Беззвучный режим

      Наступил поздний вечер. Лю Цингэ покинул свой пост, узнав от вышедшего из сторожевой башни командира стражи, что Учитель от вина задремал и его уложили спать там же на топчане, на котором стража порой отдыхала между обходами. Всяко лучше, чем до спальни пьяным вести, — озвучил свои мысли поправляющий перевязь с заклинательским мечом командир и ушёл на дежурство. От него вином почти что не пахло. Зайдя напоследок в сторожевую башню и посмотрев на спину спящего Учителя, Лю Цингэ несмело вернулся в сад.       Светские гости постепенно покидали его и расходились по выделенным им покоям, чтобы отдохнуть. Заклинатели на боковую не торопились: Ван Илян с княжной и шиму в обществе иных бессмертных, видящих восход солнца уже не первый век, оставались одними из последних, кто не покидал драконова сада. В наступившей ночи бессмертные расположились под навесом у самого берега благодатного ручья, сидели и полулежали на модных степных коврах, подушках и валиках с кисточками по бокам, возле некоторых курились кальяны, так что собравшихся окутывало лёгкое облачко пара, из которого раздавались то споры, то вскрики, то хохот.       Избавленный от обязанности вести себя в высочайшей степени благонравно Ван Илян позволял себе теперь лежать на боку. Он подпирал голову рукой, второй держал кальянную трубку из змеиной кожи с нефритовым мундштуком и, подбадриваемый знакомцами, о чём-то насмешливо спорил с шиму. Та порозовела от жары и веселья. Бабочки из золота и самоцветов качались в её причёске вокруг венка из шёлковых цветов и махали крылышками, словно были живыми. Газовый дасюшань соскользнул с полных сияюще-белых плеч, позволяя любоваться и богатой вышивкой лазурного топа, и расшитой юбкой, и грациозными обнажёнными руками, что приковали многие взгляды.       Княжна Саният привычно вела себя значительно тише и скованней своих собеседников, больше следя за начавшимися между ними дебатами. Как самая привычная и отчасти зависимая от одурманивающего дыма из-за шаманских практик, она подносила мундштук к узким вишнёвым губам чаще всех остальных вместе взятых, то и дело забирая тот у своего мужа, и к вину не притрагивалась. В ночи её чёрно-лиловый наряд с золотым шитьём выглядел даже роскошней, чем при свете солнца, а развившиеся от влажности кудри стекали по голым плечам, путались в подвесках ожерелья и ложились причудливыми завитками.       Замеченный собравшимися Лю Цингэ оказался окликнут шиму, которая подозвала его к себе явно с намерением спросить, куда пропал Учитель, но появление Лю Цингэ привлекло внимание всех собравшихся. — Что за недостойный ученик для вас, госпожа, и лорда Ци! — посетовал глава одной из равнинных школ, стоящей прямо на границе с Цветочным дворцом. — Прилюдно опозорить вас, устроить дебош! Он недостоин ни своих званий, ни титулов, ни жизни.       Поначалу некоторые поддержали говорившего одобрительными возгласами, разговор оживился крупной солью негодования, но, заметив спокойное молчание лорда Вана, самые рьяные поборники морали притихли. Насторожились. Лю Цингэ за собой ни малейшей вины не чувствовал и, услышь, как пустобрехи вновь начнут поносить хоть Шэнь Цзю, хоть других его близких, с лёгкой душой начистил бы морды снова. Однако его вина была неоспорима и ничего не оставалось, кроме как опуститься на колени и, склонив голову, покаяться: — За совершённое скверное дело я заслуживаю десять тысяч смертей. Однако мной гнев вызван оскорблением моего шисюна и наследника Ван-шибо, — сразу дал он понять, что публичных обвинений в свой адрес не потерпит и вообще лучше бы никому не разевать лишний раз рот. — И коли я не достоин жизни, те, кто был мною обижен, не достойны посмертия. — Позволить себе драку в Запретном городе подле Сына Неба — всё равно что быть щенком и оскорбить дракона. Однако намерение твоё было благородным и верным, — наконец сказал своё слово Ван-шибо. — Шичжи Лю, думаю, тебя вразумило наказание, полученное от стражи и своего Учителя, однако скажи, где он теперь? — Остался со стражей, — нехотя признался Лю Цингэ. — Что за дрянной мальчишка, — вновь открыл рот глава равнинной школы. — Сам развлекается, пока его учитель в очередной раз кается за его грубость. Госпожа, вам следовало бы хорошенько вразумить этого негодника, — отчитывали Лю Цингэ, словно сопливого мальчишку, а не главу влиятельного клана, будущего горного лорда и признанного Бога Войны. — К чему эти речи, мой почтенный друг, они не стоят нашего времени, — нехотя улыбнулась шиму и зябко набросила на плечи дасюшань, перевела тему: — Ты начал говорить о подлинном чуде, что появилось на твоих землях. Не медли, расскажи о нём!       Не понимая, о чём речь, неторопливо вставший в полный рост Лю Цингэ заинтригованно поднял взгляд. Непокорный вихор чёлки упал на глаз, и он отвёл его в сторону. Ван-шибо обратился сначала к шиму, а потом всё к тому же главе равнинной школы: — К чему эта торопливость, шимэй? Повторю, я не верю в то, что на границе между вашими землями и землями Цветочного дворца не просто вырос цветок росы луны и солнца, но ещё и образовал плод.       Лю Цингэ распахнул глаза! — Поэтому я и говорю — вам обязательно нужно его узреть собственными глазами! — жарко уверял глава школы. — Он расцвёл в пещере на самой границе наших земель, на островке посреди озера, наполненного чистейшей росой! Подлинное чудо! — восторженно повторил он. — Днём цветок озаряет свет солнца, а ночью — луны. Мы немного раскопали землю и увидели, что там находится тело почти полностью сформированного младенца! Пока Глава Цветочного дворца не прознал о случившемся, я вас провожу, и тогда посмотрим, что вы скажете. — Посмотрим, — усмехнулся Ван-шибо, и взгляд его выдавал любопытство.       Неудивительно. Цветок росы луны и солнца — шутка ли, увидеть подобное чудо!       Это волшебное растение не зря звали корнем бессмертия — произрастающий в богатых духовной энергией местах, тщательно возделываемый, он к моменту созревания обращался в бессмертное человеческое тело с огромным и быстровосполняемым резервом чистейшей ци, идеальной для заклинательства.       Сотни и тысячи людей — в особенности получивших тяжкие травмы и ставших неизлечимо больными или неумолимо стареющих и приближающихся к смерти — искали это сокровище. Кто-то рыскал по лесам сам, кто-то нанимал травников, ворожей и заклинателей, да последние и сами были не прочь порой сменить «износившееся» тело на новое. Однако тех, кому всё же повезло не только отыскать это чудо, но и обрести новое бессмертное вместилище для души, за всё время удалось пересчитать по пальцам одной руки — и то их истории были лишь записанными в разрозненных источниках легендами.       Причём сам цветок периодически находили то здесь, то там — вот только достоверно вырастить из него жизнеспособное тело ещё не удалось никому. Или же об удачных случаях не распространялись. Миру было известно лишь то, что без должного ухода цветок росы луны и солнца представлял собой не более чем чахлую белёсую травку. Его пытались взращивать в естественных условиях и пересаживать, поливать росой и так и эдак, удобрять, подвергать воздействию заклятий и чего только не!..       Итог один — растение жухло. Плод, чаще всего даже не став полноценным младенцем, гиб. Если же он вырастал, у него недоставало конечностей, внутренних органов, а то и просто он обладал столь страшным обликом, что его не пожелал бы иметь ни один здравомыслящий человек. Лю Цингэ даже слышал о том, как адепты Цзуйсянь получили несколько молодых ростков росы луны и солнца, но вырастить из них тело здорового новорожденного не вышло.       И сейчас глава какой-то заурядной школки уверял, что на его землях этот цветок не только пророс, но и готов был вот-вот дать жизнеспособный плод! — Если я прав и это подлинно плод цветка росы луны и солнца, вы исполните моё небольшое желание. Иначе я вас не провожу, — выставил условие лживый наглец, но Ван Илян находился не только в благодушном состоянии духа, но ещё и оказался крайне заинтригован, а потому спросил: — Не томите же, чем я буду обязан за возможность любования столь уникальной диковинкой? — Я вас нижайше попрошу, создайте женское кольцо, — почтительно поклонился глава школы. — Вы ведь непревзойдённый ювелир, лорд Ван, а моя обожаемая жена вот-вот отметит столетний юбилей. Я хочу преподнести ей подарок, какого больше ни у кого нет.       Ван Илян не отказал. — Ну что же, — сощурился он и заинтригованно взглянул в сторону Цветочного дворца. — Я согласен на ваше условие. Однако учтите, — перевёл он взгляд на напрягшегося наглеца, — если вы лишь потратите моё время, ваша жена лишится всех своих украшений вовсе, — дал он понять, что глава школы рискует своим положением, богатством и, возможно, даже жизнью.       Однако тот оставался абсолютно спокоен и уверен в своих словах.       Остальные гости начали подниматься на ноги, увлечённо обсуждая грядущее небольшое путешествие. Обнажались заклинательские клинки. Пышущая воодушевлением шиму спросила было, как долго им добираться, но в ответ внезапно услышала: — Госпожа Ци, я не посмею увести вас за собой без позволения на то вашего мужа, — неожиданно произнёс глава равнинной школы, и задорная улыбка стекла с лица шиму. — В прежние годы, лишившись отца и не обретя мужа, вы могли позволить себе некоторые вольности, но ныне вам не стоит позориться самой и позорить лорда Ци, — после чего почтительно обратился к нынешней госпоже пика Сяньшу: — Госпожа-княжна, возможно, вы пожелаете присоединиться к нам со своим мужем?       Однако Саният Илэ, прежде явно намеренная отправиться вместе со всеми, слабо помотала головой. — Отчего так? — демонстративно удивился этот козёл. — Поверьте, вы узрите подлинное сокровище! — Я утомилась за день, — спокойно произнесла Саният Илэ, чётко и ясно давая понять, что от приглашения отказывается. — И Наставница…       Но шиму в расстроенных чувствах уже направлялась прочь к гостевому дворцу. — Неужели я обидел её своими словами? — удивлённо спросил глава школы у хмурого Ван Иляна. — Что за ребячливость, как можно расстраиваться необходимости соблюдать нормы приличия? — Ваши слова были излишни, — холодно произнёс лорд Ван, и на лице главы равнинной школы отразилось притворное непонимание вкупе со столь же лживым сожалением. — И Чжили отличается от иных женщин, требовать от неё беспрекословного исполнения женских добродетелей попросту глупо. — Такому скудоумному человеку, как мне, не понять ваших слов, лорд Ван, — посетовал глава равнинной школы и высказался: — Лорд Ци — достойный человек, полный благородства и почтения к традициям. Всем известно о его добродетелях, о воинских подвигах, радении за судьбы своих учеников и любви к семье. Несомненно, он достоин одной лишь похвалы, — всё верно говорил безымянный глава, при этом ни словом не упомянув о достоинствах шиму, словно их не было вовсе, и смело добавил, — но как лорд Ци может позволять своей жене беспутствовать, а дочери — блудить, мне неясно. Уж простите.       Ответить было особенно нечего. Доказывать превратность сказанного глупо. Ван Илян не стал продолжать разговор, но уже в куда менее благодушном настроении кивнул направившейся прочь из сада жене, а сам, увлечённый старейшиной той же равнинной школы, направился в сторону выхода из Запретного города — покинуть священные земли без разрешения или хотя бы предупреждения было никак не возможно, а летать на мечах, находясь за его стенами, запрещено. Заклинательствовать здесь не просто являлось непозволительным — натянутая над дворцом сеть из духовной энергии полностью подавляла всю магию, оставляя возможным лишь махинации с собственным телом.       Лю Цингэ не собирался маячить перед глазами бессмертных лишний раз и уже хотел было направиться в выделенную ему комнату, когда внимание привлекли тихие реплики двух стоящих поодаль бессмертных:        — Не удалось её увести с собой? — Нет, заупрямилась, как кобыла. Не на поводу же тянуть. — То, что княжна здесь останется, нам никак не помешает? — раздался обеспокоенный вопрос, немало встревоживший Лю Цингэ. Сделав вид, что хочет обратиться к остановившемуся у края сада и беседующему сейчас с кем-то Ван Иляну, он встал на почтительном расстоянии ото всех и, уже привычно усилив слух своей ци, что не требовало никаких заклинаний или применения талисманов, с трудом разобрал: — Пусть за ней следят и хватит. Вне зависимости от того, где она проведёт ночь, либо всё пропустит, либо попадёт под удар. Главное лорда Вана заинтересовать сумели и эту потаскушку в спальню угнали.       Волна возмущения поднялась в душе Лю Цингэ, как и всегда, когда он слышал подобные оскорбления в адрес шиму. Однако сейчас его куда больше беспокоила сама ситуация и то, к чему её хотят привести. Даже слова: — А Бог Войны? Он не станет помехой? — Лю Цингэ? — насмешливо протянул второй собеседник, и Лю Цингэ почувствовал на себе взгляд, одновременно приняв самый тупой вид, который мог. — Не смеши меня. Всем известно, что его сила диаметрально противоположна уму. Редкостный дуболом. — Думаете?.. — Доподлинно знаю.       Что он там знает? После того, как Лю Цингэ в течение всего этого времени приходилось смирять себя и не давать кулакам волю, молча внимая этому потоку чуши и гнуси, его сердце едва не полыхало огнём. Из-за наполнившего его разум возмущения и шумливых мыслей он совершенно отвлёкся от чужой беседы, а, когда опомнился, разговор уже переменился: — Что ж тут непонятного, зачем женился и почему за сто лет нет детей, — всё тем же тоном знатока вед продолжил старший из бессмертных уродов. — Одно дело — получать силы из бессмертной красавицы и владеть ею на правах мужа, и иное — позволить варварке стать матерью своих сыновей. Уверен, он давит всех зачатых ею щенков ещё в утробе, дабы не случилось позора.       Их слова да Ван Иляну в уши — зло решил Лю Цингэ и направился прочь.       Расскажет. Вот как услышал, так и расскажет ему, но пока стоило хотя бы узнать, насколько далеко и куда именно Ван Иляна пытались увести с торжества. Вот бы ему сюда сейчас Шэнь Цзю с его актёрским талантом! Или хотя бы А-Ци, или Хэ Сина, так нет же! Строй сам вид лихой и придурковатый, дабы не заподозрили, и выведывай, что тут творится. Почему именно он?! Он вообще не разведчик — он должен разведданные использовать, но никак не получать! Где носит А-Ци? Какого гуя все упились и легли на боковую, а он тут скачи дурной козой и пытайся понять, в насколько глубокую жопу их всех затягивает?! А в том, что этот показной праздник ничем хорошим не кончится, Лю Цингэ даже не сомневался.       Сделав вид, что не может сдержать вящего любопытства, он подошёл к Ван-шибо и прочим собравшимся подле него шакалам, чтобы почтительно поинтересоваться, не забывая играть глазами: — Ван-шибо, услышанное никак не идёт из моей головы, — начал было он, но по несколько удивлённому взгляду Ван Иляна понял, что с игрой глазами переборщил и перестал таращиться, чем заслужил не столь поощрение в качестве немого ответа, сколь утверждение «Ещё не всё потеряно». Надеясь, что понял всё верно и ему только что не передали тайный глазной шифр, которого он никак не припомнил, истинно ощущающий себя идиотом Лю Цингэ заставил себя вернуться к основной мысли: — Могу я хотя б узнать, в какой стороне пророс этот чудесный цветок росы луны и солнца? — и, несмотря на смешки некоторых присутствующих, получил от Ван Иляна ответ на свой вопрос: — В лесу Белых рос. Внутри одной из пещер горы Лишань.       Лю Цингэ онемел.       Лес Байлу?       Пещеры горы Лишань? — Но ведь под горой Лишань заточён Тяньлан-цзюнь, — с трудом произнёс он, когда вернул дар речи. — То-то и оно…       Опешивший Лю Цингэ не знал, что и думать.       Почти пять лет назад Тяньлан-цзюнь вместе со своим самым преданным генералом пал под напором объединённых сил заклинателей.       Владыку демонов низверг Юэ Цинъюань, именно после своей громогласной победы получивший титул старшего адепта, а генерала Чжучжи-лана одолел Глава школы Цанцюншань, который наслал на змеелюда небесную кару и заставил бежать. С тех пор о Чжучжи-лане не слышали, а Тяньлан-цзюня заживо погребли под горой Лишань.       Его тело оказалось раздавлено, но вольный дух остался жив, и его сковали тридцатью тремя зачарованными цепями, чтобы удержать в пределах двух отражающихся друг в друге мавзолеев — в царствах Демонов и Людей.       Оба они представляли собой уникальные захоронения.       Священный мавзолей, где находили вечный покой владыки демонических родов, являлся запретным даже для самих демонов. Никому нельзя было преступать его порог, кроме демонических цзюней, — нарушителей этого закона ждала немедленная гибель, а, поскольку сегодня достаточно высоким рангом обладал лишь владыка-полукровка из Северных Пустошей, доступ туда был открыт лишь одному существу. К тому же в течение многих поколений в Священном мавзолее вместе с удостоенными этой чести захоранивалось магическое оружие и духовные артефакты, так что за столетия там накопилось бессчётное множество сокровищ.       Что же до мавзолея в царстве Людей, мавзолея Цинь Ши-хуанди, это было не менее легендарное место. Владыка империи Цинь, объединивший земли Поднебесной, жаждал в посмертии обладать тем же, чем и при жизни, а потому со дня своего воцарения на троне в тринадцатилетнем возрасте повелел начать возводить некрополь, полностью повторяющий столицу его государства. Мастера и каторжники, больше тридцати лет возводившие вечный град со всеми дворцами и улицами, конюшнями с терракотовыми лошадьми и псарнями с железными псами, садами и прудами, полными бронзовых лебедей и гусей, с терракотовыми воинами, — все они заодно с живыми наложницами и слугами, после похорон Цинь Ши-хуанди оказались заживо замурованы за стенами исполинского города мёртвых.       Об этом долгие века не вспоминали, пока прямо на горе Лишань не случилась битва с Тяньлан-цзюнем, и тогда оказалось, что лучше места для его заточения, чем Мавзолей Ши-хуана, не сыскать.       Сам Лю Цингэ мало что знал о Владыке демонов севера и юга.       По слухам тот был неимоверно силён. Весьма утончён. Монументален в поступках — чего только стоило объединение под его властью всего царства Демонов за каких-то три года! А ещё, по слухам опять же, Тяньлан-цзюнь грезил об объединении царств Демонов и Людей, однако начавшаяся война и вторжение демонов в Срединное царство разрушили сей грандиозный замысел.       За её годы бывший Владыка демонов сделался мало сказать что легендарной фигурой — его падение стало эпохальным событием для мира цзянху, ведь именно после того, как Тяньлан-цзюнь был заточен под горой Байлу, четыре великих школы начали набирать силу, несравнимую с прежней.       Долгие века количество заклинательских школ в Поднебесной составляло нерушимое число сто. Сто школ процветали, как было завещано предками, однако к окончанию войны лишь пятьдесят семь из них остались существовать. К сегодняшнему дню их число сократилось до тридцати двух — жалкая треть от прежнего величия.       Причина состояла в том, что, по законам цзянху, утверждённым императором, минимальная численность школы, чтобы та сохраняла свою самостоятельность, составляла пятьдесят человек. Именно поэтому все те школы, которые за годы войны потеряли слишком многих своих заклинателей, должны были либо спешно набрать новых адептов и учеников, либо расформировать школу и подать Союзу бессмертных заявление о прекращении деятельности, либо присоединить своих людей на правах внешних адептов и учеников к более крупным школам.       Так за два года к школе Цанцюншань присоединилось порядка восьмисот внешних адептов и учеников. Для более полного описания сложившейся ситуации стоило добавить два факта:       До войны численность Цанцюншань составляла полторы тысячи человек.       После войны численность внутренних адептов Цанцюншань сократилась вдвое.       Удивительно ли было, что при сохранившейся общей численности разница между положениями внутренних и внешних заклинателей в Цанцюн изменилась кардинально? Если прежде внешние адепты ассоциировались с приглашёнными мастерами, чьи имена гремели на весь мир, и потому их желали видеть в стенах школы Цанцюн, то теперь «внешний адепт» стало синонимом слова «переселенец» и «рабочая лошадка».       Их денежное содержание оказалось вдвое скромнее. И привилегий — вдвое меньше.       Понятно, что это правило не распространялось на бывших глав школ и обрётших золотое ядро мастеров. Стимулом для всех остальных служило то, что заклинателям, которые прослужат в Цанцюншань десять лет, пообещали незамедлительный переход в число внутренних адептов и получение соответствующих прав. Это заметно удерживало народ, который не знал, чего ждать в их неспокойное время, и старался искать стабильности.       Несмотря на это, в Цветочный дворец перешло намного — намного!!! — больше внешних адептов по той простой причине, что во дворце действовала совершенно иная форма внутренней организации. Там существовало три крупных боевых подразделения — борьбы с мертвецами, борьбы с духами и борьбы с нечистью, в которых формировались постоянно действующие отряды от трёх до десяти человек. Создать новые отряды или укомплектовать имеющиеся и направлять людей на уже привычную им работу было проще и во многом даже лучше, чем то, как аналогичную работу организовали в Цанцюншань.       Вот только, во-первых, Цветочный дворец являлся школой откровенно более слабой и молодой, нежели Цанцюншань, а во-вторых, в ней было практически нереально выбиться из рядовых охотников хотя бы в командиры отряда. Царящие там кумовство, фаворитизм, мздоимство, рвачество и распутство давно являлись притчей во языцех. В итоге для всех тех, кто не имел денег, красоты, характера бессердечной мрази или таланта прирождённого убийцы, была уготована судьба расходного материала.       Тем временем в Цанцюншань, за редким исключением врачевателей, травников и артефакторов, все внешние адепты и ученики оказались поначалу определены на пик Аньдин. Вот только практически все пришедшие прежде являлись практикующими заклинателями — жили тем, что упокаивали духов и умиротворяли мертвецов. Классика. Основное занятие заклинателей, за счёт чего Цветочный дворец и выглядел для многих привлекательней.       Некоторых пришлых заклинателей, которые были поспособней, согласился взять к себе Учитель, и с учётом огромных потерь в численности пика Байчжань за годы войны приход сильных людей оказался весьма своевременен. Иное дело, в довесок к нормальным закалённым воякам им втюхали два десятка слабосилков, которых запретили выгонять. Так на Байчжань появились летучие отряды «покойников», как их прозвали внутренние адепты пика, — проще говоря, группы из посредственных внешних адептов, занимающиеся упокоением низшей нежити, которая составляла подавляющую массу духов и мертвецов. С одной стороны, эти ребята были идеально пригодны для столь простой и нужной, но рутинной и каждодневной работы. С другой, в бюджете пика Байчжань ещё зимой было шаром покати, налоговые отчисления им не шли, ибо действовал временный закон о снятии налога на заклинательскую защиту, выручка с нормальных оплачиваемых заданий едва окупала бытовые расходы, а возни с этими ребятами было до жопы.       Ван Илян вроде как, скрепя сердце, взял себе пяток внешних адептов и даже приискал двух недурных старейшин, что было немаловажно: из прежних десяти старейшин на пике учёных до этого действовало лишь четверо, и нагрузка на них лежала убойная. Сильные бессмертные были на счету. Тому же самому Ци Паню, когда он весной заикнулся было о возвращении в Хотан, Глава школы дал прямой запрет.       И всё же, больше боевых пиков в Цанцюншань не было. Раскидывать народ оказалось некуда. Сяньшу не в счёт — туда по понятным причинам никаких внешних адепток и не думали набирать.       Юэ Цинъюань на собраниях горных лордов выдвигал идею возобновить работу десятого пика — собрать на нём таких вот «покойников», которые выполняли бы рутинную заклинательскую работу. Поставить там горного лорда. Пока что эта идея находилась в стадии разработки, но Лю Цингэ она сразу не очень понравилась. Нет, он не был против нового пика! Отнюдь! И ребята эти совершенно не виноваты в том, что их школы не выдержали и пали, многие из них были вполне неплохи. Вот только новый, непонятный и при том сугубо боевой пик мог неслабо порушить уже выстроенную в Цанцюншань работу, а ещё Лю Цингэ являлся сторонником идеи, по которой с местными проблемами должны разбираться местные заклинатели. Раньше было нормально: почти в каждом государственном округе существовала своя заклинательская школа или клан, занимавшиеся текучкой, а для решения сложных вопросов просили помощи у мастеров Цанцюншань. Теперь же эта отлаженная веками система рухнула и адептам Цанцюн регулярно приходилось мотаться по доброй половине Поднебесной, потому что было одно немаловажное «но»:       Территории школ, чьи бывшие главы вступили в ряды заклинателей в Цанцюншань, вошли в состав земель Цанцюншань.       Так за пару лет земли школы Цанцюн расширились почти втрое и ныне шли вдоль всего южного побережья Янцзы, ближе к западу даже заходя на другой берег. Незатронутым оставалось лишь океаническое побережье. Местечковые кланы и жалкий десяток школ, которые ещё продолжали существовать на юге трещащей по швам Поднебесной, оказались пуще прежнего обязаны считаться с мнением Цанцюншань, и едва ли им это нравилось.       На самом деле настолько внушительное расширение территорий вызвало массу скрытого недовольства среди бессмертных, и Лю Цингэ был уверен, их школе это аукнется.       И верно: Глава школы, которого Союз бессмертных открыто обвинил в захватнической внешней политике, ещё весной поднял на собрании горных лордов этот вопрос, неожиданно для многих открыв то, что за присоединением — вернее даже было бы сказать завоеванием — новых земель стоял не он, а Юэ Цинъюань. Тот, в свою очередь, выразил глубочайшее почтение мнению своего наставника, повинился в том, что его добрые намерения неверно истолковали, но попросил обождать до конца лета. Для примирения с Союзом бессмертных бывшим главам некоторых школ, прежде расположенных в юго-западном регионе, вернули прежнюю независимость, землю и людей, но буквально через пару месяцев те попросились обратно и на очередной встрече Союза бессмертных заявили, что готовы доверить свои судьбы великой школе Цанцюншань, и их милосердо приняли.       Лю Цингэ дураком не был, и как бы ни ненавидел политико-экономические перепетии, понимал причину произошедшего: юго-западный регион располагался в горах и болотах, был беден на ресурсы, но на его землях ныне слонялось огромное множество мелких демонов, а местные генерал-губернаторы упорно желали свободы от империи и отправляли всё боеспособное мужское население своих земель на идущую полным ходом гражданскую войну. Местные жители обнищали, и платить за свою защиту им было нечем, а среди заклинателей защищавших их школ даже не все главы обладали золотым ядром. Короче, есть хотели все. И спать. А приходилось работать! Без отдыха, зарплат и на подножном корму. Что же удивительного в том, что народ попросился вернуться к Цанцюн, у которой проблем с обеспечением не было даже в худшие годы.       Вопрос с возвращением школам независимости утих, а буквально на последнем собрании лордов отпал сам собой. Причина была проста:       С начала осени вернулся отменённый в военные годы налог на заклинательство — и в бюджет Цанцюншань потекли деньги.       Деньги, которые приносили именно новые регионы.       Жители тучного, плодородного побережья Янцзы за весну и лето восстановили поля и сады, в городах вновь оживилась торговля, и эти благодатные земли, только-только вошедшие под юрисдикцию Цанцюншань, приносили денег больше, чем все прошлые территории — куда как более бедные на урожай горы, болота, солончаки и дождевые леса с ютящимися в них деревнями и городишками.       И так каждый раз, когда этот вопрос поднимался на собрании Союза бессмертных и горных лордов, Лю Цингэ обеспокоенно размышлял, к чему приведёт подобная внешняя политика их школы? Однако превратности собственной жизни и жизней близких вынуждали его отвлекаться от этой мысли. Шэнь Цинцю, который всю позднюю весну и лето ходил ни жив ни мёртв, кажется, даже не думал о сложившейся в мире ситуации, равно как и Ван Илян с княжной, чьи мысли занимало нечто Лю Цингэ неизвестное.       Ныне, обдумывая услышанные мельком чужие слова и глядя вслед улетевшим бессмертным, которые уже удалились настолько, что стали размером с небесные светила, Лю Цингэ невольно перевёл взгляд на слишком ярко сияющую, даже мерцающую звезду Тяньлан.       Дурное знамение — изменение яркости Небесного волка издревле связывали не только с войной, но и с появлением большого числа разбойников и воров. Малолетний император-марионетка и вновь яростно разгоревшаяся гражданская война, которая разоряла Поднебесную уже более полувека и привела к тому, что к высшей власти повсеместно пришли вчерашние же разбойники и воры, хотя бы тот же Ян Синми, свидетельствовали о подлинности небесных знамений. Вот только правителя, способного прекратить кровопролитие и беспорядки, не было. Поднебесная всё глубже погружалась в междуцарствие, несмотря на видимость благополучия.       Вскоре их опять поглотит безвластие…       Как символично, что правителя, пускай даже и демонов, желавшего примирить две вечно воюющие расы, заперли в мавзолее Ши-хуана. Впрочем, Сыма Цянь в Книге истории и Бань Гу в Ранней истории Хань сходились на мысли, что Цинь Ши-хуанди воспринял величие от совершенномудрых императоров древности, но излишне подражал звезде Тяньлан и опирался на покровительство созвездия Шэнь, связываемого с казнями и убийствами.       Задумчиво глядя на небосвод и переводя взгляд со всё ярче мерцающей звезды Тяньлан на укрытое облаками созвездие Шэнь, Лю Цингэ смутно радовался, что Шэнь Цзю не узнал о наметившемся путешествии на гору Лишань: вот уж кому нечего было в мавзолее Цинь Ши-хуанди делать. Только не ему.       Слишком уж он… впечатлительный.       Вспомнив о том, что оставил этого горе-новатора без присмотра, Лю Цингэ направился на его поиски. Сомнительно, что Шэнь Цзю пошёл спать. Скорее уж направился на поиски приключений, так размышлял Лю Цингэ, последним покинув сад, где радивые слуги уже наводили порядок, и двинулся в сторону выделенного гостевого дворца. Там-то на террасе он и увидел Шэнь Цзю. Что ожидаемо, не одного — подле него стоял старый князь Цинь. И едва ли это была сцена тёплого семейного воссоединения.       Лю Цингэ за сегодняшний день стал свидетелем слишком многих чужих разговоров — видимо, дурной пример Хэ Сина оказался заразителен, но ныне тот факт, что он кого-то подслушивал, а сам молчал, уже не казался зазорным. Даже наоборот, правильным: имея два уха и один рот, меньше говори и больше слушай. Разведка на поле боя всегда спасительна.       Поднявшись по белокаменной лестнице, выходящей на террасу, Лю Цингэ не стал показываться, но, прислонившись к красной стене, замер. — Ты говоришь верные вещи, но ты говоришь и опасные вещи, — звучал спокойный и немолодой голос бывшего императорского почётного советника Ли и нынешнего правителя собственного государства. — Даже не представляешь, насколько опасные.        — Всё я прекрасно представляю, — небрежно ответил Шэнь Цзю, но ему не позволили уйти от темы:        — Нет, мальчик. Ты очень сильно рискуешь своим будущим и, когда подрастёшь, если подрастёшь, горько пожалеешь о сказанных тобою в горячности словах. О многих своих словах, не только сегодняшних.              — Прекратите звать меня мальчиком, — рассердился Шэнь Цинцю, но своего не добился.        — Не раньше, чем ты перестанешь ребячиться.        — Я ненавижу пустые рассуждения, — прямо сказал Шэнь Цинцю, и на фоне его слов зазвучали топчущиеся шаги. Наверное, сменил позу. — Вы видели всех этих рассуждающих и спорящих людей? Обдумывать дела и определять планы — таково их назначение, но ни одно их слово не смогло бы убедить правителя, поэтому в речах они всегда ссылаются на прежних князей, в рассуждениях поминают глубокую древность. Обдумывая дела и определяя планы, приукрашивают достижения бывших императоров либо говорят об их неудачах и бедах, чтобы запугать и внушить уверенность в необходимости оставаться верным прошлому, дабы добиться осуществления своих желаний. Так был низвергнут прошлый император. Нет большего многословия и краснобайства.        — А ты что же? — хрипло усмехнулся Ли Маочжэнь. — Видишь себя фениксом среди воробьёв и ласточек? Коли так, вспомни: высокая добродетель не выпячивает себя, поэтому она истинная; низкая добродетель не упускает случая показать себя, поэтому она ложная.        — Вот только не надо цитировать Лао-цзы! — надсадно повысил голос Шэнь Цинцю. Из-за его намекающего на экспрессию голоса слова зазвучали невнятней. — Мне вполне хватает его идей в школе.              Прозвучало это донельзя грубо. Будучи особой старинных правил и обладая врождённым благородством, Ли Маочжэнь не стал в ответ критиковать заклинательские школы, но осторожно произнёс:        — Даосисты говорят о недеянии дао и в то же время утверждают, что нет в мире ничего, чего бы дао не делало. Идеи даосов осуществлять легко, но разобраться в их изречениях трудно, поэтому мне самому их учение не близко. По той же причине я не придерживаюсь конфуцианства. Оно пространно, но в нём мало существенно важного. Прилагаешь усилия, чтобы его понять, но результаты незначительны — вот почему их учению трудно полностью следовать, — добился Ли Маочжэнь того, что его внук незаметно успокоился и уже с куда большим вниманием и принятием следил за его речью. Воспользовавшись этим, князь мягко ввернул: — Однако изложенные в конфуцинстве нормы поведения государя и подданного, отца и сына, различия в положении мужа и жены, старшего и младшего надо сохранить. И его идеи — опорные столпы государства, без которых все просто ослепнут.        — Вы имеете в виду Мандат Неба? — уже куда миролюбивей уточнил Шэнь Цинцю.        — Не только его. Учение Конфуция слишком глубоко проросло сквозь культуру нашего народа. Пытаться рвать его побеги, а уж тем более корни — навлекать на себя горькую участь, подобную той, что настигла Ли Сы. Учись на уроках прошлого, мальчик, — искренне посоветовал князь Цинь. — Не допускай уже совершённых однажды ошибок.              Шэнь Цинцю угрюмо молчал. Не спорил. Не злился открыто. Скорее… думал. И, явно заметив, что князь никуда не уходит, а продолжает стоять рядом, уже спокойней продолжил: — Я говорил не о том, какие ошибки были допущены в прошлом, но о том, что мир не способен вечно жить по одним и тем же традициям. Традиции подобны плоду — в начале своего появления они кислые и мелкие, никому не интересны, но, развиваясь, насыщаются сладостью и приносят как пользу, так и всеобщее благоденствие. Однако у всего в этом мире есть начало и конец. Так и плод со временем начинает горчить и гнить. Если его съесть, лишь заболеешь. Точно так же происходит и с традициями: когда они вместо радости начинают приносить горе, когда вместо справедливости возникает неправедность, когда вместо процветания люди угнетаются в дань традиции — тогда их следует расколоть и зарыть в землю, как зарывают трупы, чтобы из их чистой сердцевины родились новые традиции. — Кому это решать? Тебе? — Не мне и не вам решать, какие традиции сгнили, — парировал Шэнь Цинцю, и сухой голос его звучал твёрдо. — Это решает время. Главное, ему не мешать.       Лю Цингэ задумчиво смотрел на чистый небосвод. Обдумывал услышанное.              — Ты умён, — признал князь Цинь. — С этим сложно поспорить. Ты много добился своими силами и ещё большего способен добиться. Ты прозорлив, однако слишком своенравен, слишком неуживчив и взбалмошен, — с лёгкостью заметил он худшие недостатки характера Шэнь Цзю. — И ты забыл, что неуверенность сохраняет бдительность, пока излишняя самоуверенность вводит в заблуждение. Не убеждайся в своём всесилии, почаще оглядывайся, потому что если твой разум не возвеличит тебя, то поспособствует скорейшему падению.       Слишком верные слова, нехотя подумал Лю Цингэ.        — Вы наставляете меня, — не слишком вежливо прозвучали слова Шэнь Цзю, — но для меня непонятна цель ваших поучительных слов.        — Я не знаю, чем ты пожертвовал, но Ян Синми отныне прикроет тебя, если что-то случится, — напомнил Ли Маочжэнь об эпизоде в тронном зале, когда Ян Синми признал Шэнь Цинцю своим племянником и членом рода, и у Лю Цингэ заныло в груди, тогда как всё тело окутало жаром. — Однако Ян Синми недолго протянет. Войны, женщины и вино подорвали его здоровье, он очень плох. Тебе стоит найти из числа будущих правителей того, кто по достоинству оценит твой ум и стерпит язык. Того, кому ты сможешь помочь в делах правления и кто сам при случае спасёт твою жизнь. Могущественного правителя и покровителя, мальчик, — добавил князь Цинь. — Я не знаю, кем бы он мог быть. Из тех, кто ныне желает объявить свой дворец центром мироздания, ни у кого не хватит сил и духу обезопасить тебя и позволить творить.        — Своё покровительство не предложите? — уточнил Шэнь Цзю, и, кажется, князь ему поначалу молча ответил, потому что сразу прозвучал вопрос: — Боитесь, что слишком стары?        — Нет, — раздался хрипловатый смешок. — Я ещё застану твои похороны, если ты не одумаешься.        — Я бессмертен.        — Едва ли, — с лёгкостью парировал князь. — Даже мне, человеку далёкому от религии, заклинательства, колдунства и тантрических практик, известно, что подлинно бессмертными являются лишь будды. Вроде великого мастера Учэня. А Ван Илян не более чем вечно молодой старик.              И, глубоко вдохнув, медленно-медленно выдохнул.        — Вы, даосы, не достигаете бессмертия, а лишь приостанавливаете наступление старости. Пока вы молоды душой, вы молоды и телом. Проткни ваше сердце мечом — и вы умрёте. Разруби пополам — и никакие заклинания не спасут. Вы поистине самосовершенствуетесь.        — И всё же вы удумали, что умрёте после меня.        — Я так не удумал, — смягчил грубость Шэнь Цинцю князь. — Я в этом уверен. Мальчик, ты настроил против себя всю верхушку нашего нынешнего и будущих государств. Твоя репутация скоро станет хуже отцовской, и ты даже не пытаешься это исправить, а, наоборот, портишь мнение о себе.        — Моей репутации уже ничего не поможет, — произнёс Шэнь Цинцю, искренне верящий в свои слова и, сколько Лю Цингэ его близко знал, считавший себя конченным человеком. — Так почему я должен отдавать право оставаться собой ради одобрения тех, чьи собственные достоинства можно вместить в бамбуковую корзинку?              Князь Цинь недовольно зацыкал.        — Ты не понимаешь корня проблемы. Ты ни с кем и ни с чем не считаешься, даже с тем, что свято. Ты неконтролируем. А то, что невозможно контролировать, — опасно.              Шэнь Цинцю угрюмо молчал, и не добившийся от него никаких слов князь Цинь поучающе продолжил:        — Ты так самоуверен, пока тебе двадцать лет. Но, дай Небеса, ты ещё успеешь повзрослеть. Поумнеть. И понять, что могилу себе ты вырыл сам за годы бесшабашного отрочества и полной нахальства юности. Пойми, — надавил он голосом, и Лю Цингэ повернул голову в сторону террасы.       Тяжело выдохнул, а под одним с ним небом звучало: — Все те, кто тобой недоволен, все твои враги, они будут молчать, долго будут молчать, но стоит лишь появиться тому, кто первым осмелится выдвинуть против тебя обвинение, насколько бы смехотворным оно ни было, тебя обвинят и осудят. Припомнят каждый твой грех и каждый раз, когда ты оступился. Ничего не забудут. И никто за тебя не вступится. Никто не внемлет гласу разума. Мир закроет глаза, мир заткнёт уши, мир сомкнёт губы и не вступится, какое бы бесчинство в отношении тебя ни совершили. Тебя уничтожат толпой, даже если тебе покажется, что всё это — дело рук одного злодея. И всё потому, что в молодости ты не думал о зрелых годах и плодах своих поступков.       Лю Цингэ безрадостно нахмурился. Он и сам в первый миг, услыхав слова Шэнь Цзю на торжестве, испытал гордость — ещё бы! Шэнь Цзю заткнул виднейших мыслителей и деятелей их времени! Однако во второй миг он с холодком по спине понял: Шэнь Цзю умудрился обозвать кретинами всю элиту их государства, причём настолько легко и непринуждённо, что некоторые, кажется, это даже не сразу поняли.       И сейчас князь Цинь лишь предположил, чем подобное может для Шэнь Цинцю обернуться, добавив: — Не верю я в то, что лорд Ван тебе всего этого не объяснил. — Да объяснил он, — ненадолго понурил Шэнь Цинцю голову, как нерадетельный ученик. Поднявшийся на ступеньку выше Лю Цингэ теперь видел его фигуру, обращённую к нему спиной. — И он, кстати, совершал поступки похлеще моих. — Бесспорно, — согласился с ним стоящий подле князь. — Ван Иляна не зря боятся. Его власть в Поднебесной безмерна, а слово по силе близко к закону. И ты, как уверены многие, претендуешь на ничуть не меньшую власть. Вот только… только… — Только что? — Никому не нужен второй Ван Илян.              Шэнь Цинцю умолк. Отвернул от деда лицо и поднял его к звёздному небосводу. Прямо над его головой зависло созвездие Шэнь, созвездие казней, и лунногневное Девятое светило.        — Если мне вдруг и правда понадобится защита… — разлепил Шэнь Цинцю губы, не надеясь на милость звёзд и Небес. — К кому я бы мог обратиться?        — Точно ни к кому из тех, кто присутствовал во дворце сегодня, — уверенно произнёс Ли Маочжэнь. — Я бы предложил тебе попробовать искать прибежище в монастыре Чжаохуа, но это не выход.        — Чжаохуа? — переспросил Шэнь Цинцю, и в его голосе явно слышалось сомнение. — Чем мне помогут монахи?       Его слова знатно рассмешили князя! — Все боятся неистовства лорда Вана и небрежно глядят на неприметного великого мастера Учэня, — сощурил он глаза, так что дряблую кожу вокруг них исчертили морщины, и неожиданно изрёк: — Так всех устрашает Цзинган-громовержец с выпученными глазами, а бояться-то нужно покойно дремлющего Будду!       Лю Цингэ от неожиданности этих диковинных слов моргнул. Переменил позу. — Вы не уважаете заклинателей, — озвучил, казалось бы, очевидное Шэнь Цинцю, но не совсем угадал: — Я их терпеть не могу. — Почему? — Потому что по вине заклинателей, которые не считаются с законами и моралью, которые воюют на полях сражений не с демонами, а против армий того, кто им заплатил больше, которые ненасытней любого смертного, которые!.. — задохнулся старый князь словами. Притих и завершил мысль: — Потому что по их вине мои земли дважды стояли на грани вымирания от голодной смерти. Потому что из-за них погибли почти все мои дети, даже мои несчастные дочери, — без выражения произнёс он. — Троих из четверых дочерей и троих сыновей я потерял во время осады моей столицы, на которую наслал мор глава Цветочного дворца. Моя Лоин умерла, проклиная его за похотливость, а нашей дочери я лишился трижды — когда её похитил твой отец, когда он заплатил ею за свою призрачную власть и кратковременное богатство и когда по возвращении внушил ей мысль, якобы раз её мать была глухонемой, значит, и их ребёнок может уродиться таким же.              Шэнь Цзю смотрел на него с потрясением. Абсолютным неверием. — Так это мой отец думал, что я рожусь глухим? — наконец спросил он, и его слова унёс налетевший ветер. Даже затрепетавший подол пурпурного ичана полоскался на ветру громче его голоса. Однако князь его понял.        — Да, — подтвердил он. — Чем ближе подходил срок родов, тем больше Инь верила в то, что, будучи со своим мужем братом и сестрой, ещё и имея общей матерью глухую, она обрекает ребёнка на такое же тяжкое увечье, — с напускным спокойствием дал понять князь и нехотя произнёс: — После пережитого плена и насилия, обрушившихся на неё после спасения обвинений в неверности и лишь возросшей ревности мужа Инь всё глубже погружалась в безумие. Ко второй половине срока она совершенно лишилась покоя и однажды, никому ничего не сказав, в одиночку сбежала на поиски чудесного лекарства из плоти болотных демонов, что исцеляет глухоту. Муж бросился за ней следом, а в итоге они и сами погибли, и тебя не спасли.       Шэнь Цзю долго молчал, но, когда заговорил, его больной из-за глухоты голос дрожал. Фразы выходили рваными. Рубленными: — Я родился до срока. Почти на два месяца раньше. М-маму ранил тот самый демон, чья плоть исцеляет глухоту. Он оторвал ей ногу. Разодрал лицо, лишил глаза. Распорол ей живот. Задел и золотое ядро, и детское место. Мама приползла в глухую болотную деревню едва живая и не могла даже тужиться. Меня вытащили из неё через распоротый живот, — рассказывал он подробности, неясно откуда ему самому известные. — Принявшая роды женщина была уверена, что мама умрёт к рассвету, но золотое ядро исцелило её и окончательно разрушилось.       Нахмурившийся Ли Маочжэнь с шумом втянул воздух носом, узнавая, что же именно случилось с дочерью и названным сыном, но не понимая: — Зачем ты это говоришь? — Я спрашивал у целителей, почему родился глухим, — дал ответ Шэнь Цинцю. — Мне долго не могли дать ответа, но потом я рассказал о своём рождении и получил его. Причина в маминой ране. В том, что меня задело, когда я был в утробе. Что она разродилась до срока. Не от ложного родства. Не от проклятия. Сиди мама дома и жди родов, я был бы… — не закончил он мысль. Осел на пол террасы, держась за балясины перил и глядя сквозь них. — И это всё потому… что мой папаша вздурил… и решил… — слова прервал истерический смешок. — Как хорошо, что он издох в том болоте. Стал кормом для демонов. Как правильно… Правильно… — Всем известно, что дети братьев и сестёр склонны к проклятиям предков, — не согласился князь Цинь, но глядящий на него снизу вверх Шэнь Цзю, на чьём лице заблестели мокрые дорожки, тихо спросил с неясной надеждой во взгляде: — Мой отец — ваш приёмный сын? Или же он?.. Ваш… родной?       Ли Маочжэнь покачал головой.        — Едва ли. По крайней мере, мне об этом не известно.        — А моя бабушка, она могла быть его матерью по крови?        — Мне прекрасно известно, кем в прошлом являлась Инло, — дал понять Ли Маочжэнь. — До рождения Инь у неё не было детей, не было и после. Твой отец назван её сыном, потому что моя жена, будучи из рода Лю, не желала признавать своим ребёнком кровного врага семьи.              Шэнь Цзю плавно поднялся на ноги, но его вело. Он прислонился поясницей к перилам, неверяще уточняя:        — Я не мог унаследовать глухоту, которую обрела моя бабушка, попав в плен. И то, что их звали сестрой и братом, никак не могло навлечь на меня наследственную болезнь. — Что навлечь? — не понял князь, но Шэнь Цзю понурил голову. — Не важно. Уже не важно…       И, словно внезапно осознав нечто, вскинул голову! — Вы знали… Знали, что Инло — бессмертная красавица, — несвоевременно понял он, впившись взглядом в чуть склонившего седую голову князя. — Тогда вы не могли не знать, что её ищут на Сяньшу, — разумно произнёс Шэнь Цзю, но сложивший руки на груди князь едко ответил:        — Мальчик, я обменял свободу этой женщины на свободу императора. И сделал это исключительно ради обретения рядом с ней ни с чем не сравнимого наслаждения, а вовсе не из благородного желания отпустить столь ослепительно прекрасную бессмертную красавицу на волю. Ты, сам подобный тем девам и видящий их каждый день, хоть представляешь, как они драгоценны в миру?        — Вам доставляло удовольствие владеть больной женщиной? — поморщился Шэнь Цзю. Его не волновала цена обладания бессмертными красавицами, а тревожило лишь одно: — В чём прелесть владеть искалеченной, неспособной ни слышать вас, ни говорить с вами, ни даже ступать подле наложницей? С хромой и глухонемой по чужой больной воле. По воле того, кто убил семерых ваших детей, — припомнил он немаловажное.       Однако он запутался во времени и порядке событий, но его не стали поправлять, вполне осознавая основную претензию. Князь Цинь не оправдывался, лишь разъяснял очевидное:        — Мальчик, со своим искалеченным коленом, мешавшим твёрдо ходить, Инло оставалась сказочной птицей с перебитым крылом. Если бы я желал, я бы допустил к ней целителя, но уже через пару дней моя наложница Лоин упорхнула в небесные кущи, где жили её сёстры, и сладкоголосо там пела. Уж лучше было иметь золотого фазана в руках, нежели феникса в небе. Что же до её немоты… — протянул пожилой князь. — Молчать — дело женщины, а дело мужчины — считать её молчание согласием и использовать его.       Губы Шэнь Цзю растянулись в оскале. Он болезненно рассмеялся, словно закаркал, смотрел в пол, так что его лицо занавесили длинные волосы. Вскоре смех стих. Глядя на своего деда полубезумным взглядом, отражающим ночные светила, он тихо произнёс: — Я уже понял: мой отец любил маму, как любят редкий трофей. Он пылал к ней больной страстью, наблюдал за её взрослением, но загодя заявил на неё своё право мужа. Он ревновал её, пускай сам же и продал врагу. А вы заперли деву Инло в клетку, как птицу. Наслаждались ею не как женщиной, а как самкой, пригодной лишь к спариванию. Как вещью, которой любуются, и довольно. Разлучили с единственной дочерью, тогда ещё не сознавая её цены. Вы ничем не лучше моего отца. Такая же мразь.       На лице князя отразилось искреннее удивление. Впрочем, смежив веки, он произнёс: — Я уже говорил — злой язык и вспыльчивость тебя погубят, мальчик. Вижу, ты обижен на правду. Такое случается. Хуже то, что при всём своём незаурядном уме ты глух не только телом, но и разумом, — и, посмотрев в сторону второй лестницы, обратился уже не к прожигающему его льдистым взглядом Шэнь Цзю, а к тому, кто пришёл: — У меня нет желания предавать своего внука в руки тому, кто погубил почти всю мою семью, но коли я в его глазах не лучше животного, знаться с ним я не желаю.       С этими словами князь Цинь подошёл к лестнице и, разминувшись с пришедшим, начал неторопливо спускаться, когда в спину его донеслось: — Возможно, вы увидите мои похороны, князь. Но лишь после падения своего государства.       Ли Маочжэнь обернулся. Шэнь Цинцю смотрел ему вслед; Лю Цингэ не видел его лица, но видел сошедшиеся на переносице седые брови князя и слышал: — Вы так ненавидите род Чжу. Видите в нём захватчиков. Губителей империи Тан. Но клянусь, князь, вы по собственной воле приползёте к правителю из рода Чжу и передадите ему ключи от столицы княжества Цинь. — Ты мечтатель, мальчик, — чуть просветлел лицом князь. — Оставайся подольше таким, и смерть наступит безболезненней.       Ничего больше не говоря, Ли Маочжэнь удалился. Оставшийся на террасе Лао Гунчжу смотрел на Шэнь Цинцю, как на добычу — пойманную другим, но поднесённую ему в дар, пока сама добыча… — Я ждал тебя раньше, — изгибались в фальшивых улыбках слов губы глухого, в очередной раз поражая Лю Цингэ своей неповторимой подвижностью.       Прислонившись поясницей к перилам, Шэнь Цзю опёрся о них предплечьями, отчего его плавно изогнувшийся силуэт в лунном свете в один миг стал манящим. Воздушные одежды укутывали его, словно облака — луну. Это был уже не тот человек, который только что размышлял о государственных и собственных бедах.       Вытянувший шею Лю Цингэ не раз видел, как парни с его пика подкатывают к девчонкам в своей грубоватой, но честной манере, видел, как заклинатели с Цинцзин подлавливали дев словами, словно шелками, — это было иное. Не железные капканы, не удушающие арканы — Шэнь Цзю обратился сетью.       Шёлковым и губительным силком.       Атмосфера враз переменилась, ночь стала душной и влажной.       Лю Цингэ невольно ослабил ворот. Лао Гунчжу, кажется, даже не мигал, пожирал призывно выгибающееся тело глазами, и с каждым его шагом Шэнь Цзю всё распущенней выглядел, всё сильней откидывал голову в сторону, оголяя белеющую шею, приоткрывая губы и смотря из-за бахромы ресниц. Поднеся руку к макушке, так что газовый рукав чуть колыхнулся и туманной дымкой опустился до локтя, Шэнь Цзю скользнул пальцами по волосам, что в лунном свете отливали серебром. Лёгкий прищур и мелькнувшая улыбка манили неизбывными наслаждениями…       Ему оставалось только назначить цену.       Цену обладания собой — но Шэнь Цзю не спешил. Смотрел многозначительно прозрачным взглядом, в котором отражались яркие звёзды и чернело небо, уверенный во всемогуществе своего тела и сути, несущий с собой безумные чары, пробуждающие самые растлённые желания.       У сглотнувшего Лю Цингэ между лопаток потекла капелька пота. Шэнь Цзю продолжал улыбаться, но теперь это была хищная улыбка, властвующая над мужчинами. В ночном полумраке мир озаряла лишь луна и два прозрачно-зелёных глаза. Глава Цветочного дворца, красный даже в ночи, как будто у него скакнуло давление, подёргивал дряблой шеей. Ему тоже резко стал тесен ворот ханьфу.       В воздухе пронёсся горячий ветер, и в его дуновении, казалось, таилась глухая угроза.       Лю Цингэ распирало желание пойти наперерез Лао Гунчжу, чтобы успеть буквально за шаг до него, не сбавляя темпа, чуть присесть, обхватить не успевшего ничего понять Шэнь Цзю за бёдра и, одним слитным движением взвалив его на плечо, унести прочь.       Вот только прежде, чем он осуществил желаемое, ощутил за спиной чужое присутствие — на пять ступеней ниже него стоял ошалевший Хэ Син. Что он здесь делает?! Вытаращившись друг на друга, незадачливые шпионы молчали, пока с террасы звучало более чем неоднозначное: — Осмелился позвать меня в полночный час для встречи наедине, хотя недавно столь рьяно сопротивлялся стемлению овладеть собой.       Лю Цингэ на пару с Хэ Сином флигелями повернули ошалелые головы в сторону террасы под ночным небом. — Зачем вам владеть мной, — перешёл Шэнь Цзю на «вы», — от нашей близости вы лишь вновь лишитесь здоровья или изгваздаетесь в поросшей скудной травой дыре, откуда выползти может лишь поганый червь, — намекнул он вполне понятно на что и неожиданно предложил: — Вам нужен не я. Вам нужна прелестница-жена или наложница, что будет всегда подле и однажды одарит вас сыном. — Хочешь предложить кандидатку? — удивлённо посмеялся Лао Гунчжу, резко умолкнув от слов: — Отчего нет? У меня есть прекрасная шимэй, Ся Фэй.       Глаза Хэ Сина распахнулись. Он перепрыгнул через несколько ступеней, замер подле Лю Цингэ, жадно впиваясь взглядом в фигуры говорящих о его возлюбленной. Даже Лю Цингэ, знающего об отведённой Ся Фэй роли, объяло потрясение. Пальцы закололо. Неужели и правда?.. Как же так?! — Она бывшая бессмертная красавица, ничуть не забывшая свою науку, — продолжал Шэнь Цзю, пока Лю Цингэ взглядом пытался заставить глотающего воздух ртом и никак не способного надышаться, держащегося за горло Хэ Сина не натворить бед. — Она родственница императора по матери и одновременно родственница рода Чжу по отцу, её семья, как я убедился сегодня, лишь ратует за союз с вами. Она красивей всех юных дев на хребте Тяньгун, молода и бессмертна, могущественна, как дева Сяньшу, глубоко образована, умела и знает… тонкости обхождения с мужчиной. — Значит, слухи о вашей близости, правдивы? — прозвучал вопрос столь же омерзительный, сколь и вся эта беседа.       Шэнь Цзю отошёл от перил. — Мы действительно… были близки, — в целом не солгал он, неизвестно что подлинно имея в виду. — Вы желаете отомстить… видите во мне ту, что прокляла вас, но что вам даст месть? Краткое удовлетворение, ведь от проклятия вам не уйти… — кажется, одними губами произнёс он. — Вы желаете обрести источник бесконечной инь-ци под рукой, но борьба за меня лишь окончательно подорвёт ваше здоровье. А теперь подумайте, как много вы обретёте, взяв Ся Фэй своей покорной наложницей. — И что же? — словно бы издевался Лао Гунчжу. — Скажи мне, — начал он кружиться вокруг Шэнь Цзю падальщиком. — Вы обретёте бессмертную красавицу на своём ложе — одну из прекраснейших дев Сяньшу, которую даже скрывать не придётся. Покорную наложницу — жену и прислужницу.       Хэ Син рванул было!.. Лю Цингэ едва успел его перехватить и повалить на ступени, заставил замереть. Он чувствовал чужой шарашащий пульс. Дрожь тела.       В собственной голове горячело. Казалось, он спит, ведь ушей достигало нечто невозможное: случись всё так, как говорит Шэнь Цзю, и Лао Гунчжу посмеётся Госпоже-основательнице Сяньшу в лицо, ведь та никак не сможет оградить свою любимицу. Та, кого она желала сделать своей новой наследницей и госпожой поколения «Цин», вместо А-Ци, станет усладой худшего врага. — Брать в жёны опороченную деву, как можно? — набивал цену этот старый грязный урод.       Он прекрасно знал, что Ся Фэй не соблюла себя. Она всегда знала, что, в отличие от своих сестриц, выйдет замуж за того, на кого ей укажут, но свою первую ночь провела с тем, с кем пожелала. Шэнь Цзю об этом тоже знал: — Все девы Сяньшу обязаны отдать дань школе, взойти на ложе с адептом Цанцюншань и добровольно предаться с ним совместному совершенствованию, — напомнил он правило школы. — Что удивительного в том, что дева Ся не невинна? Это не уменьшило её сил, — но Лао Гунчжу покачал головой. — Ещё. Что ещё я получу. — Ваш сын сможет стать императором, — озвучил Шэнь Цзю самый главный довод и добился того, что чужие шаги утихли. Лю Цингэ с Хэ Сином оба вытянули шеи, чтобы видеть происходящее. — Ваш сын сможет править одновременно всей Поднебесной и Цветочным дворцом, мирами смертных и бессмертных, — смотрел Шэнь Цзю прямо Лао Гунчжу в глаза.       В воздухе повисло неозвученным: и вы будете править вместе с ним.       Удар сердца.       Лао Гунчжу отстранился от него и встал чуть поодаль, чтобы говорить было удобней. Едва сдержавший себя в руках Шэнь Цзю дрожащими пальцами заправил ворот ханьфу. — Твой Учитель думал об этом браке, однако в итоге мы так и не договорились. — Вот видите, — завлекающе прошептал Шэнь Цинцю и многозначительно улыбнулся. — Для Ся Фэй воля лорда Вана свята, а моя — непреклонна.       Хэ Син дёрнулся вновь! Лю Цингэ схватил его крепче, придавливая к острым рёбрам ступеней, затыкая рот с носом и не давая возможности издать ни одного звука. — Я вам обещаю — свахи вернутся к вам с хорошими новостями, — продолжал продавать свою лучшую подругу Шэнь Цзю худшему из всех возможных людей. — Ежели вы мне не доверяете, я могу прямо сейчас написать письмо с согласием, которое вам должны будут передать в назначенный день. — Какой в этом тебе интерес, а, котёнок? — вопросил Лао Гунчжу, всё равно пожирая заклинателя-инь напротив себя жадным взглядом. — Я не верю, что ты не выпустишь свои царапучие коготки в самый неудачный момент. — Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое, — без утайки озвучил Шэнь Цзю. — Ни один заклинатель Цветочного дворца не должен пытаться опрокинуть меня на постель. То же самое условие касается Ци Цинци. Она не должна пострадать от охотников за яшмой и ароматом.       Почему он решил просить за А-Ци? Почему лишь за неё? Это из-за… из-за воли шиму? — Кроме этого, — продолжил Шэнь Цзю, — вы будете молчать о моих родителях и не позволите никому об этом проболтаться.       Лао Гунчжу вновь принялся кружить вокруг Шэнь Цинцю, отчего тому приходилось постоянно крутить головой, пока, наконец, та не закружилась и он не покачнулся. Тут-то его под локоток и подхватили! — Ты же понимаешь, что можешь даже не пытаться делать из своей сестрицы Ся шпионку на моих землях, — приблизился он к лицу неудержимо сморщившегося и отпрянувшего Шэнь Цзю. — Письма, встречи, путешествия — право ни на что из этого я ей не дам. — Ну не на цепь же вы её посадите, верно? — нервно улыбнулся Шэнь Цзю. — Не на цепь… — задумчиво подтвердил Лао Гунчжу.       И от того, как это было сказано, какой смысл под собой несла эта оброненная фраза, Лю Цингэ подурнело. Это ведь… Просто… Ся Фэй запрут на ключ в золотой комнате с огромной кроватью, куда каждую ночь, если не чаще, будет приходить этот омерзительный старик и её… её… а она… Лю Цингэ, даже зажмурившись, продолжал видеть картины, что рисовало воображение: как на пол с костлявых старческих плеч, покрытых седыми волосами, падает златотканный халат, обнажая дряблые ягодицы и вялый сморщенный корень ян в редких курчавых зарослях, фу!       Лю Цингэ от представившейся картины почувствовал, как к горлу подступила горькая желчь, — что говорить о том, кого он силой удерживал?       Одичавший взгляд Хэ Сина дрожал, глаза его часто бегали — казалось, разум несчастного вот-вот померкнет. — Меня устраивает предложенная тобой цена, и я готов внести залог прямо сегодня, — прозвучало утверждение бесчеловечной сделки. — Когда же я смогу прислать паланкин за невестой?       И роковой ответ прозвучал: — В год моего становления горным лордом Цинцзин, в Сорочий праздник, когда в школе договариваются о браках, а на небесах встречаются разлучённые Пастух и Ткачиха, отправьте свах в Цанцюншань. И ещё до начала нового года вы сможете прислать за невестой красный паланкин.       Хэ Син затрепыхался! Вцепился длинными ногтями в предплечье едва не зашипевшего Лю Цингэ, но вырваться не сумел — осознав это, замер. Лицо его, залитое слезами, озарял мёртвый свет ночных светил, когда внезапно на него нашла непроницаемая тень зловещих туч. Небо заволакивало нагнанной с земель Цветочного дворца грозой. Острые когти Хэ Сина продолжали всё глубже вгрызаться в кожу, по которой под тканью подаренного Ся Фэй ханьфу тонкими ручейками текла горячая кровь.       От бессилия, от своей подлой роли в случившейся сделке зубы сжимались и ныли. Несказанные слова бессмысленных извинений застряли поперёк горла острой костью вины. Как же так?.. На глазах вскипали горячие слёзы.       И едва не плачущий Лю Цингэ помыслить не мог, что в этот миг он собственными руками из закадычного друга, посвящённого во множество тайн, создаёт для себя и Шэнь Цзю не просто опасного, но поистине непримиримого врага на всю жизнь.