Беззвучный режим

      Лю Цингэ устроился в отведённых ему покоях возле распахнутого настежь окна, понурив голову. Шэнь Цзю и Лао Гунчжу уже давно ушли с террасы в разные стороны, Хэ Сина он отпустил и теперь сидел, не понимая, не зная, не соображая… Что делать? Куда идти? Как поступить? Единственная мысль, которая его наконец посетила, — обсудить всё случившееся с Ци Цинци — она ведь являлась будущей госпожой пика Сяньшу. Была донельзя дружна с Ся Фэй и всей душой переживала за её незавидную судьбу. Они продолжали общение — Лю Цингэ знал! Что Ци Цинци думает о происходящем? Как относится?       С трудом поднявшись на ноги, уставший за день Лю Цингэ направился в сторону комнаты, отведённой подруге и расположенной в одном гостевом дворце с его собственной, только этажом выше. Поднялся по лестнице, проследовал по открытой террасе, выходя на которую из спален можно было сразу полюбоваться на один из прекрасных садов. Сейчас тот темнел в ночи, пока сама терраса озарялась жёлтыми фонарями, висящими по обеим сторонам у каждой двери. Длинные тени то обгоняли его, то, наоборот, оказывались за спиной.       Уже будучи близко и завернув за последний поворот, Лю Цингэ споткнулся: за дверью комнаты А-Ци, вернее даже будет сказать — задолго до двери, — раздавались протяжные женские стоны. Без труда узнав голос, опешивший Лю Цингэ уже подумал было обсудить всё завтра с утра, а то и после полудня, и развернулся, но особенно громкий стон нагнал его в спину. Да вы издеваетесь?! Развернувшись обратно, он всё же упёрто дошёл до двери и, недолго постояв, гулко постучал.       Стоны, сорвавшись на вскрик, утихли. Послышалось сначала заполошное дыхание, а затем копошение, и тут Лю Цингэ, осознав, что по привычке усилил свой слух, разом отозвал ци от ушей! Зазвенело-зашумело-закачало… — Сейчас, да отпусти ты меня, убери руки, узнаю, зачем Цингэ пришёл, и повторим, — как сквозь толщу воды, слышал он осипший голос А-Ци за самой дверью, которому вторил мужской: — Повторим? Тебе мало было? — Так мы только начали. — У тебя драконов дух! — раздался мужской хохоток. — Я уверен, дома у тебя стоит кровать о ста ножках, как у принцессы Шаньинь, что вмещала весь её мужской гарем. — Все заклинатели ненасытны в постели. Просто одни прибегают к парному и двойному совершенствованию, другие склоняются к любовным усладам, а третьи практикуют техники запирания, как тот же Цингэ, ночки доброй, Цингэ! Чего случилось? — спросила как раз открывшая перед ним дверь А-Ци.       В первый миг узревший её Лю Цингэ не знал, куда деть глаза, и в итоге их попросту закрыл, но что толку: перед внутренним взором всё равно стояла наследница пика Сяньшу. А-Ци всегда оставалась красивой в его глазах. Куда более красивой, нежели прочие девы Сяньшу, но без подтекста каких-либо весенних чувств. Она радовала его взор своим цветущим обликом и задорной улыбкой — но сейчас Лю Цингэ не знал, какие слова могли бы передать представшее ему совершенство пышущей чувственностью молодой девушки.       Её тело, чей белейший цвет лишал гордости цветы яблони, было едва прикрыто нижним дасюшэном с мужского плеча, так что перед закрытыми глазами продолжала стоять и маленькая полуобнажённая грудь, и тот самый золотой пояс на талии, столь приглянувшийся А-Ци на торжестве, а ниже Лю Цингэ не смотрел. — Я бы тоже хотел знать, что такого срочного случилось, — раздался из комнаты голос, в тот же миг А-Ци получила от смирившегося с реальностью Лю Цингэ щелбан в лоб: — Ты забыла повесить талисман Тишины. Вас слышно во всём дворце. Завтра слухов не оберёшься, о чём ты вообще думала? — нахмурился он, но добился лишь стыдливого: — Оу.       Потёршая лоб Ци Цинци смущённо прикрыла рот ладонью, развернулась к подошедшему Яоси, который как раз уточнил: — Что случилось-то? — Ты же говорил, что повесил талисман! — возмутилась А-Ци, и её щёки, и шея, и даже грудь окрасились румянцем стыда. Запахнув дасюшэн, она указала за дверь и тихо отругала любовника: — Нас все слышали! — А я-то думал, с чего вдруг кровать так скрипит, а это, оказывается, скрипят зубами наши соседи, — изволил шутить её не осознающий проблемы любовник и, нагло сказав смущённой А-Ци: — А в талисмане энергия наверняка закончилась, клянусь, я не знал! — поднял руки в жесте поражения, после чего велел: — Отойди-ка, — высунулся из дверного проёма.       Что он собирается?.. — Завидуйте все! — громко крикнул Яоси в коридор.       Пока Лю Цингэ приходил в себя от подобной безнравственности, А-Ци саданула любовника ногой по заднице! Затолкнула в спальню, утянула Лю Цингэ следом и, захлопнув дверь, громко возмутилась: — Дурачина! Да меня папа из дома не выпустит, если узнает о таком позоре! — Ты ж дева Сяньшу! — не понял причин для возмущения Яоси и упал в кресло возле окна; потянулся к бутыли и, налив себе журчащего вина, пригубил. — Твоя матушка и не так в этих стенах развлекалась, все знают. — Даже мне не всё позволяется! — перебила его разозлившаяся А-Ци. — А мама с папой до сих пор ссорятся, когда разговор о её прошлом заходит, — уже тише добавила она и, засопев, направилась к измятой кровати, а ей в спину прозвучало: — Малышка, ну не обижайся! Я правда не знал, что талисманы перестали работать! — Отстань ты! — крикнула А-Ци через плечо и плюхнулась на огромную кровать из резного дерева и слоновой кости. Над ложем нависал великолепный балдахин, удерживаемый ярко блестевшими нитями жемчуга.       Нахмурившемуся и продолжающему стоять в тени у двери Лю Цингэ чем дальше, тем меньше нравилось, что Яоси снова стал любовником А-Ци.       Он знал, что этот… извращенец стал первым мужчиной Ци Цинци в период, когда она жила в императорском дворце. Довольно долго Яоси оставался в её фаворе, но не удержался и хвастливо растрепал всем, что сорвал покров из трав наследницы пика Сяньшу, за что попал в опалу. Лишь после возвращения А-Ци в школу освободившееся место фаворита в её никогда больше не остающейся пустой и холодной кровати занял новый любовник — однако оказался ещё более дерзок и глуп, поскольку где-то через полгода закатил безобразную сцену ревности. Этот наглец обвинил Ци Цинци в том, что она смеет развлекаться, помимо него, с посторонними мужчинами и женщинами, требовал опровержения! А-Ци, которая действительно имела отношения и с теми, и с другими, пылко отрицала наличие у себя иных любовников, но в ответ на негодование по поводу близких связей с девами возразила: «Ну, это тебя совершенно не касается, мой друг! Чем они тебе мешают?».       Она ничего не отрицала.       Сама А-Ци потом рассказывала Лю Цингэ, как у того дерзкого глупца в ответ на её реплику вырвались слова возмущения, на что бессмертная красавица легкомысленно рассмеялась: с неба он свалился, что ли? Это делается повсюду! Ци Цинци назвала своих сестриц с пика, уверяла, что и наложницы в гаремах подобным повсеместно занимаются. Сколько книг написано о девушках, которые выходили замуж за одного мужчину, лишь бы быть вместе?       И Лю Цингэ знал — по поводу близости среди дев Сяньшу А-Ци не солгала: многие из них из-за своей инь-ци и её желанности с юных лет опасались отношений с мужчинами и, не желая с ними даже связываться, порою искренне и горячо влюблялись в своих луноликих шицзе. Или, уже пережив цветочное воровство, а то и похищение охотниками за яшмой и нежным ароматом, падали в нежные объятия к ароматным наперсницам. То были диковинные союзы, порою крепкие, словно супружеские, порою лёгкие и весёлые, словно дружеские, порою исполненные заботы с одной стороны и благоговения с другой, словно сестринские.       Словом, послушать Ци Цинци, так не существовало ничего проще и естественнее женской любви. Что неправда, то неправда: он ведь видел, как она возмутилась по поводу наличия любовников среди мужчин. Вот за это он ещё вправе был бы её укорить, но к чему лгать из-за вещей, не имеющих никакого значения? И она повторила свою фразу: «Ну, скажи, чем это тебе мешает?». Однако для того мужчины это имело принципиальное значение, и он, растрепав всем о случившемся скандале, выставил себя дураком и низверг на голову Ци Цинци новый позор.       Учитель тогда, правда, долго и сурово отчитывал А-Ци за бесстыдное поведение, а шиму — за воспитание дочери. Понимая, что для дев Сяньшу парное совершенствование — всё равно что медитация, он категорически не терпел любовных связей дочери ради вредящего ей же самой удовольствия и пустого развлечения. В его глазах такое поведение не только выставляло А-Ци распутницей, но позорило и его самого, и всю семью.       Он был прав.       Поведение Ци Цинци бесчестило всю семью Ци. Пятнало репутацию школы не хуже скандалов Шэнь Цинцю или мордобоев Лю Цингэ.       Так уж с древних времён повелось, что честь семьи хранилась в междуножье её женщин. Любой мужчина, узнав, что его дочь отдалась — особенно добровольно! — мужчине, собственными руками забил бы её камнями и отказался хоронить, выбросил свиньям на съеденье! Если речь шла о хозяйке дома — тем более! Уголовный закон ясно гласил: если мужчина застиг свою жену с другим, он вправе убить и жену, и её любовника на месте. И никто. Никто! Не осудит его.       Вот только для А-Ци, родившейся и выросшей в школе Цанцюн, с младенчества бывавшей на пике Сяньшу, жизнь простых людей была далёкой и неизвестной. Она не понимала, как живут обычные женщины. Чем. По каким законам. Нет, она знала, безусловно! На словах. Видела мельком на миссиях. Зато ежедневно её взору представали образы дев Сяньшу — свободных от всех рамок и норм. А ещё перед ней образом идеала всегда стояла мать. Бессмертная Красавица, рушившая устои и имевшая бесчисленное множество мужчин.       Именно поэтому телесная близость вовсе не представлялась А-Ци запретной, как это было принято в обществе. Она свободно и открыто заводила связи с мужчинами, порывала с ними, периодически обращала взор на милых аристократок и постоянно находилась в связи с кем-то из своих луноликих шимэй.       Яоси всё это совершенно не смущало, не мешало, и едва лишь он прознал, что Ци Цинци бурно порвала с тем своим ревнивцем-любовником, как он вновь начал одаривать её вниманием, предметами роскоши, а подчас и весьма интересными сведениями. Выполнив парочку её политических просьб, он твёрдо занял место как в огромном сердце А-Ци, так и в её не меньшей кровати о ста ножках. Нынешняя наглость могла его с той кровати сбросить, а если не она, то выбросить его из окна не отказался бы сам Лю Цингэ, особенно после слов: — Так чем мы обязаны вашему позднему визиту, господин Лю? — Я к А-Ци пришёл, — коротко ответил Лю Цингэ, но не тут-то было: — Ночью? В спальню? Э не, парень! — тут же воспротивился Яоси, растеряв всё напускное уважение. — Я тесниться в кровати не собираюсь, — и, оглядев неверно выразившегося Лю Цингэ с головы до ног, выразительно добавил: — Не то чтобы я был категорически против тройничка, да и ты красавчик, аж дух захватывает, но, чую, ты из тех, кто ставит цветы в вазу, а не наоборот, — впервые он использовал хоть какую-то аллегорию. — Так что извиняй, я свой медный горшок подставлять не готов, да и за вашими даосскими практиками наблюдать не желаю. Не любитель дырочек в ширмах, знаешь ли. — Да уймись ты, — раздался сварливый голос А-Ци. Недовольно сидя на постели, белоснежной и мягкой, словно молочная пена, она опиралась на роскошную подушку и сверлила любовника взглядом, но тому было хоть бы хны. — Ну а как мне его ещё приличней послать, а? — обратился к ней Яоси и, не смущаясь тому, что Лю Цингэ по-прежнему находился в их обществе, показал на него со словами: — «Иди куда-нибудь к Шэнь Цинцю, возможно, у него ещё найдётся свободное место в кровати»? — Почему именно к нему? — не сдержала смешливой улыбки А-Ци, и почуявший перемену настроения Яоси фыркнул: — Ну а к кому ещё? К лорду Вану? — предложил он. — Я б посмотрел на того отчаянного героя, который рискнёт заполнить его медный горшок.       Расхохотавшаяся А-Ци захлопнула рот ладонью — смех оборвался на середине, лишь эхо улетело к потолку. Даже у Лю Цингэ от такой опасной шутки приподнялись уголки губ. Оглядев комнату и найдя действительно развешенные по стенам талисманы, он подошёл к ближайшему и начал наполнять его энергией, чтобы восстановить действие. Лучше, конечно, новый создать, но инструментов под рукой нет, а так ночь ещё прослужат. — Шисюн Шэнь свой медный горшок всякими корешками вовсе наполнять не любит, — наконец вполголоса произнесла следящая за его передвижениями по комнате А-Ци, на что ответом послужили смешливые слова: — Но случается ведь, — уверено добавил Яоси, чем добился на себе перекрёстных взглядов двух старших адептов. — А что вы так смотрите? Ваш шисюн Шэнь слишком яркая и ядовитая змеюка — хищнически красив, харизматичен и экзотичен, реально опасен, поскольку не совсем адекватен. Притом он богат, крайне умён, популярен, и его окутывает аура таинственности. По таким сохнут что девочки, что старички, а их методы соблазнения всегда вызывают сомнения в здравомыслии. При всей своей чопорности он демонстративно раскован и даже развратен. Да и скандалы следуют за Шэнь Цинцю с первого дня появления в вашей школе, — пожал Яоси плечами, — его родословная так и намекает на любовь устраивать проблемы себе и окружающим, — в общем-то верно всё он сказал и, ненадолго умолкнув, добавил: — Но есть кое-что в прошлом его семьи, что меня удивляет.       А-Ци подняла взгляд, выражая готовность слушать, а голос отставившего чарку с вином и подавшегося вперёд Яоси прозвучал заинтригованно: — Все говорят, что Шэнь Цинцю чудо как похож на своего деда. Только, мол, глаза зелёные и, может, чуть больше на девушку смахивает. Согласен. Он и на дедушку похож, и на девушку похож, — обнажил он в улыбке влажные белые зубы и сощурился. — Вот только, если Перебежчик был приёмным сыном Циньского князя, с чего вообще Шэнь Цинцю быть настолько прохожим на деда со стороны отца?       А-Ци ошеломлённо молчала. Она такого вопроса не ожидала и, судя по устремившемуся внутрь себя взгляду, даже не задумывалась об этом. Подняла полный немого вопроса и работы мысли взгляд на молчащего Лю Цингэ, чьи губы сомкнулись в тонкую плотную линию. Яоси, уловив, кто из них больше осведомлён, тоже посмотрел вопросительно. Вот только он, прежде чем озвучить подобные слова, уже явно не раз и не два прокрутил их в голове и к определённым выводам сумел прийти. — С чего ты вообще об этом задумался? — легкомысленным тоном разорвала повисшую тишину А-Ци и игриво улыбнулась своему слишком башковитому любовнику, который, взглянув на неё с хитрецой, легкомысленно пожал плечами. — Случайно в голову пришло. Просто я, как и многие стратеги, поневоле страдаю житейской близорукостью. Плохо различаю, что творится в собственной жизни, зато всё, что творится вокруг, вижу прекрасно.       Выколоть бы тебе глаза. И язык заодно отрезать — да жаль не выйдет. Пока. — Я думаю, тебе стоит сейчас чуть прищуриться и перевести взгляд на то, что находится близко, — поманила А-Ци любовника пальчиком к себе на кровать, и тот, мигом растеряв весь интерес к Лю Цингэ, поднялся с кресла. — Только дождёмся, пока Цингэ нас не оставит. А то он откроет дверь и снова всё станет слышно. Папе ещё, небось, расскажут. Да ему и так расскажут, — расстроенно надула она губки, ненадолго сбиваясь с настроя, но потом вроде как даже заставила себя отбросить все лишние мысли и довольно замурчала, когда севший на край кровати любовник скользнул ладонью вверх по ноге.       Лю Цингэ направился к двери, притворяясь глухим, слепым и слабоумным, когда за спиной прозвучало: — Да твой папа куда больше любовником своей жены озабочен, — внезапно произнёс Яоси, чем окончательно лишил А-Ци остатков нужного настроя.       Каким ещё «любовником своей жены» — оторопел Лю Цингэ. Обернулся через плечо. — Ты о чём? — потребовала севшая на кровати Ци Цинци ответа, и в её голосе зазвучал испуг. Спустив ноги с кровати и ударив по чужой руке, она повторила: — Яоси, какой ещё, к гуям, любовник? — Да чего вы так взъелись? — не понял их беспокойства этот развалившийся на постели урод, но покорно ответил: — Я, ещё когда к тебе шёл, слышал сплетни, мол, пока твой папенька отсыпается после попойки и храпит в сторожевой башне, твоя маменька к себе кого-то шустро пригласила. Одного из ваших с Цанцюн это то ли возмутило, то ли его замучила совесть, вот он и растряс твоего папеньку, доложил обо всём, ну и… — Что и? — подошёл к ним Лю Цингэ. — Кто доложил об этом Учителю? Кто из «наших»? — Думаешь, я всех старших адептов на Цанцюн знаю? — возмутился в ответ валяющийся навзничь на постели Яоси. — Делать мне больше нечего. Да и не своими же глазами я это видел, слух просто прошёл.       А-Ци смотрела на Лю Цингэ в испуге. Прижимала руку к губам.       Лю Цингэ надеялся, что ослышался. В спальне шиму видели постороннего? Да он ни в жизнь не поверит, что шиму и правда кого-то к себе позвала, к тому же демонстративно, во дворце императора! Что за бред?! И пьяного вдрызг Учителя из-за этой понесухи разбудили — его обещали посторожить, пока не проспится! Не протрезвеет, в себя не придёт! И что за старший адепт у них такой сознательный? — Это был Юэ Цинъюань? — Ты меня за дурака-то не держи, его-то уж я знаю, — не оценил начавшегося допроса севший нормально Яоси, но Лю Цингэ останавливаться был не намерен: — Не Шэнь Цинцю? Му Цинфан? — Да нет же! Я не знаю его, ваш ровесник. — Вэй Цинвэй? — предположила А-Ци, но Лю Цингэ опроверг её догадку: — Цинвэй бы в жизни не вмешался в чужие семейные дрязги, да и лорд Ваньцзянь бы ему за такую сознательность язык отрубил, — когда внезапно его настигло озарение: — Шан Цинхуа.       Вот кто мог сунуть нос не в своё дело! — Цингэ, — с трудом разобрал он голос А-Ци. — Папа наверняка разозлился.       Разозлился?.. Дай Небеса, он просто разозлился… — Маму подставили! Грязные твари! — рванула взвившаяся А-Ци к двери, в чём была, но оказалась перехвачена своим же любовником. — Остынь, сладкая! — усадил её себе на колени Яоси. — Ты чего? — Пусти меня! — вырывалась А-Ци из мужской хватки. — Убери руки! — пыталась она вывернуться, но бесполезно. Яоси, даже будучи простым смертным, выигрывал в физической силе, да и говорил он правильные вещи: — Во-первых, если хочешь куда-то идти, оденься, ты ж голая. Во-вторых… — Оставайся тут и никуда этой ночью не суйся, — велел Лю Цингэ, но А-Ци взбрыкнула: — Не указывай мне! — Повторю, — жёстче велел Лю Цингэ, нависнув над женщиной, за которую отвечал. — Ты никуда. В этой клоаке. Сегодняшней ночью. Не пойдёшь. Сиди здесь и не привлекай внимания.       А-Ци от его тона перестала дёргаться, лишь запыханно, зло и отчаянно сверлила его глазами. Бессмертная красавица, она была свободолюбива, но сегодня Лю Цингэ не собирался трафить её стремлению к независимости, но хотя бы постарался сгладить углы словами: — Не злись так и не беспокойся, я просто зайду к Учителю и шиму, тебе незачем тратить время и силы, — утешил он А-Ци. — Уверен, они уже сами во всём разобрались.       Ничего подобного.       И А-Ци, которая в жизни отца пьяным не видела, даже представить себе не могла, чем всё могло закончиться. — Навести их, пожалуйста, а потом скажи мне, — взмолилась А-Ци, но трепыхаться в руках Яоси перестала, и её талию отпустили. — У мамы новолуние, она даже отпор папе дать не сумеет, если тот её к стенке прижмёт.       Твою мать! Ещё и это!       Лю Цингэ спокойно кивнул успокоенной его словами А-Ци, ровным шагом вышел из комнаты, закрыл дверь… И рванул бегом по террасе! Небеса милосердные, да Учитель же вусмерть пьян, что ему в голову взбредёт — сбегал он по ступеням, — о Гуаньинь всехранящая, ниспошли свою милость, как давно это произошло? У них же спальня… Да твою ж… Запрокинул он голову, вцепившись в лицо! Спальня, которую им отвели, вообще в другом дворце находится! В другом конце Запретного города! Там, где больше гостей из числа заклинателей других школ, их единственных из всех горных лордов и старейшин Цанцюн в то крыло поселили! Единственных!       Как туда пройти вообще?! Не у стражи же спрашивать — те даже слушать не станут, велят вернуться к себе! Кто может знать?.. Точно!       Вломившись в запертую изнутри спальню Шан Цинхуа через окно, он сбросил дрыхнущего парня с кровати! — А?! Что! — завращал Шан Цинхуа головой, когда обошедший постель Лю Цингэ рявкнул: — Ты донёс Учителю о шиму?! — Ка-ка-какому учителю? — отупело переспросил этот заика, так и рассевшись на заднице, спросонья ничего не понимая, чем заставил рыкнуть: — Моему! Моему Учителю! Лорду Байчжань! — вздёрнул его Лю Цингэ за шиворот и поставил на недержащие ноги. Они с Шан Цинхуа практически не общались, и Лю Цингэ о нём знал только имя и обстоятельства становления старшим адептом, поэтому понятия не имел, как вести разговор. Да и от него тоже веяло алкоголем. — Ты разбудил его в башне сторожей, ты сказал, что шиму видели с другим? — А-а-а!.. Да, я, — протянул этот дурачина и захлопнул рот. Продолжил таращиться глазами, в которых не было ни единой мысли. Пустота просто. Видимо, перепугав Шан Цинхуа до заикания, Ван-шибо в целом повредил ему мозги. — Что именно ты сказал ему? Ты провожал его до спальни? — продолжил задавать вопросы Лю Цингэ, желая выбить маршрут и подробности произошедшего, но не тут-то было: — Д-да что ты такой б-болтливый! — незнамо с чего возмутился Шан Цинхуа — у Лю Цингэ чуть глаза на лоб не полезли. — Я тебе сейчас зубы выбью, — пригрозил Лю Цингэ, притянув эту крысу к себе и придушивая его за ворот одежд до сипа. — Отвечай на вопросы. Кто отдал тебе приказ?! — Мне Глава школы ска-ка-ка… — Ка-ка-ка — это ты сам, быстрей говори! — рявкнул потерявший остатки терпения Лю Цингэ! — …казал, что к этой, ну, к жене этого… — уже не столько заикался, сколько никак не мог вспомнить нужных имён Шан Цинхуа, демонстрируя уникальнейшее неуважение к горным владыкам. — К жене лорда Байчжань… — Что к жене лорда Байчжань пришёл любовник и поэтому нужно разбудить самого лорда Байчжань, сообщить ему о случившемся и проводить до спальни?! — сам озвучил Лю Цингэ ту грязную сплетню.       Шан Цинхуа рьяно закивал, аж лыбясь от облегчения, что больше нет нужды маяться с речью. — Что ты смеёшься?! — бросил его на пол Лю Цингэ. — Что тебя так насмешило?! — рявкнул он на аж поползшего прочь Шан Цинхуа. Прижал ногой край его штанины и снова: — Т-тебя Шэнь Цинцю п-пок-кусал, что ли?! — вновь возмутился Шан Цинхуа неясно чему. — Ты как себя ведёшь?!       Он как себя ведёт?       Лю Цингэ молча смотрел на полного праведного негодования Шан Цинхуа, пока тот не утих и не втянул голову в плечи. И снова этот взгляд, который в своё время так не понравился Ван-шибо и Шэнь Цзю, — взгляд, полный равнодушия к миру и недовольства каждым встречным. — Ты хоть понимаешь, что вокруг тебя происходит? — тихо спросил Лю Цингэ.       Попятился.       И направился к дверям, слыша вслед обиженное: — Да чтоб ты сам понимал! Ничего страшного сейчас не произойдёт, а, когда начнётся, ты уже помрёшь!       Обернувшись и прострелив разом заткнувшегося пророка убийственным взглядом, Лю Цингэ вышиб запертую дверь с ноги!       Убьёт.       Он убьёт эту крысу, эти гниду, убьёт и даже не похоронит — пусть мается в посмертии. Нашёлся тоже…       Так ничего толком и не добившись, выбежав из дворца и бросившись наугад в нужном направлении, Лю Цингэ трусцой побежал по мощёным улочкам Запретного города с редкими фонарями, что бросали полосы жёлтого света на красные стены. Пересекая один из обширных дворов, он — конечно — ну конечно же! — наткнулся на отряд совершающих обход стражников. — Молодой мастер Лю? — не сразу узнали его в ночной тьме, поднеся ближе к лицу слепящий фонарь. — Час поздний, вам надлежит вернуться в свои покои. Вы заблудились? Вас проводить? — Я должен попасть в юго-восточное крыло. Срочно, — отчеканил он, но получил жёсткий отпор: — Боюсь, это исключено, — дал прямой запрет незнакомый ему начальник отряда. — Из соображений безопасности вам надлежит вернуться к себе. Никому из гостей не позволено гулять по территории Запретного города после комендантского часа, только в пределах дворца, куда вас заселили. Вернитесь к себе, просим вас. Иначе мы будем вынуждены применить силу.       Лю Цингэ, полный злости и отчаяния, развернулся — спорить с императорской стражей было чревато в любой перспективе. Во-первых, школа и он сам потом устанут доказывать, что он не затеял Умысел против императора, а во-вторых, в числе стражников всегда были весьма сильные заклинатели, в том числе и из числа бывших учеников школы Цанцюн.       Точно!       Дойдя до тени, Лю Цингэ лихо свернул в сторону! Спрятался за поворотом стены.       В числе стражников есть бывшие ученики пика Байчжань! Несомненно! А одного из них он даже знает, как найти. Если только добраться до нужной сторожевой башни… — Лю Цингэ? Ты чего тут делаешь, ночь на дворе, — удивился его приходу бывший сокурсник, ушедший из школы на службу сюда и сейчас так удачно отдыхающий между обходами. — Мне нужно попасть во дворец на юго-востоке, — навис над столом облегчённо выдохнувший Лю Цингэ, уперев руки в столешницу. — Там разместили Учителя с шиму. Мне кровь из носу нужно попасть к ним. Они в огромной опасности. Шиму в опасности, — взмолился он. — Она может пострадать, если уже не… — Вечно у вас проблемы, нельзя же спокойно жить! Меня за такое не то что из дворца выпнут, головы лишить могут, — рывком поднялся стражник на ноги, подошёл к сундуку. — Одевай быстро! — швырнул он Лю Цингэ свою запасную форменную накидку. — Я провожу. — Спасибо, — Лю Цингэ и не надеялся на столь стремительно принятое решение, но причина оказалась проста: — Это только ради них двоих, только потому, что они мне, как и половине наших, родителей заменили, — бросил бывший ученик пика Байчжань через плечо, и вскоре они вдвоём, облачённые в униформу стражи, шагали по лабиринту переходов Запретного города.       В голове продолжала настойчиво биться мысль: зачем Учителя с шиму разместили так далеко? Зачем их вообще разделили? В чём смысл? Взбегая по лестнице нужного дворца на носках, Лю Цингэ то и дело осаживался, чеканящим шаг стражником. На первом этаже дворца ещё горели жёлтые окна; праздник продолжался и звучали приглушённые весёлые голоса, всплески смеха. В глубокой тени на втором, жилом этаже сбросив накидку и заполошно поблагодарив товарища, Лю Цингэ услышал: — Их комната должна быть ближе к концу коридора. Найдёшь?..       Искать не пришлось.       В коридоре отчётливо и надрывно звучал трубный голос Учителя, больше похожий на рёв: — Повтори-ка, ну же, повтори, скольким ещё из сегодняшних гостей ты согревала постель?! Кому из них? — Убери руки! — звучал куда тише, но выше крик шиму. — Ты с цепи сорвался, что ли?! Пусти меня!       Лю Цингэ со стражником подбежали к нужной двери как раз к тому моменту, как за ней раздалось едва приглушённое деревянными створками и стенами: — К кому тебя пустить? К кому убежать хочешь?! В чью постель на сей раз! Одного мало было?! — Твою мать… — прошептал стражник и повернулся к Лю Цингэ. — Учитель пьян, что ли?       Силы нашлись лишь на кивок. Стражник, запрокинув голову, умыл лицо ладонями. — Да как такое произошло-то? — обратился он к небу, и Лю Цингэ вкратце описал события вечера: — Учитель напился и уснул, а потом его растрясли с новостью, что шиму… — «Напился и уснул»? — с сомнением повторил за ним стражник и возмутился: — Учитель в жизни не заваливался спать пьяным, пьяным он шёл начищать всем подряд морды. Всем, кроме шиму, её он в самом страшном угаре пальцем не тронул. — А если он сейчас застиг её в постели с любовником? — озвучил Лю Цингэ ушедшую в народ версию, но на него взглянули с откровенным сомнением. — Да Учитель век к ней любовников в спальню водил и потом ещё сорок лет точно таким же любовником сам был, — напомнил стражник-сокурсник детали чужой личной жизни. — С чего бы вдруг он спустя столько лет припомнил шиму её грехи молодости? Да и не поверит он, никто бы не поверил, что она взялась за старое. — Они же в браке находятся, — негромко предположил Лю Цингэ, но на него махнули рукой. — Что? — Мы с тобой о ком вообще говорим? Да Учитель должен рассудка лишиться, чтобы…       Вновь зазвучавшие из комнаты голоса заставили их обоих перепуганно покоситься на дверь. — Признавайся, нравилось тебе постоянно менять мужчин?! — Ты с ума сошёл! А-А-А!!! Больно! — прозвучало слово, которого Лю Цингэ в жизни от шиму не слышал и слышать которое не желал никогда, но сейчас: — Июн, мне же больно! Да что ты творишь, что с тобой?! — Признавайся!!!       Лю Цингэ нервно взялся за край створки, чтобы войти, когда услышал за плечом твёрдые слова: — Я не понимаю, что за дичь там творится, но я за подмогой. Сделай, что сможешь. Это дело добром не кончится, — и, обернувшись, увидел, как широко шагающий стражник едва не бегом направился прочь.       Глядящий ему вслед Цингэ не хотел открывать дверь. Одни лишь Небеса знали, как же сильно он не хотел открывать эту дверь, не хотел видеть происходящее за ней, как мечтал развернуться! Уйти! Хоть за помогой, хоть за чем, но новый крик: — Пусти! Ты сломаешь мне руку! — Отвечай!!! — Отпусти, мне больно! Мне больно, Июн! — сорвался голос шиму на страшный мучительный визг: — Мне больно!!!       Лю Цингэ толкнул дверь. Страшась того, что может увидеть, и задержав дыхание, он вступил в отведённую Учителю и шиму комнату — и стал свидетелем безобразнейшей сцены ревности.       У порога в роскошной комнате россыпью валялись погнутые золотые шпильки, словно по ним прошлись сапогами; от крыльев бабочек да стрекоз осталась одна разноцветная крошка. Повсюду были развешаны гирлянды из живых гибискусов и ночных цветов, а сквозь ажурную решётку окон лился чистый лунный свет. В его холодном сиянии было видно, как Учитель прижимал отчаянно выворачивающуюся шиму к постели, нависая над ней и продолжая допрос: — Когда он к тебе пришёл?! Как давно? Небось, ещё на празднике развлечься успели!!!       Лишь после этих слов Лю Цингэ увидел у самого подножия кровати темнеющее тело. Буквально переломанный пополам в позвоночнике мнимый любовник шиму словно служил живым доказательством её неверности. Половины искажённого ужасом лица не было — его вдавили в проломленную кулаком голову, из черепа которой вытекал мозг заодно с глазом.       У Лю Цингэ от увиденного ноги приросли к полу, он не верил глазам, пока не услышал рёв: — Пришла сюда сразу полураздетая! Только подол задрать и оставалось! — Да не знаю я, кто это! — надрывалась вся заизвивавшаяся под впавшим в бешенство мужем шиму. — Не знаю! Я его не звала! — Врёшь! — тряхнул Учитель женское тело!       Из горла Лю Цингэ вырвалось: — Шиму! — однако на него не обратили никакого внимания.       Подбежав к кровати, он схватил Учителя за плечо, потянул прочь — легче было сдвинуть каменный дом. В нос дыхнуло перегаром. Ядрёным. Густым. Он смешивался с ароматным дымом незнакомых благовоний и благоуханием османтуса, который доносился из зарешёченных окон. — Учитель, это ошибка! — кричал Лю Цингэ. — Вас обманули! Придите в себя, шиму никого не звала! Это бред!       Прижатая к постели шиму перевела на него взгляд вытаращенных глаз, полных смеси страха, злости, надежды и полнейшего непонимания происходящего.       Учитель же отмахнулся от Лю Цингэ, как от надоедливой мухи, отняв руку от тела шиму, и для той это оказался шанс на спасение. Она перекатилась в сторону под треск зажатой чужими коленями тонкой юбки! Начала было вставать на ноги!.. — Ку-уда?! — рванул Учитель покрывало из-под её ног. Опрокинул навзничь!       И повернул к старшему адепту Байчжань голову. — Не смей лезть, — а в голове окаменевшего Лю Цингэ зазвучало набатом:       Почтительному сыну требуется беспрекословно повиноваться родителям.       Его духовный отец дёрнул на себя покрывало вместе с судорожно пытающейся отползти прочь женой. Та увильнула! Полжизни проведя на поле боя, шиму была ловкой и привычной к стремительным атакам, но тактика Сяньшу никогда не предполагала столкновения лоб в лоб, а против заклинателя-ян без инь-ци у неё не было даже шанса. Подавив рьяное сопротивление вырывающейся жены, Учитель надавил голенью ей на бедро, вминая в кровать и не позволяя больше никуда двинуться. Срывал обрывки прекрасного праздничного наряда. Измятые шёлковые орхидеи рассыпались по кровати, словно увядшие, а под съехавшим атласным топом обнажился нагрудник и часть нежно-розовой полной груди. — Ответишь ты наконец?! — вновь навис Учитель над шиму, давя на зажатое бедро всей своей тяжестью. — Я помню, как ты заманивала всяких проходимцев в свою комнату здесь же! В этом дворце! — потрясал он пальцем перед раскрасневшимся лицом жены. — Как улыбалась им всем, каждому, какой довольной бывала с утра! — Ты же знаешь, что это в прошлом! — оказалась вынуждена оправдываться шиму, и слова её звучали унизительно, словно речи бывшей певички, выкупленной влюбившимся посетителем, запоздало осознавшим, кого привёл в дом. — В каком прошлом?! В каком прошлом! — орал Учитель, и, должно быть, его мощный голос слышал весь гостевой дворец. — Да если бы я не пришёл, ты бы уже вовсю кувыркалась здесь с очередным проходимцем! Кто это?! Кто?! — указывал он за спину на труп с размозжённым черепом. — Кто он?! — Я не знаю! — Кого ты ещё к себе завлекла?! Кому сегодня строила глазки?! Перед кем уже успела юбку задрать! — Ты с ума сошёл?! Пьянь несчастная! — закричала она наконец. Толкнула мужа в широкую грудь изо всех сил, но ничего не добилась. Забила в ярости кулачками и тем рассердила лишь пуще. — Ты была под ним! Не ври мне! — перехватил Учитель одно её запястье, не давая то вырвать. — Ты уже залезла под него и была готова раздвинуть ноги! — Замолчи! Уйди прочь и протрезвей, а потом лезь! Я и его не знаю, не знаю его! — твердила шиму из раза в раз, пыталась выдрать руку, но её даже не слушали. — Он был здесь, когда я пришла! Он повалил меня на кровать! Я его не звала! Я никого не звала! Да услышь ты меня наконец!       Стоящий каменным истуканом Лю Цингэ не знал, что и делать. Он желал толкнуть Учителя вбок, сбросить с жены!..       Проявляй перед отцом полное и абсолютное послушание. — Был здесь?! Не ври мне!!! — не обращал внимания на слова шиму Учитель. — Он не мог зайти первым! Ключ был у тебя! У тебя! Здесь никого быть не могло!!!       Полная покорность отцовской воле — непреложный закон.       Глотая ртом воздух, шиму кривила рот, будучи не в силах ничего произнести. Из неё вырывались лишь всхлипы, а на глазах от всех сказанных слов показались слёзы обиды. — Нравилось обслуживать всех подряд? Нравилось менять мужчин каждый месяц?! Соскучилась?! Надоело с одним быть! Так сказала бы! — Замолчи! Замолчи! Ненавижу! — воскликнула шиму и вдруг расплакалась с такой силой, что не в состоянии оказалась ничего больше произнести!       Впервые в жизни Лю Цингэ видел, чтобы шиму довели до слёз.       Тот унизительный способ, которым первая бессмертная красавица обрела золотое ядро, всегда являлся для неё мучительно-болезненной темой и предметом неустанных упрёков оскорблённой общественности, но никогда муж открыто не порицал её за позорное прошлое. За десятки сотен любовников, о которых знал каждый. За то, как бывавшие в её постели мужчины похвалялись ночью в объятиях Бессмертной Красавицы.       Ныне же он подлинно истязал её расспросами в непреодолимом и мучительном желании вызнать всё. Отпустив сдавленную руку и спросив: — Ответишь ты наконец?! — он дёрнул жену на себя прямо за ворот нагрудника, так что тот треснул! Шиму с визгом прикрыла обнажившуюся грудь руками! — Ты спятил! Хоть Цингэ постыдись! — воскликнула она, не желая остаться на глазах собственного ученика без одежды, но Учителя это лишь подхлестнуло. — Да кто тебя здесь голой не видел?! — орал он. — Каждый видел! Каждый лапал! Каждый внутри тебя был!       И, схватив взвизгнувшую от неожиданности жену за волосы на затылке, поволок к двери! Ошалевшая шиму запнулась о лежащий возле кровати труп, едва успевала переступать ногами, упиралась, одной рукой пыталась прикрыться, царапала мужа второй! Воздушные рукава остались висеть на её голых руках, обрывки разорванной выше колен юбки волочились по полу, неровные нитки трепетали на каждом шагу. — Стой! Прекрати! Ты с ума сошёл! — оглушительно сопротивлялась она! — Остановись!       Не готовый на самом деле вытащить полуголую жену из спальни Учитель отпустил её волосы у самой двери. Жадно глотая ртом воздух, шиму вытаращилась на мужа с совершеннейшим шоком. Не веря, что всё происходит взаправду, лишь сейчас осознав, насколько плохо её положение. Никогда Учитель не доходил до подобного. Никогда его до такого не доводили.       Допрос продолжился, и теперь пятящаяся обратно к постели шиму рассказывала всё, до того подавленная произошедшим, что едва можно было расслышать слова, срывавшиеся с её уст. Наступающий на неё, как на добычу, Учитель сжимал зубы, терзался невыносимой ревностью, его бешенство нарастало от боли, которую причиняли ему картины, вызываемые его же расспросами. Ему было мало того, что жена добровольно рассказывала, он требовал мельчайших подробностей, обстоятельного описания каждой ночи, каждого мужчины, с которым она делила постель под крышей императорского дворца. Было видно, он терпел смертельные муки от этой исповеди, которую Бессмертная Красавица шептала под угрозой публичного позора, готового случиться и окончательно погубить её репутацию, как только она вздумает замолчать. — Ты знаешь, что я не могла остановиться, — шептала она с мольбою, — я не могла прекратить сходиться с мужчинами, я умерла бы! — зажимала она рукой рот. — Я же, это же, когда я девчонкой была, началось, ещё до знакомства с Иляном… — А с ним ты была? — неожиданно задал вопрос никак не способный упиться взаимной мукой Учитель. — Была под Ван Иляном? Ублажала его?       Шиму обмерла. Её воспалившиеся глаза распахнулись, а приоткрытые губы задрожали. — Нет, никогда, — замотала она головой, — даже не д-думала о подобном, ты что… — Он же учил тебя! — взревел Учитель! — Стихи посвящал! Поэмы! — и издевательски припоминал: — Так душисты ланиты её, будто слив лепестки, так нежны её пальчики, словно бамбука ростки, — и обхватил её измученную кисть своею рукой. Огромной на фоне беленькой женской ручки.       Начал сжимать всё сильней и сильней, пока шиму не сгорбилась, не начала трепыхаться! Дёргаться, пытаться вырваться! — Хватит, пусти! — вскрикивала она зло и жалобно, но Учитель вместо этого лишь сильнее сжимал кулак и истязал её тело и разум издевательской любовной лирикой: — О, пусть в горах Ушань свиданье с феей длится вечно! Сама мечта о том волнует бесконечно! — Больно! Мне больно! — едва не падала пищащая шиму на колени, так сильно муж сдавливал её руку, не прекращая кричать: — Так отвечай! — лишь сильней сжал он кулак, заставил надрывно заскулившую шиму упасть на колени в попытках вырваться из железной хватки капкана. — Только сегодня с утра ты строила ему глазки — я видел всё с лестницы! Видел, как он обнимал тебя! Специально послала меня в спальню за своим треклятым мечом, который он тебе подарил?!       Шиму внезапно закрыла рот свободной рукою, отворачиваясь и жмурясь. Трижды повторил Учитель свой вопрос и, не получая ответа, трижды с силой вздёргивал жену за схваченную руку, не обращая внимания на её скулёж и безрезультатные попытки освободиться. — Скажешь ты наконец! — ещё пуще разозлили его её трепыхания. — Бывала ты под Ван Иляном? Знаешь, — приник он к её уху, но не снижал своего мощного голоса, — он всегда так пересмеивается, когда я говорю о том, что тебе тяжело доставить удовольствие, уверяет, что это не так. Должно быть, он знает, как ублажить тебя? У него это вышло? Да! — добился он вопля шиму. — Вышло?! — Вышло!       Прозвучавшее признание, которого добивались с такой жестокой настойчивостью, стало неожиданностью для всех.       Кажется, даже сам Учитель не ожидал его услышать. Оно точно ударило его по лицу, как нечто чудовищное, невозможное. Он вытаращился на едва живую жену, которая сама не поняла, как призналась, и теперь с подлинным ужасом взирала на остолбеневшего мужа. — Проклятье… — прохрипел тот. — Сколько тебе тогда было? — Около тридцати… — раздалось в ответ лепечущее. — Не помню. — Врёшь!!! — Я не помню! — надрывно крикнула шиму и тут!..       Тяжёлая пощёчина опустилась ей на лицо.       Дышащий через рот Учитель смотрел на съёжившуюся, отшатнувшуюся жену налившимися кровью глазами. То прижимая побагровевшую до синевы руку к дрожащим губам, то касаясь вмиг покрасневшей щеки, она даже глаз поднять от пола не смела. Боялась открыть рот. Шаг сделать. Никогда прежде Госпожа-основательница Сяньшу так не робела перед мужчинами. Никогда за всю свою жизнь, отданную борьбе с их силой и властью, она так мужчины не боялась. — Где ты его ублажала? — Нигде… Июн, я не была с ним, — принялась неловко пятящаяся шиму всё отрицать из страха перед тем, что может произойти, вжимала голову в плечи. Это упорство во лжи довело Учителя до полного бешенства. — Лживая… похотливая… Где ты раздвигала перед ним ноги?! — взревел он!       И тут начался воплощённый кошмар. Учитель схватил закричавшую шиму за горло и со всего маху ударил головой о декоративную стенку! Отмерший Лю Цингэ с криком рванул к ним! Тоненько звякнули да покачнулись вазы и статуэтки. Одна зависла на краю донца… и полетела вниз…       Осколки брызнули по полу!       Шиму перекатилась за декоративную стенку, толкнула её на мужа! Грохот рухнувшего куска цельного дерева и дрязг битого стекла напополам с фарфором! Оставшаяся в одной драной юбке, рваном нагруднике и чулках, с заливаемым кровью лицом шиму метнулась к окну, Учитель за ней!       Женские руки вцепились в ажурную решётку, тряхнули!       А… Разве в покоях А-Ци были решётки на окнах? Или в покоях, которые отвели самому Лю Цингэ? Или Шан Цинхуа? Сторожевых башнях?       Отчаянно глядя в сад сквозь решётку, шиму отвернулась, отпрыгнула от окна. Поворот! В её руках возник прикроватный столик — и тут же полетел Учителю в голову! От него отмахнулись, столик грохнулся в стену! С той с шуршанием посыпались живописные свитки. Шиму уже вскочила на кровать! Перебежала по ней на обратную сторону! Спрыгнула на пол, перепрыгнула труп! Загоняемой охотником дичью отчаянно рванула к дверям, снося за собой всю мебель под грохот и треск, лишь бы выгадать крохи времени. Ей уже было плевать на публичный позор. Учитель, раскидав по сторонам все падающие на него шкафы, гнался следом! Срывал цветочные гирлянды!       Лю Цингэ преградил было путь, но его просто снесли! Отбросили прочь, прямиком в стену башкой, как любой другой предмет меблировки! — А-ай! — невольно замешкалась шиму у самой двери. Всего на миг! Краткий миг!       Осколки стекла и гнутого золота впились в босые нежные ступни. Озверевший Учитель тотчас настиг жену в два прыжка, вновь дёрнул за волосы! Бросил на пол! Шиму рухнула! Затылком! Лопатками! У Лю Цингэ от этого зрелища мутился рассудок.       Каким бы злодеем и убийцей ни был родитель, почтительный сын не только не смеет перечить или мешать ему в злодеяниях, но и не может даже громко и резко упрекать его за недостойное поведение. — Где?! — требовал Учитель! — Где ты визжала под ним от восторга?! — В военном лагере, — перестала упорствовать прячущая лицо за вскинутыми руками шиму, лёжа на полу среди драгоценных осколков и надеясь, что правда остудит ярость мужа. — Ван Илян тогда только-только вернулся из Хотана! Он был другим, Июн, мы только с ним познакомились… — А потом? — Это было всего один раз! — Говори правду! — Это случилось всего один раз! — вновь воскликнула шиму, приоткрывая залитый кровью глаз и глядя на мужа со страхом и тщетной надеждой. — Мы с тобой ещё даже не познакомились. Ты ещё не родился тогда. Илян был моим учителем, он тогда был моим учителем, я привязалась к нему за три года, я доверяла ему, я верила ему, а он!.. Я вовсе не хотела с ним спать, не хотела, а он и не спрашивал, чего я хочу! — внезапно снова расплакалась шиму.       Глотая воздух, она замотала головой, так что волосы упали на залитое потом и кровью из рассечённого лба лицо, жалобно взмолилась: — Июн, пожалуйста, любимый, успокойся, пожалуйста, я прошу тебя, я люблю тебя, — всхлипнула она, глядя мокрыми глазами, — я же правда, я же с первой встречи в тебя влюбилась, я же только с тобой всегда быть хотела, ты водил ко мне всех тех мужчин, а я тебя пачкать об себя не хотела, Июн, — сквозь слёзы в горле звучали шептания, робкие, словно первые признания, — мы с Иляном молчали, мы просто не хотели тебе говорить, расстраивать, это ведь было так давно, так давно…       Удар могучего кулака оборвал все оправдания. — Нет!!! Учитель! — заорал подбежавший Лю Цингэ, вцепился в широкие плечи, потащил назад, но бесполезно.       Он ничего не мог сделать! Он мог поднять руку на любого человека, на любого, но только не на родителей — родных и духовных. Только не на Учителя. Не на него.       Свято памятуй заповедь мудреца: «Служа родителям, следует мягко увещевать их, если не внемлют — увеличь почтительность, но не ропчи».       Удары обрушивались на кричащую шиму один за другим! Снова! И снова! И снова! — Стойте!!! — не мог сдержать крика Лю Цингэ. — Прекратите, что вы творите?!       За более чем век брака Учитель ни разу не ударил жену даже в шутку, зная, с какой неприязнью основательница школы Сяньшу относится к проявлению физической силы. Не ущипнул игриво, не шлёпнул дразняще, ведь даже его шутливые и заигрывающие попытки преградить путь или зажать у стены она воспринимала болезненно и постоянно на них ругалась и обижалась. Однако теперь Учитель нещадно избивал свою хрупкую до невозможности жену в пьяном угаре, в припадке ревности, в настигшем его приступе бешенства, в слепом животном порыве, со всей силой вояки, прежде гнущего железо руками и ныне крошащего пальцами камни. — Потаскуха! Объедки!.. Перетрахалась с каждым встречным! С каждым мальчишкой и стариком! — осыпал он её бранью вместе с побоями. — Ублажала!.. Всех подряд ублажала! Всех! Каждого!!! Любого, кто подвернётся! — Учитель, уймите свой гнев! Вы несправедливы! А-Ци с ума сойдёт, если узнает о вашем поступке! — напомнил Лю Цингэ о дочери Учителя, но это было не просто лишним.       Это оказалось ошибкой, которая окончательно привела к катастрофе. — И её ты вырастила такой же, — повернулся Учитель полным бешенства лицом к двери, а затем вновь вперился налитым кровью взглядом в хватающую ртом воздух жену. — Это из-за тебя она выросла шлюхой! Наша дочь выросла шлюхой! — взревел он, и новый удар опустился на шиму. — Где она сейчас?! С кем она сейчас?! Это не дочь — это позор! Я убью её! Лучше я сам убью её! Сегодня же!       Шиму с рыданиями схватила мужа за ногу! Шиму, через силу старающаяся быть с дочерью строгой, привить ей хоть какую-то скромность! Что она могла сделать с дочкой, не знающей жизни скованных догмами женщин? Видящей лишь заклинателей и растущей среди них с младенчества и по сей день? — Не трогай её! Не смей трогать её! — продолжала шиму обхватывать сломанными руками ногу разъярённого мужа, на животе ползя за ним, идущим к двери. — Меня убей лучше! Меня убивай, раз так хочешь! Я! Я виновата!       Зажатую ногу попытались выдернуть, а затем пнули рыдающую взахлёб шиму в живот, как псину!       Как же так?! Что ему делать?!       Почтительный сын может только терпеливо и неустанно в самом уважительном тоне униженно просить своего отца вести себя как подобает.       Его удел — лишь скорбеть о потерявшем добродетель отце. — Учитель… остановитесь! Прекратите же, что вы творите?! — пытался Лю Цингэ докричаться до того, кого почитал за отца пуще кровного, но слышал всё ту же грубую брань и поношения: — Ублажала! Ублажала! Каждый месяц, из года в год, из века в век, не прекращая, не стыдясь, не таясь! — задыхался Учитель от гнева, вместо слов у него вырывались какие-то сипящие звуки. — И её ублажать научила! Шлюху вырастила!       Повторяя эти слова, он накручивал сам себя и приходил в ещё большую ярость, осыпал скулящую шиму новыми побоями, точно старался пригвоздить её к полу, валял и рвал оставшуюся одежду в лохмотья. Нитки трепетали в воздухе. К полу прилипла вырванная и окровавленная прядь женских волос. Раздался узнаваемый треск костей. — Вы забьёте её до смерти!!! — в ужасе повис Лю Цингэ на безжалостно опускающейся раз за разом руке, да толку?!       Он даже затормозить движения не мог. У него не хватало сил остановить лорда Байчжань. Не хватало! Его голова разрывалась при каждом ударе, она раскалывалась! Что делать?! Как ему поступить, как правильно?! Казалось, его избивают заодно с шиму, его пытают, его рвут на части, заставляя кричать: — Остановитесь! Она же умрёт! Умрёт от вашей руки!!!       Он говорил правду!!! Шиму уже не сопротивлялась и не искала никаких оправданий, не взывала ни к чувствам, ни к разуму — она лишь бессвязно надрывалась от боли и рыдала под неистовое: — Ублажала! Подстилка для всего государства! Да лучше б ты сдохла!       Нет… — Лучше б ты сдохла!       Нет! — Сдохла, чем ублажала!!!       Учитель задохнулся словами. В его горле вместо новых унижений клокотнула кровь, и всё.       Тихо.       Стало так тихо вокруг. Ни рёва. Ни криков. Ни хруста костей.       Внизу по-прежнему раздавалась задорная музыка; слышались взрывы смеха.       У Лю Цингэ дрожали руки. У Лю Цингэ в голове всё смешалось. В ушах шумело. Его качало. По лицу текли слёзы, они непрерывным потоком лились по щекам, отчего перед глазами всё плыло, губы тряслись, и вместо слов увещевания меж них вырывались жалкие всхлипы.       Острие Чэнлуаня вошло в бок и пронзило тело Учителя насквозь, горячая кровь капала на пол и расплывалась по белому праздничному наряду пятном. Текла по лезвию. Пачкала дикую пляску луаня и феникса, слова заговора, начертанные умелой и ласковой рукой шиму. — Не надо… Не трогайте её больше, Учитель, — пытался глотающий воздух ртом Лю Цингэ остаться верным тому, чему его учили с младых ногтей, добиться желанного увещеваниями.       По щекам, по носу и по кривящимся губам текли солёные слёзы. Сквозь рвущие горло рыдания, сквозь жадные глотки воздуха ртом, сквозь собственные всхлипы он жалобно умолял: — Ей же больно… Ей же намного больнее, чем нам, она же не выздоровеет… не быстро, — смотрел он на дрожащую на полу, утайкой повернувшуюся к ним лицом, когда всё внезапно стихло, шиму.       Теперь та распахнутыми глазами смотрела на пронзённого мечом насквозь мужа и в ужасе прижимала ладонь ко рту. Из её горла вырывался скулёж. На её тело и на пол вокруг обильно капала кровь.       И Лю Цингэ не чувствовал себя виноватым. Лишь измученным. Шиму ведь… Она ведь была для него практически родной мамой.       Самая добрая… Самая ласковая и понимающая, всегда улыбчивая, всегда настойчивая, готовая в любой миг помочь, подсказать, поддержать. Тёплая, словно солнышко. Почему она сейчас лежит, избитая, полуголая, униженная, растоптанная, скуля от боли и ужаса?       Учитель… Он давно заменил Лю Цингэ родного отца.       Понимающий. Уравновешенный и терпеливый. Заботливый. Бесконфликтный. Он никогда не рвался в бой без повода. Не он ли ждал его по ночам, чтобы вылечить от ран, нанесённых родным отцом, не он ли исправлял его ошибки, разбирался с последствиями драк и погромов самого же Цингэ? Никогда в кругу семьи не бранящийся. Лелеющий свою жену и носящий её на руках, балующий любимую дочку и ни разу на неё голос не повысивший — как мог тот, кто прежде смотрел с одной лишь нежностью и трепетом, как мог он говорить о смерти, об убийстве, о позоре… Не мог он!.. Только не он! Не он! — Вы ведь сами себя не простите, Учитель, — поднял Лю Цингэ застланный пеленой слёз взор.       И обмер. Дёрнул Чэнлуань на себя — без толку.       Окоченевшие руки едва разжались, оставляя клинок в чужом теле. Назад. Шаг назад и ещё. Прочь. Шиму, не отнимая ладони ото рта, судорожно вдохнула и побоялась даже шевельнуться.       На них смотрели глаза, в которых белок полностью затопила прилившая кровь. На фоне неё и от природы красных радужек выделялись только едва заметные крапинки сузившихся донельзя чёрных зрачков. У демонов таких страшных глаз не бывает.       Из них по щекам и из приоткрытого рта по подбородку Учителя стекала кровь, пачкала шею со вздувшимися буграми вен. Струилась на грудь. Ломанно, искорёженно Учитель поднялся на ноги, пока меч продолжал торчать из его бока. Меч, успевший врасти в моментально сросшиеся мышцы и органы, торчащий из бока. Стараясь не делать резких движений, находящийся в поле зрения лишившегося рассудка заклинателя Лю Цингэ судорожно соображал: полученная рана однозначно задела меридианы, но инь-ци Чэнлуаня должна была утихомирить ток ци Учителя, а не наоборот.       Да ведь ни от какого вина не бывает такого кошмарного эффекта. Ни в одной пьяной горячке Учитель бы не позволил себе всего того, что сейчас совершил.       Чем его опоили?..       Что с ним сделали?!       Да, все способные заклинатели имели страсть к плотским утехам и кровопролитию. Да, случалось так, что от переизбытка ян-ци у заклинателя с непривычки омрачался рассудок и всё его существование тогда подчинялось двум невыносимым желаниям: овладеть женщиной и пустить кровь врагу. А ещё реже случалось так, что заклинатели обращались зверьми и полностью теряли рассудок — особенно часто Лю Цингэ наблюдал это на фронте. Таких опасных безумцев приходилось безжалостно уничтожать своими же собственными руками. Вот только без стимуляции ци извне ни один заклинатель до подобного состояния скатиться не мог. Ни один — тем более не горный лорд.       Учитель опьянел, но не выпитое вино виновато в подобном его озверении.       Его опоили стимулятором тока ци. Причём в конской дозе.       И, если он правда выйдет из покоев, его убьют прямо на месте. Заколят, как бешеную собаку. Бесславная смерть… Позорная. От неё никто не оправится — ни шиму, ни А-Ци, ни даже Ван-шибо с княжной, ни Ци Пань. Ни школа.       Вот только осознание причины беды делу не помогло. На его глазах Учитель вновь склонился к жене и принялся бить куда попало. Каждый раз, как обессилевшая шиму пыталась двинуться, отползти, защититься, её в диком, бессмысленном исступлении, рыча и задыхаясь, ударом кулака безжалостно валили на пол. Лю Цингэ стоял, плакал и не знал, что может сделать: его корёжило от абсолютной беспомощности, но ни одно заклинание он в Запретном городе сотворить бы не смог, растащить их не хватало сил, а физические увечья зажили бы на теле заклинателя в тот же миг. Уже неспособная кричать шиму лишь пыталась хоть как-нибудь спрятаться от ударов, но её стремление сжаться в комок, её скребущие по полу ноги в рваных чулках и почти голое тело, изувеченное, но такое манящее, довели зверя над ней до полного исступления. — Грязная, почему же ты такая грязная, — судорожно и значительно тише, невнятней повторял он, срывая обрывки юбки под тщетные попытки тихонько плачущей жены не допустить уже иного рода насилия.       Стало ясно — в своём безумстве этот зверь испытывал извращённое желание овладеть веками желанной женщиной в борьбе, доказать своё безоговорочное на неё право, и одновременно его воротило от собственных чувств, он в умопомрачении глухо шептал: — Я так хотел тебя добиться, я так желал тебя завоевать, чтобы ты была моей, лишь моей и больше ничьей, я ведь простил всё, я ведь женился на тебе… сорок лет, сорок лет блуда… зачем я женился на тебе… зачем ты пожелала тогда зачать от меня ребёнка… зачем пожелала, если выбросила сразу же после свадьбы… чего ты на самом деле желала, Чжили?.. — искал он взгляда прячущей лицо от новых побоев жены. На её висок и щёку падали чужие кровавые слёзы.       Подняв руку, он ухватил жену за подбородок и усилием, ничего ему не стоившим, повернул к себе. Спросил вновь: — Я ведь женился, потому что ты хотела ребёнка… ты же хотела?..       Но его жена молча и медленно замотала головой. Туда. Сюда. — Нет?.. — так же тихо и нерасторопно повторил Учитель. — Не хотела?.. И никогда, даже в детстве его по-настоящему не любила?       И вновь шиму дважды мотнула головой. Отвернула изувеченное и опустошённое лицо в сторону, покорившись судьбе. — Не любила. И не хотела, — меж тем бессмысленно повторил Учитель. — Ты не хотела. Ты не хотела, тогда зачем ты обманула меня?! — взревел он, словно раненый зверь, и шиму от этого жуткого рёва накрыла трясущейся, сломанной в двух местах рукой голову. — Как тогда Ци Пань вообще родился на свет?! — занёс он руку над женой, чтобы проломить ей череп насквозь!..       Чёрный аркан обхватил его монструозную руку — отдёрнул прочь! Назад! До громкого. Влажного. Характерного хруста в плече.       До вывороченного с мясом сустава. — Да лучше бы я не рождался.       Наступила гробовая тишина. Ни глухих ударов. Ни звука дыхания. Ни даже плача. Лишь всё тот же издевательский смех и заздравная музыка снизу.       Учитель медленно обернулся — прямо за его спиной возвышался Ци Пань.       Его убранные в тугую косу длинные волосы продолжали обхватывать петлёй запястье отца, чьё плечо ненормально вывернулось — вывих. И явный разрыв связок вместе с мышцами. Возле распахнутой двери на коленях стоял и пытался отдышаться всё тот же стражник, бывший соученик Лю Цингэ — он всё же привёл подмогу.       Самую неожиданную подмогу, на которую только можно было рассчитывать.       В последний раз выдохнув, багровеющий от спешки стражник закрыл дверь изнутри и вновь упёрся ладонями в пол. Задрал голову. С ужасом он обводил разгромленную комнату взглядом. Лю Цингэ не знал, радоваться ли или ужасаться. Ему плакать хотелось от облегчения, у него подгибались коленки: шиму больше не ударят! Не принудят! Не тронут даже! Всё закончилось, теперь всё точно закончилось!.. Старейшина Ци превзошёл силой отца. Давно и значительно превзошёл, и начнись сейчас бой, победитель был заранее определён.       Однако притихнувшего Лю Цингэ потрясло то, как Ци Пань, даже не приглашённый на праздник, поступил с отцом. Как смотрел на него сверху вниз с откровенным презрением и отвращением. Гадливостью даже. Казалось, в его глазах отец-насильник представлялся свежей грязью с конюшни, что прилипла к белым сапогам и которую стоило просто отскрести и выбросить прочь.       Да. Взгляд немигающих красных глаз старейшины пика Цинцзин не сулил ничего хорошего. — Уходи, — властно велел он стражнику, чуть повернув голову через плечо, но не отводя мрачно мерцающих глаз от отца и не выпуская его изувеченную живой косой руку, а, наоборот, выворачивая её в обратную сторону на каждый рык. — Тебе здесь больше нечего делать. Приведи лорда Бая или старейшину Му. — Слушаюсь, — беспрекословно повиновался стражник, с опаской глядя в спину одному из сильнейших заклинателей Поднебесной и, кажется, уже жалея, что привёл на выручку именно его.       Дверь тихо закрылась с другой стороны. Даже не заметившая прихода первенца шиму лежала, сжавшись в комок на полу и всхлипывая, рвано выдыхая от боли и вновь всхлипывая; спутанные волосы заслоняли её изуродованное побоями лицо драной сетью, чёрные рытвины побоев покрывали голые полные руки, рёбра, живот… Сквозь дырку на пятке чулка блестел осколок крыла стрекозы и текла струйка крови.       Зашевелившаяся змея-коса ослабила хватку, соскользнула с запястья Учителя. Ничего больше не говоря и даже не обездвиживая его заклинанием, Ци Пань опустился на пол рядом с ничего не соображающей от страха и потрясения матерью, с величайшей осторожностью приподнял её за плечи, а та, всё ещё не понимая, что всё закончилось, продолжала жадно и всхлипывающе глотать воздух. Пряталась за волосами, словно обесчещенная девушка, и неожиданно разрыдалась! Так горько и безудержно!..       Казалось, до её омрачённого разума никак не могло дойти произошедшее. — Этого больше никогда не повторится, мам… обещаю, — тихо-тихо уверял Ци Пань, с величайшей осторожностью гладил её по спине, и не столько звук его голоса, сколько обращение неожиданно привело шиму в чувство.       Заставило поднять голову.       Увидев Ци Паня так близко к лицу, она шарахнулась прочь! Чуть не ударилась затылком об угол перевёрнутого ею же шкафа! Слишком похож был её старший сын на мужа, лицом как две капли воды — лишь заметив его чёрные волосы, шиму облегчённо выдохнула, но тут же вновь напряглась. Устремила взгляд на стоящего совсем рядом мужа. — Зачем ты пришёл? — прошептала она разбитыми в мясо и кровоточащими губами, прикрывала избитое тело руками и жалкими обрывками праздничного наряда, но…       В её голосе не было раздражения. В нём сквозил страх. Её зрачки дрожали. Казалось, шиму видит перед собой маленького мальчика, сидящего на полу с раскроенным бутылкой черепом. — Не бойтесь так, матушка, — твёрдо прозвучал голос взрослого мужчины. — Он мне уже давно ничего не сделает.       И правда: не способный даже пошевелить пальцами вывихнутой руки Учитель больше не буянил. Эффект, произведённый на его затуманенное вином и отравой сознание одним лишь приходом Ци Паня, оказался поистине сокрушающим.       Положив руку на рукоять духовного меча, старейшина Ци чуть обнажил лезвие, зашептал слова заклинания. Лю Цингэ показалось, что он оказался в прошлом, — настолько знакомое на него нахлынуло ощущение покоя и безмятежности. Как прежде от этого простого жеста утих шторм на море близ берегов Шаньдуна, так и теперь плечи Учителя расслаблялись, пугающе вздутые вены уходили под кожу, краснота отступала. Белки его рассеянно глядящих на пришедшего глаз вновь приобрели нормальный цвет, пусть и продолжали оставаться воспалёнными. Изо рта сорвалось первое внятное слово: — Сын… — Рот закрой, а? — не стал Ци Пань даже слушать отчасти пришедшего в чувство отца. — Если в тебе ещё осталась хоть капля совести и рассудка, отойди подальше или вообще уйди прочь. — Ему нельзя уходить, — озвучил своё мнение спешно вытерший мокрое лицо Лю Цингэ. — Он под стимулятором ци, если его кто-то встретит, его убьют, как бешеную собаку. — Собаке — собачья смерть. — Пань-эр! — испуганно возмутилась вскинувшая голову шиму. — Что Пань-эр! — воскликнул тот. Вперился отчаянным взглядом в осадившую его мать. — Я не хочу и не буду закрывать на это глаза, матушка! — раскинул руки! Его неожиданно понесло, сорвало с катушек, и глубоко дышащий Лю Цингэ никак не мог понять, что именно Ци Паня так распалило. — Достаточно! Хватит уже! Натерпелся! А вы и вовсе терпеть не должны! Не должна! Только не ты! Только не от него! — указал он на отца.       Учитель, шатаясь, попятился. Влияние стимулятора ци плавно и покорно сошло на нет, но выпитое вино давало о себе знать. Однако он больше не шевелился. Наоборот, присмирел, робко начал заикаться и мямлить, кажется сам ныне не понимая, что натворил: — Я… сын, да я ж… Да чего ты… — начал у него заплетаться язык, поддавшийся винным парам. — … я ж просто пару… чутка… — Пасть захлопни — велено же! — без тени уважения велел Ци Пань. С лязгом задвинул меч в ножны!       Его неожиданное остервенение, зыбко качающееся на грани со смятением, что сквозило беспомощностью, оставалось хмурому Лю Цингэ непонятно. Ци Пань умел держать себя в руках даже в опаснейших ситуациях. Всегда умел. Лучше многих. Неужели на него так повлияло состояние матери? Или поступок отца? Отчего его так корёжило? — Не говори так с отцом, — вновь раздался тихий, словно шелест листвы, голос шиму. Больше не поднимая покрывающегося кровоподтёками лица от пола, она на сей раз робко погладила старшего сына по опирающейся о пол руке, а у того от этого жеста мученически съехались брови. — Ты же видишь, он был не в себе. Меня подставили, его обманули и опоили. Прости его. Ради меня. Хорошо?       Однако лицо её старшего сына посуровело. — Это не мой отец, что его прощать, — выплюнул Ци Пань и скосил взгляд за спину, где с ноги на ногу переминался одурманенный Учитель. — Мой отец — подлинно благородный человек, который лелеет свою семью. Который в своей жене души не чает, надышаться на неё не может, боится неосторожно тронуть, сжать в объятьях посильнее. Который принимает решения по совести. Который всем, чем владеет, готов ради своих учеников и адептов пожертвовать, а те его уважают и чтят, как родного отца. А это — свинья, которая как нажрётся, так сразу орёт, крушит всё вокруг и разбивает всем попавшимся под руку головы. Бешеная собака, каких палками забивают.       Поднявшись на ноги, Ци Пань, с малых лет бывший свидетелем и главной жертвой беспробудного отцовского пьянства, подошёл к тому вплотную. Вперился глаза в глаза. — Я ничего с тобой не сделаю только потому, что матушка за тебя попросила, — выплюнул он и приставил остро наточенный ноготь ко взмокшему лбу отца.       И в этот миг сглотнувшему Лю Цингэ стало страшно уже за Учителя. — Его опоили стимулятором ци, дело в этом. Учитель никогда прежде себе такого не позволял, — заступился было он, но в ответ прозвучало: — И впредь не позволит, — уверил Ци Пань таким ледяным тоном, что продрало спину. — Без влияния вина и без давным-давно сидящих в его же разуме мыслей никакой стимулятор не ввёл бы его в такое скотское состояние, к чему этот обман? — отвергнул он попытку выгородить Учителя и сам начал расходиться от гнева, обратился к отцу: — Срал я на то, как твоей слабостью в очередной раз воспользовались враги, что именно тебе подмешали. Вино себе в рот ты заливал сам, — жёстко напомнил он. И внезапно с мнимой заботой и ноткой безумия спросил: — А знаешь, почему это был последний раз в наших жизнях, а, папа? Почему ты больше никогда не ударишь матушку, не возьмёшь в руку чарку с этой отравой?       Еле сохраняющая сознание шиму смотрела на старшего сына снизу вверх так, словно никогда прежде не видела. Она даже больше не рисковала вступиться за мужа — тогда как старейшина Ци прожигал отца полыхающими от ярости и умопомрачения глазами, наступал, вынуждал пятиться, запинаться о валяющуюся на полу мебель и цветочные гирлянды. Упереться лопатками в пустую стену.       Приставив одну согнутую в локте руку над головой отца и не давая сдвинуться с места, выглядящий почти его ровесником Ци Пань холодно отчеканил: — Потому что, если ты ещё хоть раз потянешь к бутылке руку, клянусь, я избавлю тебя от неё. Вырву, а может быть, отрублю по плечо. — Пань-эр, не смей! — перепуганно воскликнула шиму! Дёрнулась было! — Будешь учиться держать палочки пальцами ног, а меч — зубами. Понял?       В то, что сейчас было произнесено, казалось, не поверил никто: ни обомлевшая и закрывшая рот ладонью шиму, ни словно разом протрезвевший Учитель, ни Лю Цингэ, для которого подобные слова звучали дикостью. Вот только Ци Пань не шутил. Он был мрачен, зол и до ужаса искренен.       И невольно переглянувшимся в тот миг шиму и Учителю по этим словам, по тону голоса и взгляду стало отчётливо ясно: их первенец воспитывался не ими, а совершенно другим человеком. И воспитывался в далёкой от канонического конфуцианства манере.       Лю Цингэ ощущал себя дико. Он знал, что отношения Ци Паня с отцом были сложными. Немногим проще, чем с матерью. Что по малолетству Учитель устраивал ему такие тренировки, какие не каждый адепт выдержит, что неоднократно они затевали публичные драки, а после одной из них Ци Пань и вовсе переселился в Хотан. Что руки своей он лишился косвенно, но по вине бывшего тогда ребёнком Ци Паня.       И теперь, глядя исподволь на Свадебного подарочка, Лю Цингэ понял всех тех, кто не торопился сближаться с этим обычно уравновешенным и дружелюбным на публике человеком. Не злым и не жестоким по природе своей, но властным, с явными отпечатками воспитания Ван Иляна на всём поведении и замашками домашнего деспота. Не позавидует Лю Цингэ его жене. Ой не позавидует!       Ничего больше не добавляя, сам Ци Пань подошёл к раскуроченной постели и, сдёрнув с той одеяло, накрыл им всю дрожащую от нового потрясения и не проходящей боли мать. Укутавшаяся в расшитое одеяло, вечно юная, она чудилась ныне его беззащитной младшей сестрой. — Давай я тебя подлечу, пока никто из целителей не пришёл, хорошо? — предложил Ци Пань, голыми ладонями убирая вокруг неё остатки украшений и аккуратно вынимая впившиеся осколки из избитого тела, но шиму отвела взор. — Отца лучше вылечи. И не кичись тем, что сотворил, — тихо произнесла она и отвернула лицо. Во взгляде Ци Паня отразилась беспомощность. — В шастрах говорится, отец в тысячу раз почтенней учителя, но мать превосходит почтенностью отца в тысячу раз, — негромко процитировал Ци Пань незнакомое и неожиданное писание, а затем искренне промямлил: — Я… я ж пошутил, мам. Про руку, что отрублю. Ты чего? — неожиданно жалобно произнёс он.       Сел рядом с понурой матерью, всё искал её ускользающий взгляд, скользил подушечками, как всегда, искалеченных чем-то пальцев по полу. Откидывал битые стекляшки и осколки фарфора. И в тот миг один из сильнейших заклинателей Поднебесной напомнил Лю Цингэ потерянного ребёнка. — Матушка, не гневайтесь на меня, — с убитым видом просил он, искал взгляда матери. — Только не отворачивайте лицо, я вас прошу!.. — и, вынудив-таки её посмотреть на себя, приободрился, зачастил: — Я правда просто припугнуть папу хотел. По глупости, я испугался, я за вас испугался, матушка, я бы никогда, если ты не хочешь, я даже не трону его, мама, ну мам, — жалобно просил он, чего-то боясь, чего-то Лю Цингэ неизвестного, но страшного для себя. — Он же иначе не успокоился бы. Я не всерьёз. Завтра уже всё пройдёт, этот пропойца тоже проспится, придёт в себя и ещё на коленях приползёт. Всегда ж приползал, когда трезвел. Я защитить тебя хотел… Не злить. Не расстаивать, — совсем поник он.       Изломанные женские руки приподнялись… Потянулись вперёд, легли на плечи замершего Ци Паня, скользнули ему за спину. Обняв старшего сына неловко и даже несмело, шиму сдавленно прошептала: — Ты мой защитник…       Оцепеневший Ци Пань выглядел так, будто его касалась не родная мать, а сама милосердная Гуаньинь спустилась с небес и заключила в объятия. — Мой храбрый и сильный защитник… — продолжала размеренно шептать шиму, проводя ладонью по спине сына, сначала словно бы деревянно, но с каждым разом всё мягче и ласковей. — В кого же ты такой вырос?.. — В дядю, — тихо буркнул Ци Пань, и хохотнувшая шиму закашлялась. — Точно. В дядю, — неясным тоном повторила она и, подняв взгляд на своего сына, с малых лет выращенного самым беспощадным и мстительным в Поднебесной человеком, ласково попросила: — Подлечи меня, конечно. Подлечи. И не злись так. Не злись на отца. — Но… — Я знаю, — мягко произнесла шиму. Посмотрела Ци Паню в глаза и положила руку ему на макушку. — Я понимаю, почему ты так зол. Я помню, почему тебя вырастил дядя. Помню. Всё помню. — Ты правду сказала? — неожиданно спросил Ци Пань, и руки шиму замерли. — Ты правда не хотела, чтобы я рождался? — Пань-эр, я… — неловко начала отстранившаяся шиму. Измученная одной исповедью, она была не готова ко второй, но услышав: — Просто скажи. Пожалуйста, мама… — Когда ты родился, я не хотела иметь детей, — обессиленно призналась шиму. Казалось, прежде скрывая истину, сейчас она опустошала душу словами и уже ни на что не надеялась, лишь следовала воле мужчины напротив себя: — Я не хотела даже этого брака, хотя в Июна я слишком давно была влюблена. Я забеременела случайно. Нежеланно. И полюбить тебя не сумела. Я лишь жалела тебя. Жалела за то, что тебе досталась уродка-мать и пьяница-отец.       Однако, стоило Ци Паню начать отстраняться, она с долгим всхлипом добавила, ища ли оправданий или стремясь утешить расстерянного ребёнка напротив себя: — Но я никогда не ненавидела тебя, Пань-эр! Не винила ни в чём, — замотала она опущенной головой. — В том, что ты поверил своим похитителям и подставился сам, подставил нас, нет, никогда, в том, что стало с Июном, что он потерял руку, спасая тебя, не винила. Ты был ребёнком, Пань-эр, — коснулась она лежащих на полу пальцев сына. — Ты был и остаёшься моим ребёнком. Ты не виноват в том, что всё случилось не так, как мне и твоему отцу мечталось, — с горечью добавила она. — В том, что не сбылось.       Губы Ци Паня дрогнули. Словно бы, не веря услышанному, он переспросил: — Ты правда… За то, что папа руки лишился, ты не поэтому… — Нет, конечно, — опустила шиму веки, больше не глядя на сына. — Просто прежде… до того дня я могла заставить себя притворяться. А потом всё покатилось в Бездну, всё изменилось, всё вновь и навсегда изменилось, а я так и не нашла в себе сил стать матерью для тебя. — Ты ею всегда оставалась, — раздался негромкий голос Ци Паня.       Нерешительно глядя на него, шиму молчала, не знала, что сказать, и лишь слушала оробелое: — Я просто… просто всегда, я всю жизнь хочу вернуться домой, матушка.       С трудом совладав со своим голосом, её сын прошептал: — Не люби меня. — Пань-эр… — Не люби, — повторил он. — Просто не ненавидь. Не гони. Позволь защитить. Рядом быть, когда тебе больно. Не дать тебя обижать. Я… — сорвался его всегда уверенный и твёрдый, неунывающий голос. Зазвучал шёпотом: — Я домой хочу, мама… Я всю свою жизнь мечтал вернуться домой, к тебе и папе, а дома больше и нет. — Достопочтенные господа! — раздалось внезапно из-за окна.       Все присутствующие в комнате устремили к нему взгляды. — Что за шум был? — продолжал лезть не в своё дело излишне дотошный императорский стражник, который ну никак не мог прийти раньше. — У вас всё хорошо, достопочтенные господа?       Рывком поднявшись на ноги, Ци Пань сделал было шаг к окну с раздражённым: — У кого там лишние цицяо? Кому их зашить? — когда в его подол вцепились женские пальцы. — Не уходи, — попросила шиму.       Ци Пань потрясённо устремил взгляд на свою мать — та сидела на полу, не поднимая головы. С тихим стуком падали слёзы. — Не уходи, Пань-эр… Останься рядом со мной. — Ну ты чего, мам, — покорно опустился Ци Пань возле неё. — Закрой окно, будь другом, — обратился вновь ставший похожим на себя Ци Пань уже к кивнувшему Лю Цингэ.       Покинув Учителя и в три шага преодолев расстояние, он захлопнул ставни! Поискал взглядом засов и, подняв тот, запер окно изнутри. Чтоб не лезли. — Слушайте, я пик Цзуйсянь такими темпами скоро закрою, что такое-то? — услышал он за спиной недовольный голос Бай Ижэня.       Повернувшись к дверям, Лю Цингэ увидел лорда Цяньцао и привёдшего его сокурсника-стражника, который, мельком убедившись, что ситуация устаканилась, тут же покинул покои. Бай-шибо же, увидев на полу укрытую одеялом и поникшую шиму, воскликнул встревоженно: — Небеса и небожители, Чжили! — подбежал он к понуро сидящей на полу шиму. Положил руку на синюшное, распухшее почти вдвое запястье, нахмурился, явно не сумев нащупать пульс, и под женский всхлип опустил два пальца на шею возле багровеющего следа от душившей шиму руки. — Ну-ну, тише… Давай-ка Ци Пань отнесёт тебя на постель, ты ляжешь и я… — Не хочу, — сипло прошептала шиму. — Чжили, тебе лёжа сразу самой легче станет, — осторожно взялся Бай-шибо за женский локоть, чтобы помочь встать, но толкнувшая его шиму отвернулась, воскликнула с чувством: — Не хочу я ни на какую постель!.. Не трогайте меня… — и отвернула занавешенное спутанными волосами лицо. — Шичжи Лю, брось мне подушку, — легко попросил Бай-шибо и, поймав ту, положил прямо на пол. — Ложись здесь тогда, — обратился он к шиму, и та действительно покорно легла на полу, глядя пустыми глазами в потолок. Просто гладя её по лбу, как маленькую, и тоненькими струйками передавая целебную ци сквозь свои мягко сияющие руки, Бай-шибо ласково и заботливо повторял: — Солнце ты наше, ну что же ты так убиваешься, ты ни в чём не виновата, вообще ни в чём, так пожалей хоть сама себя…       Новый всхлип был ответом. Брови Учителя от этого звука чуть сошлись к переносице, но взгляд его оставался рассеянным. Сам он не двигался, так и стоял у стены. — Шибо Бай, — неловко обратился к нему Лю Цингэ, — у Учителя от вина и так повышенная концентрация ян-ци. У него могут неверно срастись мышцы и кости. Да и меч, — взглянул он исподволь на продолжающий торчать из бока Учителя Чэнлуань. — Кости сломаем повторно и срастим правильно, а меч выткни просто, — легко, как дважды два, ответил Бай Ижэнь, а затем от души произнёс: — За такой поступок я бы Июну ещё чёй-нибудь пару раз сломал и срастил, алкоголик несчастный, — после чего отвернулся от продолжающего неподвижно стоять у стены Учителя и взглянул на Ци Паня. — Тебя, кстати, уже, как незаконного вторженца, с собаками ищут. Советую поскорее покинуть Запретный город так же, как и пришёл сюда. — Благодарю за совет, — чуть кивнул Ци Пань и, в последний раз взглянув на свою мать, добавил: — Оставляю своих родителей вашим заботам, — и, подойдя к отцу, возле которого нерешительно топтался Лю Цингэ, одним махом вытащил Чэнлуань.       Всё рано что снял тушу с вертела. — Лови, — бросил Ци Пань окровавленный меч едва успевшему его ухватить Лю Цингэ. Не глядя на своего отца, морщащегося от боли и сползшего вниз вдоль стены, по которой тянулся кровавый развод, вышел за дверь.       Лю Цингэ направился следом. Он больше не мог находиться в той комнате.       В этом дворце, в отличие от того, куда заселили его самого и остальных, двери покоев выходили не на открытую террасу, а внутрь дворца, в освещённый фонарями пустынный коридор. Никого вокруг не было. Ни души. Вдвоём с Ци Панем следуя в этой тёмной и узкой кишке в сторону далёкого крыльца, Лю Цингэ держался за рукоять затупившегося Чэнлуаня и крепко сжимал пальцы. Звучало лишь гулкое эхо их шагов. Смех и музыка стихли. Крыльцо вышло в небольшой дворик и из него было видно, что темнеющее над головой небо уже начало озаряться первыми лучами утренней зари. Повернув лицо в сторону юго-запада, где розовел горизонт, Лю Цингэ замешкался было… — Твою мать! — заорал Ци Пань и сбежал с крыльца! Спешно попятился спиной, таращился в сторону источника света.       Лю Цингэ поспешил и встал рядом с моментально взявшим себя в руки старейшиной Ци. На горизонте алела не заря — в ночном небе взорвалась ракетница. И ещё! И ещё одна!       Взгляд впился в огни! Сигнальные огни. Кто-то напал на бессмертных красавиц, причём сразу на многих. Вот только, анализируя место, где взрывались все запущенные ракетницы и где они продолжали то и дело окрашивать чернильное небо розовым, он оторопел.       Местом охоты стала школа Цанцюншань.       Напали на пик Сяньшу!!!