.       Так и оставшись стоять на границе сада, бродящий рассеянным взглядом по лиственным зарослям Шэнь Цзю рассасывал под языком нихрена не помогающую ампулу отрезвителя и хотел бы знать, кто заготовил для этого пира настолько крепкое вино, способное вынести мозг любому заклинателю напрочь.       Когда в голове немного прояснилось и Шэнь Цинцю вернулся к ручью, разговор сначала зашёл о довольно важных государственных проблемах и путях их решения, о вещах важных и умных, но в один момент неожиданно для него скатился в то, а как же все узнают, что Мандатом Неба перестала владеть правящая семья. Ведь «счастье» императорского дома непостоянно, а воля Неба переменчива. Его повеление даётся тому, кто в состоянии уважать праведность и оберегать народ и чья добродетель соответствует добродетели Неба.       Шэнь Цзю эта беседа сразу показалась верхом безмозглости, но мнения прочих категорически разделились: «Лю Бан не получал Мандата Неба, чтобы совершать цареубийство», — решил один из спорщиков обратиться к древним династиям, начав рассуждения в духе канонического конфуцианства, чем завоевал многие уважительные взгляды, но одновременно нарвался на достойного противника: «Это не так. Когда дом Хань возвысился, ему пришлось унаследовать все беды и зло, сотворённые династией Цинь. Ши-хуан бесчинствовал, поглощая земли подобно тому, как шелковичный червь пожирает тутовые листья. Вступив на престол, он расплавил оружие и отлил колокола с вешалами для них, опрокинул навзничь щиты и доспехи врагов, принял почётный титул и стал именоваться священным императором, был заносчив и воинственен, поэтому все сердца Поднебесной обратились к Лю Бану. Тому ничего не оставалось, кроме как взойти на престол. Разве всё это не означает получения Небесного Мандата. Династия Хань стояла на пути подвигов и добродетели, она праведно правила более четырёх столетий».       Наверняка были и иные реплики, но Шэнь Цзю успел разглядеть лишь эту: «Пусть шапка истрепалась, но её место на голове; пусть обувь и новая, но её место на ногах. Почему так. Потому что существует разница между верхом и низом. В данном случае Цинь Ши-хуанди утратили Путь, однако он был государем. Лю Бан хотя и был благонравен, справедлив и добродетелен, но оставался всего лишь подданными. Когда правитель совершает ошибочные действия, а подданный не в состоянии честными словами выправить эти промахи и тем выразить истинную преданность Сыну Неба, вместо этого совершает зло и казнит государя, после чего, заняв трон, поворачивается лицом к югу — что же это, если не цареубийство». «Издревле правителями становились только получив Мандат Неба», — не соглашались с ним иные участники беседы. — «Никогда не было такого, чтобы процветание правителя не зависело от повеления Неба. За восемь лет после падения Ши-хуана власть в Поднебесной сменилась трижды, дела были запутанны, перемены — многочисленны. Так, первым в столицу Цинь вступил Повелитель юга, но он был кровожаден и беспощаден, и Поднебесная отвергла его. Он не обрёл Мандат Неба, пускай даже убил последнего правителя Цинь и лютыми жестокостями истребил его династию. Однако поднялся ветер, сгустились облака, и в конце концов род Верховный повелитель юга оказался повержен».       Многие рты вокруг начали согласно разеваться. Шэнь Цзю лениво болтал пальцами в воде, расплёскивая брызги и лениво наблюдая за обрывками фраз: «Пресечь беспорядки и казнить насильников, умиротворить страну и устроить земли, лежащие среди морей, окончательно утвердиться на императорском престоле удалось лишь дому Хань. Разве это не доказательство воли Неба».       Дискуссия начала наполняться репликами всё большего числа присутствующих, которые бойко цитировали каноны и вежливо спорили, приводили всё новые и новые примеры из древних эпох, уходя всё дальше к легендарным правителям.       Заметивший его скуку Дичу оторвался от спора и с удивлением привлёк рассеянное внимание Шэнь Цинцю. «Молодой мастер, вы совсем заскучали. Неужели битва ртов и языков вам не мила». — Отчего же, — чуть пожал плечами Шэнь Цинцю. — Я следил за вашим разговором, но не нашёл необходимости вступать в него.       Пусть думают, что в нём говорит врождённая вредность потомственного самодура, решил Шэнь Цзю, но остаться в стороне не вышло. «И всё же я попрошу вас принять брошенный вызов. Скажите, каковы ваши мысли на сей счёт. Кто из нас прав».       Шэнь Цинцю с абсолютно равнодушным видом дал ответ: — Вы все неправы.       Вот и весь ответ.       Беседующих объяло потрясение. «Извольте объясниться в своих речах, молодой мастер», — бросили ему в укор, но, будучи в первый раз неувиденным, спорщик оказался вынужден уже куда менее бравурно повторить своё требование под многочисленными улыбками, в то время как заскучавший Шэнь Цинцю вовсе не желал давать какие-либо объяснения, приносить извинения или каяться: — Когда едят конину, то конскую печень не употребляют, потому о её вкусе не имеют понятия. Чтобы не выглядеть глупцами, учёным мужам не следует касаться темы обретения Небесного Мандата.       И тогда внимание всех, включая моргнувшего Шэнь Цинцю, привлёк поднявшийся со своего места князь Цинь.       Он в дискуссии придерживался мнения, что правящий дом априори легитимен вне зависимости от личности правителя, что вполне соотносилось с его политическими действиями. Однако сейчас он не требовал принятия своей точки зрения как верной, а обратил внимание на другое: «Вы обидели многих достойных людей своими резкими словами. Раз уж вы их произнесли, несите за них ответственность и разъясните».       И неожиданно такая обида зародилась в груди! Почему он должен разъяснять очевидное?! Едва не вскочив, Шэнь Цзю скривил было задрожавшие губы, но взял себя в руки и под всеобщими взглядами начал: — Извольте. Сегодня мы чествуем императора династии Тан, верно я говорю? — обвёл он глазами неохотно, но согласно закивавших присутствующих. — И здесь же, сидя в сени сада императорского дворца, обсуждаем, является ли добродетельный правитель подлинным Сыном Неба, коли он занял престол, низвергнув безжалостного тирана.       Повсюду начали разеваться рты, но Шэнь Цинцю на их владельцев и глазом не взглянул. Сказал: — Однако я напомню, что основатель династии Тан взошёл на трон, поспособствовав убийству Ян-ди. Ян-ди был низким человеком и никудышным императором, убил многих достойных людей и любил лишь развлекаться с красавицами да воевать. Под конец жизни его ненавидела вся Поднебесная с такой силой, что он сбежал в земли Янчжоу, где по сей день и погребён. Однако Ян-ди не просто так звался императором, его прадед получил Мандат Неба! — напомнил Шэнь Цзю о поступке того, к чьему роду он отныне имел прямое отношение. — Разве тогда хоть кто-то говорил о неверном прочтении воли богов? Нет.       В том-то и дело. Все эти старорежимные краснобаи не понимали простейшего! — Так скажите мне, — прилюдно спросил Шэнь Цинцю, обвёл всех пристальным взглядом, — если рассуждать подобным вашему образом, разве действия основателя дома Тан не преступление? И разве каждый, кто придерживался её, не предаёт императора?              Не останавливаясь на сказанном, он добавил: — Коли же его поступок считать не цареубийством, а принятием повеления Неба, то и свержение ныне правящего императора с Трона Дракона будет не более чем воплощением воли Небес, — саркастично кривя лицо, съязвил Шэнь Цинцю. — В таком случае мне неясна причина присутствия здесь всех тех, кто поддерживает эту позицию. Их место — в руках палача.       Короче, он бы тут всех прикопал — и дело с концом.       Главное, чтоб Ван Илян его мысли не узнал.       Все последующие рассуждения не имели никакого смысла. Большинство присутствующих совершенно растерялись, смутились и побледнели, в полном потрясении не могли и рта раскрыть. Излучина ручья должна была погрузиться в глухую тишину — в конце концов, Шэнь Цзю только что назвал кретинами вообще всю сегодняшнюю государственную элиту, кажется за пять минут нажив себе овердохрена врагов, и это был его абсолютный антирекорд.       Однако, вау.       Может, ему и не стоило возвращаться — глядишь, изнасиловали бы под кустами, отделался бы кратковременным геморроем, а не пожизненным.       Трезветь стремительно расхотелось — что-то в душе настойчиво подталкивало к мысли о том, что жалеть о только что сказанных словах ему предстояло всю оставшуюся бессмертную, вполне возможно, очень короткую жизнь. Именно поэтому, выпив ещё вина, чтоб оттянуть момент неизбежности и подумать о последствиях завтра, Шэнь Цзю наблюдал за тем, как первые вернувшие себе дар речи подданные пытаются к нему обратиться и зацепился взглядом за одну тупую реплику: «Вы отрицаете прошлое во всех его проявлениях, так как же тогда править. Никто ещё не слышал о правителях, которые могли бы долго править без подражания древним». — Играя столь громкими словами, как «никто не слышал», вы намеренно принижаете себя, выставляя недалёким человеком, жадным до громких заявлений, или таким являетесь? — не стал он размениваться на вежливость в адрес того, кто позволял себе вслух нести подобный лютый бред. — Ни один из Пяти Императоров древности не повторял друг друга, но кто бы обвинил Юй, что он не следовал пути Шуня, а Шуня, что он не следовал пути Яо? Пять императоров древности и три первых династии управляли по-своему, и это происходило не из-за отрицания порядков друг друга, а из-за изменений во времени. Именно поэтому, когда речь заходит о деяниях древних эпох, меня разбирает смех — разве они могут быть образцом? «Что же, по-вашему, может стать решением», — обратились к нему впервые за весь вечер с разумным вопросом, на который он с удовольствием ответил: — Взгляд в будущее. Каждый великий правитель имел собственную систему правления и не из чувства противоречия, а из-за изменившихся требований времени. Однако до сих пор учёные мужи идут спиной вперёд, совершая поклоны прошлому. При этом, даже так они всё равно идут в будущее, которого не видят. И продолжают размышлять то ли о том, как свергнуть династию, то ли о том, как признать правящий дом нелегитимным, путая и себя, и других. Нынешние учёные мужи не желают смотреть на современность, они лишь изучают древность, чтобы поносить наш век и сеять смуту.       А-а-а вот на следующей реплике он очень понадеялся, что Ван Илян отдыхает где-то подальше, а не под соседним кустом с бутылкой в руках, потому что эти слова явно предназначались не для его ушей: «Несмотря на отрицание традиций и дерзость, вы весьма начитаны и далеко не глупы, молодой мастер Шэнь, это очевидно каждому. А потому вы должны знать, что тысячу лет назад, произнеся схожую речь, Ли Сы посоветовал сжечь книги и уничтожить книжников. Вы должны знать, чем он кончил. Так ответьте же на два вопроса: кто тот жестокий храбрец, что прислушивается к вашим советам, и не приведут ли ваши слова к столь же печальным последствиям». «Да он просто смеётся над всеми нами», — ругались одни, но им вторили более разумные: «Преданный подданный не идёт на компромиссы, чтобы избежать смерти. Думаю, именно поэтому молодой мастер Шэнь столь прямолинеен».       И только один из сидящих доселе молча генералов обратился не к нему, а к соседу, явно знакомому не первый год, с довольно оригинальной мыслью: «Я плох в науках и речах, но уверен — этот Шэнь Цинцю всю жизнь страдает от того, что большинство людей разрывается от желания трахнуть и грохнуть его одновременно».       Это ещё что за глубокомысленный вывод, и как к нему умудрились прийти? «Он даже собственного Учителя не чтит, раз говорит подобное. Он смотрит свысока и отрицает то, что уже тысячи лет все знают как истину. Верно только что сказали, нужно обладать жестокостью и отчаянной смелостью, чтобы не побояться даже выслушать подобные речи, не то что обдумать их». — Я сказал именно то, о чём думаю, — бесстрастно парировал Шэнь Цинцю, покачивая чарку в руке. — Что же до моего учителя, то у нас с лордом Ваном различный взгляд на мир.       Впервые за всё это время, именно сейчас, сидя вусмерть пьяным напротив пустомель и виршеплётов, которым на деле не нравились поступки ни Шэнь Цинцю, ни самого Ван Иляна, его настигло озарение: они двое никогда не сойдутся во мнении. Не поддержат одни и те же идеи, не совершат аналогичных поступков. Никогда не поймут друг друга.       Ведь, живя в настоящем, Ван Илян видел мир таким, каким он был тысячу лет назад, в то время как Шэнь Цзю — каким мир станет тысячу лет спустя.       Именно поэтому один из них был обращён ликом и помыслами в прошлое, а второй — в будущее. Так, смотря в разные стороны, они видели два разных пути. И всему миру этот факт оставалось только принять.