Беззвучный режим

— Полсотни лучших заклинателей! — орал Лао Гунчжу так, что в выделенном ему дворце на землях Чжу Вэня дрожали окна, но лежащая ниц перед ним Цзюань даже не шелохнулась. — Из-за тебя Цветочный дворец теперь не только лежит в руинах на пепелище, но лишился сильнейших бойцов! Тех, кто сумел овладеть девами Сяньшу! А новых дев нет! И брать их неоткуда!       Прибить её мало! Дрожащая, единственная оставшаяся у него рука, она бессмысленно шарила по пустой столешнице — к гую! Обхватив ножку стола, Лао Гунчжу метнул тот в воспитанницу!       Получившая сразу по голове и по хребту Цзюань распласталась по полу, но тут же сжалась в комок, насколько только могла. Взгляда даже не подняла. Мерзкая девка! — Ты хоть понимаешь, что Итай в жизни больше не разрешит нашим парням охотиться на бессмертных красавиц?! — рявкнул он. — Всё! Кончено! — ударил кулаком по подлокотнику. — И это ты пустила тот сброд на Сяньшу! — задыхался Лао Гунчжу от злобы и бессилия. Подскочил с места и направился в сторону раболепно забормотавшей Цзюань: — Я уверена, не всех из напавших покарал великий мастер Учэнь, и скоро они вернутся…       Он ударил ногой снизу, прямо в плодовитое брюхо!       Всхлип боли оборвал все слова. Легче на душе от этого не стало, и он навис над тяжело и глубоко задышавшей воспитанницей. Слова путались в голове.       Лао Гунчжу действительно ничего не знал о планирующемся нападении на пик Сяньшу. Ему вполне хватало получать раз в несколько месяцев короткую записку от Итая о том, что в тот или иной день в таком-то месте будет проходить ночная охота бессмертных красавиц и среди них можно попытаться выкрасть одну из девушек, — но никак не больше. Похищенных таким образом дев Сяньшу за все годы их соглашения находили два, может, три раза — ничтожно редко, и многие его адепты успели обрести подлинную мощь, а некоторые и тайных любовниц, надёжно скрытых в лесных и горных поместьях.       Теперь же о возможности с молчаливого разрешения Цанцюншань поймать очередную деву Сяньшу можно было забыть, пятьдесят его старейшин и адептов не удастся даже похоронить — их живьём утащили в Ад, дух его адептов сломлен, ученики разбегались по домам, словно тараканы от зажжённого светильника, а бюджет школы будет полностью спущен на строительство новой школы. Словно мало этого, только-только чудом достигнутая договорённость с Шэнь Цзю обернулась крахом — о браке с прелестной Фэй-эр теперь можно попросту забыть!       Цзюань что-то продолжала блеять, пребывая в своих мыслях и продолжая преследовать свои интересы, чем раздражала лишь пуще. — Закрой свой поганый рот, — процедил он.       Цзюань осеклась на полуслове. Она ведь даже не следила за тем, что мела своим бескостным языком, слишком привычная стелиться под окружающих и нападать на них со спины. — Ты можешь сколько угодно рассказывать мне сказки о том, что не виновата, — ухватился Лао Гунчжу за серые волосы, чтобы видеть смазливое лицо, украшенное лисьми глазами с мистическим фиолетовым отблеском, — но до тех пор, пока в Цветочный дворец не вернётся хоть один пропавший адепт, сошедшийся на ложе с девой Сяньшу, ты отсюда не уйдёшь.       Вот теперь по-настоящему заткнувшаяся Цзюань подняла на него мутящийся от боли взгляд. Поняла, на что он намекает, впрочем, он и не намекал — он говорил прямо. Присев подле неё и положив ладонь на её вздутый живот, с виду незаметный под слоями одежд, Лао Гунчжу в чувствах сказал: — Я велю проехаться по твоему брюху верхом на лошади и, когда из чрева вытечет очередной выблядок твоего мужа, подложу под каждого своего даровитого адепта. После выкидыша тебя одной на всех хватит.       Надо было видеть её лицо — у Цзюань затряслись губы, как будто её в первый раз принуждали раздвинуть ноги.       Со вздохом Лао Гунчжу прикрыл веки. Отпустил волосы обиженно шмыгающей носом Цзюань. Он ожидал её предательства. Знал, что рано или поздно пострадает от рук той, кого сам с рук кормил. Он знал, что Цзюань всегда — всегда! — преследует свои интересы, но прежде их наличие не мешало ему. Сейчас же её поступок всерьёз навредил, но что хуже — он чувствовал: скоро лорды и госпожи пиков Цанцюн узнают о том, как Итай их всех обманул. Каждого по-своему. Непременно начнут копать и узнают о роли Цзюань, а позволить поймать её, поймать и узнать о большем!..       Лао Гунчжу не мог так рисковать.       Не после преподанного урока.       По ученичеству Цзюань была приближена к И Чжили, вступив в брак, удивительным образом сумела добиться доверия и сочувствия Саният. И если только о давнем преступлении Цзюань в отношении Основательницы школы Сяньшу узнают, если только прозвучит слово о её роли в нападении на Сяньшу… если только станет известно, что именно Цзюань устроила эти девичьи посиделки, ввела в заблуждение старшего адепта Аньдин и подменила нагрудные ленты, чтобы лже-учениц Сяньшу удалось распознать в толпе, что именно она ослабила защиту над пиком, именно она впустила охотников за яшмой и нежным ароматом в святая святых!..       Цзюань попадёт в пыточную Ван Иляна — а его методов она не выдержит. Нет. Никто ещё не выдерживал пребывания в Небесном гроте, все ломались.       Лао Гунчжу даже не смог бы обвинить её в предательстве за то, что она выдаст всё под пытками, которыми её подвергнут. Ван Илян не станет мелочиться, ограничиваться одним грехом, двумя, он даже не калёными клещами, он собственными пальцами вырвет из Цзюань признание и заставит как на духу рассказать всё, что она знает, что видела и слышала. И Цзюань расколется.       Именно поэтому Лао Гунчжу считал правильным убить Цзюань своими руками. Сегодня же.       Однако прежде она должна была помочь ему. Она — единственная знающая его секрет. — Поднимайся и за мной, — велел он, и, едва находя в себе силы, чтобы встать на ноги, стоящая внагибку и обжимающая округлый живот Цзюань заковыляла следом. — Поторапливайся! — бросил он через плечо.       Ковыляние стало быстрее.       Так и не вызнав саму причину содействия напавшим на пик Сяньшу, не узнав десятки тайн, что скрывала эта женщина, и не зная о подлинно преследуемых ею целях, он направился прямиком к выходу из дворца. На сердце лежал камень.       Культя никак не ощущалась благодаря лучшим снадобьям и лекарствам. Лао Гунчжу в целом не слишком беспокоился о потере руки. Ему уже давным-давно опостылело это старческое тело, проклятое Инло, и он планировал переселить свой дух в новое, молодое и сильное — именно за этим выращивал в лесу Байлу цветок росы луны и солнца. Последний раз, когда он лично проверял корень бессмертия, тело было ещё младенческим, но за прошедшие месяцы наверняка достаточно подросло, чтобы в нём можно было продолжить жить.       Лишь эта мысль и желание немедля обрести новое тело, ощутить восторг держали Лао Гунчжу на плаву, позволяли не выть волком и не убивать всех вокруг. Лишь одна эта неотступная мысль дарила и надежду, и шаткий душевный покой.       Путь до леса Байлу, где надёжно скрывалась его цель, занял немного времени на мече и, глядя вниз на развалы своей школы, Лао Гунчжу размышлял о том, что стало бы с Цветочным дворцом, найди он свой конец от руки Ван Иляна или великого мастера Учэня. Кто бы взял поводья власти в руки и продолжил его дело?       По всему выходило, что никто не сподобился бы.       Его собственная дочь как была ничтожеством, так им и оставалась в свои шестнадцать, вколов в волосы шпильку. Духовной энергии в ней было ничтожно мало, зато самомнения хватало — не без его вины. Подглядев за княжной Саният на Собрании Союза бессмертных и пожелав орудовать вместо меча плетью, она обучилась держать ту в руках, но нанести серьёзный урон противнику не могла, из-за чего пришлось добавить на её игрушку шипы, чтобы в ней был хоть какой-то толк. В ней — это в плети, пусть и хотелось бы, чтоб в дочери.       Обе его воспитанницы, сяо Сиянь и сяо Цзюань, приносили в разы, в десятки, в сотни раз больше пользы, но весь смысл их существования сводился к той самой пользе, тогда как его милая дочка, пусть и была бесполезна на поле боя или в переговорах, жила для того, чтобы радовать отца своим существованием, своей улыбкой и попутно печалить тем, что ничего большего от неё добиться не получится. Безусловно, для женщины отсутствие талантов — уже добродетель, а главное её предназначение — это выйти замуж, но политический брак — дело тонкое. Женщина должна была быть достаточно, но не слишком умна, чтобы приносить пользу родной семье, пребывая в семье мужа. Именно поэтому Глава Цветочного дворца не собирался выдавать дочку замуж за кого-то важного, а просто планировал женить на ней своего будущего старшего адепта, которым теперь обязательно будет мужчина. Так он и власть своей семьи над школой не упустит — его внук вполне сможет стать следующим Главой Цветочного дворца, и дочку обеспечит жизнью спокойной, беспечной да зажиточной.       Доселе кандидатов на роль своего преемника, несмотря на наличие и неглупых, и неслабых подчинённых, у него не было, однако появление в его школе Ло Бинхэ всё переменило, а произошедшее заставило всерьёз задуматься.       Мальчик обладал феноменальным талантом к заклинательству, цепким умом и верной рукой — он буквально схватывал всё на лету, за прошедшие месяцы стремительно обучился технике медитации, с первого раза исполнял пока простенькие заклинания, охотно овладевал искусством меча, и тот лежал в его руке, словно её продолжение, а знания впитывались в него, как вода в песок. Казалось бы, излишняя похвала для малолетки, но Ло Бинхэ каждый раз оказывался её достоин.       А ещё он был чудо как похож на сяо Сиянь.       И пропала его дорогая наследница именно близ реки Ло, в честь которой мальчика и назвали. Уже в тот момент, когда Лао Гунчжу, спустившись в Водную тюрьму, увидел лицо пойманного в Кантоне потомка человека и высшего демона, он осознал истину — лицо Су Сиянь с глазами и лобной меткой Тяньлан-цзюня не могли обмануть.       Что удивительней, мальчик по-детски наивно и пламенно ненавидел школу Цанцюншань, будучи поглощённым жалостью к себе.       Он ненавидел неожиданно Му Цинфана и Шэнь Цинцю, которые, с его слов, украли у него матушку и держат ту в неволе — как понял из всех его эмоциональных рассказов Лао Гунчжу, Му Цинфан воспылал внезапными и сильными чувствами к его матери и искренне желал сделать своей женой, а Шэнь Цзю, будучи в общем-то обделённым родительской любовью сиротой, льнул к добродушной женщине. Самого Бинхэ явно больше терпели, принимая как необходимую тёмную точку-инь в знаке светлого ян. В итоге же вышло так, что Му Цинфан и Шэнь Цинцю словно бы присваивали себе эту женщину как жену и как мать, забрав на пики Тяньгун, а Ло Бинхэ с чисто демонической позицией воспринял всё это как кражу члена своей стаи, теми, над кем он уже взял «шефство». Не по-демонически это.       Словно этого мало, он исходил злостью и подспудным страхом при одном упоминании пика Цинцзин, из-за которого его с матерью же и разлучили и бросили на расправу адептам Цветочного дворца, а на днях и вовсе скинули в Бездну. Именно поэтому сей пик стоял на почётном третьем месте в рейтинге того, что полукровка желал уничтожить, — сразу же после несостоявшихся отчима и сводного брата.       И как после нападения на свою школу, после публичного краха и унижения Лао Гунчжу мог упустить случай вырастить живое орудие против Цанцюн? Соблазн был слишком велик.       Природа Ло Бинхэ, как и природа любого ребёнка, — прямолинейность и разрушительность. Природа демона — такова же. И Лао Гунчжу понимал, ессли внушить полукровке верные мысли, настроить против поколения Цин, достойно обучить искусству меча и магии, наукам и искусствам, но при этом потакать демонической натуре и правильно развить характер, он, возможно, сумеет обрести сначала покорную марионетку, а после и достойного наследника.       Впрочем, он прекрасно видел, что с мальчишкой сделал Ван Илян, — почувствовав в нём угрозу, этот ополоумевший лишил полукровку осколка души. Великий мастер Учэнь, к которому Лао Гунчжу, не боясь, отвёл мальчика, прямо сказал, что Ло Бинхэ безвозвратно лишился трёх начал:       Несравненной красоты.       Несокрушимости.       И любви женщин.       Ло Бинхэ, которому Лао Гунчжу по возвращении велел хорошенько запомнить, чего он лишился по вине лорда пика Цинцзин, его наказ воспринял серьёзно, высек три иероглифа на обратной стороне нефритовой подвески Гуаньинь и радовал его обидой во взгляде, которая однажды созреет плодом разрушительной ненависти — важно было её правильно культивировать. Лао Гунчжу даже не слишком расстроился услышанному: он ожидал худшего. Утраченное легко можно было заменить иными качествами: красота проходяща и всегда компенсируется харизмой, женская любовь при обладании кровяными паразитами попросту бесполезна, а полученные раны и травмы, поражения в бою учат не щадить врагов, не играться с ними, но глубже вгрызаться в их глотки и рвать насмерть. А ещё чужая непобедимость чревата для собственной безопасности.       С этими мыслями ступив на землю у самого входа в пещеру, и сам затаивший смертную обиду на пик Цинцзин Лао Гунчжу проследил, чтобы Цзюань тоже сошла с меча, и первым вошёл в тёмный лаз.       Слух что-то тревожило, что-то было близко, совсем близко!..       Он обернулся.       Ничего. — Ты слышала что-нибудь? — обратился он к Цзюань, но та, полностью поглощённая своей болью, бросила на него сердитый взгляд. — Ничего я не слышала. — Цзюань… — угрожающе повторил он. — Да не слышала я ничего, говорю же! — воскликнула она и, втянув воздух сквозь зубы, прислонилась спиной к каменному своду пещеры. Откуда-то сверху капала вода.       За спиной вновь раздалось шебуршание. Густо накрашенные женские глаза проследили за чем-то за его правым плечом. — Это просто демоническая змея, — небрежно произнесла Цзюань. — Обычный низший демон.       И, сконцентрировав на кончиках пальцев слабый заряд инь-ци, метнула тот в сторону. Копошение стало громче, Лао Гунчжу обернулся — змея была не маленькой. Глядя на её белёсый хвост толщиной с бедро, он начал было: — Могла бы ударить его посильнее, — но осёкся. Молчать бывшая ученица Сяньшу не стала и без какого-либо пиетета высказала наболевшее: — Могла бы. Если бы оставалась бессмертной красавицей, а не лежала с раздвинутыми ногами под каждым, на кого ты укажешь, — с этими словами отвернувшая лицо Цзюань продолжила стоять, где и прежде.       Чувствуя толику вины, Лао Гунчжу немного подождал было, пока она не переведёт дыхание, и уже мягче велел: — Идём.       Бедолага нехотя отлипла от стены и, по-утиному переваливаясь, направилась следом за ним. Впереди уже показался просвет, запахло водой, и вот они вышли к озеру Лушуй — а на его берегу их поджидал неожиданный гость.       Переводя взгляд с глубокой ямы, которая оказалась вырыта на островке посреди росяного озера, и кучи влажной земли на человека в опостылевшей зелёной форме пика Цинцзин, который сидел рядом с безжизненным отроческим телом, Лао Гунчжу даже не стал разбираться, кто это, — ударил в спину! Нехватчик отлетел лицом в стену! Цзюань дёрнулась было навстречу!..       Ну-ка, ну-ка… Кто тут у нас. — Ван Иляну не хватило разрушить стены Цветочного дворца, он ещё и подсылает своих адептов крысятничать на окружных землях, — произнёс он, обходя озеро по периметру и переворачивая носком сапога ослабевшее тело.       Длинные иссиня-чёрные волосы скрывали лицо, но Лао Гунчжу и так знал, кто перед ним. Наблюдал. На лбу и скуле привставшего на руках и морщащегося Хэ Сина остались кровящие рваные раны от удара о камни, размытый взгляд никак не мог сфокусироваться на пришедших, — но когда нашёл глазами Цзюань, едва не вытаращился на неё. — Откуда ты узнал об этом месте? — холодно спросил Лао Гунчжу.       Неловко пытающийся встать поганец путался в ногах и молчал. Осоловело хлопал глазами, судорожно искал пути к отступлению. А Лао Гунчжу смотрел: шёлковые одежды подчёркивали широкий разворот плеч, лишившееся юношеского жирка красивое лицо уже больше напоминало мужское, нежели мальчишеское, и сулило владельцу подлинную женскую любовь. Её любовь. Вот заискрилась ци на музыкальных пальцах… Лао Гунчжу отмахнулся от брошенного заклятья, как от медлительной и толстой мухи. Его душило. Бесталанный юнец. Смазливый прощелыга! Слабак! Фигляр! Чем он хорош?! Только болтать горазд! Кровь бросилась в голову — схватив зашипевшего мальчишку за волосы на загривке, он второй раз впечатал морду любовника Ся Фэй в каменную стену пещеры! И ещё! И ещё раз! — Откуда. Ты. Знаешь об этом месте? — допытывался он до истины при каждом ударе, пока не заглянул в лицо юнца. Замер.       Испепеляющий взгляд сумеречно-тёмных с глубоким фиолетовым подтоном глаз источал такую злобу, что любому лютому мертвецу на зависть. — Тело молоденькое себе захотел? — обнажил Хэ Син окровавленные зубы в сытом зверином оскале. — Сдохни со своим усохшим членом, ублюдок, — бросил ему прямо в вытянувшееся лицо вместе с плевком.       Глубокий вдох!..       Удар навершия духовного меча пришёлся прямо в угол наглого глаза — взвывший стервец рухнул подкошенным! Обхватил половину лица ладонями, закачался было из стороны в сторону, баюкая боль, но Лао Гунчжу схватил его за чёрные космы, задирая разбитое лицо, и, глядя в побагровевший, опухший и не открывающийся глаз, с лаской даже процедил: — Мальчик, после всего, что натворил ваш учитель, у меня очень мало терпения по отношению к заклинателям с пика Цинцзин. Поэтому говори, откуда ты узнал о цветке росы луны и солнца, — стёр он чужую слюну со щеки.       Медленно обнажил меч и приблизил лезвие прямо ко второму глазному яблоку паскудника. По щеке из проколотого нижнего века Хэ Сина побежала кровавая слеза, и сбледнувший слабак, всегда любивший потрепать языком, наконец-то потупил взор. Продолжил, правда, кривить разбитые в мясо губы, ну да это ерунда. Это поправимо. — Откуда ты узнал о растительном теле. Кто тебе рассказал? Кто привёл? — продолжал допытываться Лао Гунчжу и, когда в очередной раз не получил ответа, решил сделать проще.       Присмотрелся к прижатым друг к другу под подолом ханьфу ногам стервеца — и одним махом пронзил икры духовным мечом! Вопль огласил пещеру, размножился, эхом взгромоздился на плечи! Отражался многократно и обрушивался на голову, а мальчишка с насаженными на одно лезвие ногами от настигшего болевого шока мог лишь безмолвно разевать рот и кривить разбитые губы. Скрючился и лёг кровящей щекой на камнях, жмурился.       В эхо его давно уже отзвучавших криков вплелось женское подвывание.       Желая разговорить мальчишку и одновременно понять, верна ли его спонтанная, но горячащая душу догадка, Лао Гунчжу схватился за рукоять меча и под новый оглушительный крик боли вонзил острие лезвия высоко в стену пещеры — подвесил Хэ Сина вверх ногами. Вот теперь смотреть на перекошенное болью лицо, на раззявленный в немом крике рот, выпученные глаза, до дрожи напряжённое в спине и шее стройное тело стало приятно. Приятно наблюдать, как с костей чужих длинных ног по кусочку, по полосочке срезалось мясо при каждом движении. Весь трясущийся, мигом взмокший Хэ Син, только что так бойко ему хамивший, теперь беспомощно хватался пальцами за выступы скал и выл, выл, выл, пока не проревел сквозь слёзы: — Это Шэнь Цинцю! Он узнал! Он привёл!       И, закричав от боли в лишившихся ещё пласта мяса на костях, замер в полуживом состоянии. Его ярко-розовое от прилившей крови лицо оцепенело. Кровь с ног стекала по одежде и даже по шее.       Меч с визгом выскользнул из скалы и из плоти. Тело мешком рухнуло на мокрые камни. Верно ему говорили — малец боялся крови и боли похлеще, чем знатные девицы боялись мышей. — И где же сейчас Шэнь Цинцю? — дотошно уточнил Лао Гунчжу. Огляделся вокруг, но увидел лишь недвижимое тело и бледную как смерть Цзюань, что смотрела на Хэ Сина с излишним уж для сестры по школы ужасом. — Что-то я его не нахожу. — Он ушёл, — просипел стремительно бледнеющий Хэ Син.       Ушёл? Лао Гунчжу нахмурился. Неужели тот первый шорох — это был Шэнь Цинцю? Отвлёк его на торжестве теми сладкими обещаниями подарить свою шимэй, а сам планировал кражу! — Шэнь-сюн ушёл первым, посмотрел, цветок сорвал и ушёл, — проскулил царапающий пальцы о камни и изгибающийся в спине от боли Хэ Син. — Сказал мне тело побыстрее откопать и на пик принести. — Что ж он с тобой не остался?       Хэ Син с испугом фыркнул, хотя скорее всхлипнул даже. Затих. — Будет ещё Шэнь Цинцю за лопату лишний раз браться. Он на пике Аньдин достаточно ей намахался, — как будто бы повторил он чужие слова. Поспорить было сложно. — Для чего Шэнь Цзю растительное тело? — мягко спросил Лао Гунчжу у едва живого от кровопотери стервеца, но тот промолчал. Смежил воспалённые веки.       Большой палец заскользил по подбитому глазу, то и дело надавливая, заставляя тот выпучиваться, а слёзы и кровь — струиться по щекам. Всегда довольно равнодушно относясь к чужой боли, Лао Гунчжу низко склонился к чужому искажённому лицу. — Водная тюрьма никуда не делась, Хэ Син. Поверь, она — единственное, что осталось от Цветочного дворца нетронутым, и каждый из моих адептов будет рад срезать с адепта Цинцзин по кусочку мясца. Просто скажи, для чего Шэнь Цинцю тело из корня бессмертия? — провёл он остриём меча по скрипящим камням. Всё ближе и ближе к искалеченным ногам. Один-единственный глаз следил за лезвием в панике.       Блёклые губы приоткрылись!.. дрогнули. Сомкнулись вновь, затряслись.       Какая верность. — Думаешь, твой Шэнь-сюн высоко оценит твою преданность? Уж ему ли, своим дыханием надувшему живот под подолом твоей шимэй Ся, беспокоиться о тебе, — зацокал языком Лао Гунчжу, на что дрогнувший юнец наивно залепетал: — Неправда… — Что неправда? — с удивлением спросил Лао Гунчжу. — То, что ребёнок, которого Шэнь Цинцю скрывает в Янчжоу, его с Ся Фэй дитя? Ты глупец, если веришь в их непорочную дружбу и бездетность своего шисюна. Глупцом и умрёшь, — занёс он меч над головой слабосильного книжника и музыканта. Острие устремилось к чужому горлу!.. — Ядро! — взвизгнул Хэ Син. Задыхаясь от боли, от страха смерти, он закрывал лицо руками и тарабанил, проглатывал окончания слов: — Он принимал стимуляторы ци на фронте, его золотое ядро сформировалось неправильно, его золотое ядро не накапливает ци… — Ты что болтаешь?.. — прозвучал дрожащий женский голос, но Лао Гунчжу вскинул руку, и Цзюань заткнулась. — Что ещё? Говори, или я разрублю тебе ноги вдоль. Будешь на четырёх бегать, — рыкнул он, побивая носком сапога отсечённые мягкие икры. И снова вопль! И эхо, и скулёж, и до смерти перепуганный, сотрясающийся от невыносимой боли юнец со слезами в голосе покорно продолжил: — Вся его ци накапливается в чудесном меридиане Море инь-ци, — судорожно шептал Хэ Син. Зелёный шёлк одежд до пояса пропитался кровью, и алые цветы раскрывались пышными пионовыми шапками. — Её много, ци правда слишком много, настолько, что он не способен исцеляться самостоятельно. Царапины — и те не заживают. Даже Му Цинфан не способен его полноценно вылечить… — Замолчи! Закрой рот, ты обезумел! — закричала Цзюань, пока Лао Гунчжу заклятьем не захлопнул рот ей самой.       Хэ Син смотрел на теперь уже молча плачущую женщину с тоскливым равнодушием. Смотрел как на чужую, а она — нет. Кровь из-под его рассечённых пополам ног ручейками текла меж камней. Заструилась в озеро Лушуй, растворяясь в росяной чистоте.       Лао Гунчжу же был потрясён: услышанное казалось невероятным. Ему словно преподнесли сокровище на золотом блюде! Знать о подобной слабости будущего лорда Цинцзин — это же половина победы! И так просто это узнать… Хэ Син предан Шэнь Цинцю. Они лучшие друзья. Хочет задурить голову? Отвлечь? Слить дезинформацию? Но звучало правдиво! Здесь есть кто-то ещё? Но заклинание поиска показало, что, помимо них троих и низшего змеедемона, в пещере никого нет.       Уже находясь в полусознательном от кровопотери состоянии, не шевелящийся даже Хэ Син едва ли осознавал происходящее вокруг. Лишь острие меча, намекающе царапающее бедро, вынудило его мелодичный голос зазвучать вновь, выдавая всё известное: — Серьги Шэнь Цинцю — не просто артефакт для накопления инь-ци. Они исцеляют его, они укрепляют его, они передают ему ян-ци для баланса энергий. Они позволяют ему жить нормальной жизнью.       Из закрытых глаз Цзюань двумя дорожками по щекам потекли слёзы. Лао Гунчжу ликовал.       Так вот в чём дело! Вот почему Шэнь Цинцю прежде казался настолько болезненным, а теперь словно бы исцелился! Мысли понеслись галопом: если всё действительно так, как Хэ Син признал под пытками, бессмертие и здоровье будущего лорда Цинцзин способен разрушить один неудачный обмен энергиями. Достаточно лишить его серёг и влить в его золотое ядро много ян-ци — и та разрушит его золотое ядро и даст импульс энергии в чудесных меридианах. Если они не выдержат, не выдержит тело. Его невероятный объём инь-ци буквально затопит мышцы, сгноит те, разольётся по внутренним органам и обездвижит конечности.       И Шэнь Цинцю останется глухонемым, слепым, парализованным калекой с полностью сохранным сознанием.       Эти слова множились в разуме десятками сладостных сценариев и разбивались в осколках сомнений. И те осколки сложились в одно ровное зеркало, отражающее простую истину: — Так сказал он сам, но всё проще. Наверное, — перевёл Хэ Син взгляд цвета поздних сумерек с омертвелой Цзюань на жадно внимающего Лао Гунчжу. — В растительном теле Шэнь Цзю обретёт слух. Вот и всё.       И Лао Гунчжу поверил.       Полностью поверил самому простому объяснению без догадок и мистификаций и поверил своему чутью. Впервые поверил эмоциям Цзюань. Её глазам.       Их лисьим глазам. — Тебе должно изменить имя на Хэй Синь, — перевёл он взгляд на притворно равнодушную Цзюань, чья рука сжималась в кулак на округлом животе.       И схватил крашеного предателя за шею! Волоком потащил за собой трепыхающуюся тушку, окунул головой в озеро!       Мальчишка забился из последних сил, взметнулись брызги, промочили рукава, бесполезные ноги лишь больше кровоточили, но Лао Гунчжу держал голову под водой крепко. Прошептал слова заклинания — и в прозрачные росы потекла чернь. Засочилась из роскошных волос.       Утапливаемый им мальчишка бился рыбой в сетях, но всё без толку — чернота краски и алость крови нитями расплывались по чистым водам, марая их и делая непригодными для взращивания нового корня бессмертия, но Лао Гунчжу на это больше и не рассчитывал. Брызги взметались всё чаще! Всё выше! — Пусти его! Отпусти! — на надрыве зазвучал лисий вой. Слетела маска, и Лао Гунчжу словно увидел хвосты под подолом бывшей бессмертной красавицы, от жизни дурной ставшей демоницей. — Ты утопишь его! Ты убьёшь его!!!       Эхо множилось о свод пещеры! Женские руки вцепились в плечи, потащили его назад! Второй руки не хватало, и пришлось отпустить мальчишку! Плеск и жадный вдох заглушили удар по смазливому лицу. Цзюань рухнула на камни, старческие пальцы вновь вцепились в потускневшие патлы и окунули их полуживого владельца в воду.       Лао Гунчжу топил Хэ Сина до тех пор, пока постепенно слабеющий мальчишка вовсе не перестал сопротивляться и не обмяк под водой.       Утих плеск. Чёрно-красная роса расходилась рябью, раздавались жадные всхлипы Цзюань.       И тогда он рывком выбросил тело на берег! Въедливая чёрная краска перепачкала грязью ворот зелёных одежд, размазалась по шее и по обескровленному лицу, но зато позволила увидеть сокрытое — пошедшие разводами мышасто-серые волосы. Донельзя узнаваемые. Донельзя характерные.       Точно такие же, как и у матери. — Я восемнадцать лет гадал, где ты спрятала своего лисёнка, — произнёс он, задыхаясь от борьбы и от нытья в растревоженной культе, впервые за эти два дня чувствуя удовлетворение, горячащий нутро восторг, предвкушение, — а ты, оказывается, отправила его на Цинцзин.       Выходит, понесла она от генерал-губернатора Хэ… — Мальчика вырастила. Сына, — протяжно и рвано выдохнул он. — Хороший у тебя сын, Цзюань. Весь в тебя.       Молчание было ему ответом. Озеро постепенно вновь стало зеркально гладким. Второй молодой господин клана Хэ и единственный наследник земель Шаньдуна лежал без чувств, — наглотавшийся воды, искалеченный, но живой благодаря собственному золотому ядру. Может, он и правда ошибся и всё это один большой спектакль… Тогда жизнь болтуна не стоит больше вообще ничего.       Меч скользнул из ножен — острие вновь устремилось к беззащитной шее! — Нет!       Тело матери доспехом упало поверх тела её ребёнка! Взгляд, полный мольбы, отчаяния и ненависти впился в горло Лао Гунчжу лезвием бритвы. Никогда прежде эти глаза так на него не смотрели. Из раны на плече, на плече, которым Цзюань закрыла горло сына, ручьями потекла кровь. Дрожащими руками она обводила черты лица единственного сына. Шептала беззвучно. Почему?..       Почему?!       Она, бывшая двойной шпионкой, она, приближенная к нему и знающая его секреты, каждый день рискующая жизнью, она бывшая идеальным человеческим котлом, носившая в своём чреве десятки зародышей, почему сейчас она подставилась под удар? Что ей этот ребёнок?       Этот, найденные и убитые во младенчестве и раннем детстве, умирающий прямо сейчас в её чреве, все прочие, зачем она оплакивала их, убитых ради силы тех, кто возводил её на ложе и ради её абсолютного одиночества? Непредвзятости. Зачем она так изгалялась, чтобы спрятать рождённых детей, и почему так сокрушённо рыдала, находя очередного своего ребёнка убитым; почему так стремилась сохранить жизнь Хэ Сина и вырастить его? Обуза ведь одна. Душу себе рвёт только. Этот мальчик — он смотрит на неё как на чужую. Едва ли он знает об их родстве, а если и знает, вряд ли он рад правде. Зачем она сейчас лежит на нём, не давая пронзить сердце мечом? Глупая, глупая баба!..       Как ему самому руку поднять?       Как занести духовный меч, дрожащий от смятения после ранения любимицы и чувствующий её дошедшее до апогея отчаяние?       Память Лао Гунчжу хранила воспоминания о том, как он нашёл в горах этого кукушонка, как призрел и воспитывал. С годами Цзюань стала для него ближе любого ученика, любого адепта, старейшины, ближе наследницы, ближе родного ребёнка!       Ближе. Но не дороже. — Мне жаль, что ты не родилась моей дочерью, — во внезапном душевном порыве признался Лао Гунчжу, но услышал:        — Хотел бы, назвал ею, — глядя прямо ему в лицо произнесла Цзюань. Прекрасные глаза её были красны, но сухи. — Ты меня воспитывал с самого малого возраста, — вспоминала она то же, что и он. — Если бы ты желал, мог бы наречь меня своей дочерью. Меня и Сиянь. Но ты не хотел. Ты всегда хотел другого. Если не верной службы, то тела и силы.       Обида в голосе вставшей на ноги Цзюань, стоявшие в нём непролитые слёзы, чувствующийся ком в горле оставались для Лао Гунчжу удивительны.       Разумеется, он не думал ни о какой близости, когда брал под опеку трёхлетнюю девочку с изуродованными костром ногами, прилипшим к позвоночнику животом и гнездом вшей в свалявшихся седых волосах. Выброшенного из гнезда кукушонка — ребёнка, отнесённого в горы родными родителями, лишь бы не кормить лишний рот, с первого дня жизни не знавшего ничего, кроме страха и голода. Однако чем дольше жила в его дворце сяо Цзюань, чем старше она становилась, тем чаще при взгляде на её румяные щёчки он забывал о своих седых волосах.       Когда это началось? Несомненно, когда при его появлении другие младшие ученицы глубоко кланялись, бросая игру, а сяо Цзюань подбегала ближе и призывно смотрела ему прямо в глаза, ожидая, чтобы он мимоходом погладил её по щеке с золотистым пушком. Ох уж эти детские личики! На них никогда не бывает изъяна, и порою мечтаешь касаться их вновь и вновь. Цзюань сводила его с ума своими повадками нелюдимого и невоспитанного, но рано развившегося ребёнка, который не собирается сразу раскрывать свою душу. При том она сама жадно ловила любую ласку, подставлялась под руку при любом случае — такая маленькая и уже такая развратная. Поняв однажды, что он не отказывает ей ни в каких роскошествах, Цзюань всегда так смело просила у него всего, чего ей хотелось, словно чувствовала, что в будущем станет его любовницей и потом уж сподвижницей.       Однако мальчики и девочки младше десяти лет — тугие, словно цветочные бутоны, не годятся для услад, пусть на них и может упасть взгляд. С тринадцати до пятнадцати лет они подобны распускающимся цветам, а в пятнадцать достойны зваться бурно цветущими. Как жаль, что с девятнадцати до двадцати двух лет их красота облетает, словно цветочные лепестки, и в конце сего срока они не годятся для любви. И как дивно, что мало какой заклинатель и заклинательница пожелает выглядеть старше сих лет!       Наблюдая, как подрастает Цзюань, он наблюдал и как расцветает её блудливая красота, как её тело наполняется соком, порою едва сдерживая порывы.       Чего ему было стыдиться? Того ли, что он настаивал целовать себя, как отца, перед сном; когда Цзюань в детской ночнушечке заползала к нему на колени, неловко съезжая ногами по шёлку, отвлекая взор своими худенькими икрами, покрытыми пушком вместо волос, и обнимая его за шею своими неловкими руками. Неужели он поступил дурно, раз следил за развитием своей воспитанницы, прикасался к ней, как прикасаются к женщине, и овладел прежде, чем она попала на пик Сяньшу? Что направил её на пики Тяньгун для шпионажа за бессмертными красавицами, что вынудил саму стать девой Сяньшу, обучиться их тайным техникам поглощения и передачи энергии. Что сближался с ней при каждой встрече, использовал как котёл для своей культивации.       Что заставил стать служанкой самой И Чжили и в нужный день подменить её противозачаточное снадобье — якобы по приказу Главы Цанцюншань.       Велел выйти замуж за старейшину пика Цюндин будучи ученицей, лишь бы Цзюань не обрела законных семейных и имущественных прав, которые полагались адепткам Сяньшу. Закрывал глаза не только на то, что муж сделал из его воспитанницы котёл для собственной культивации, что он насиловал её с первого дня брака, избивал нещадно, зная, что шпионке-жене не у кого искать подлинной защиты, и избавлял от всех зачатых ею детей, о коих узнал.       Цзюань всё равно оставалась покорна и полезна ему.       Служила ему.       Ублажала.       Радовала.       Если бы только она его не предала вот так… если бы её скорая смерть от чужих рук не была очевидна!       Именно поэтому, глядя на свою воспитанницу, он посетовал: — Ах, Цзюань… Ну же, не плачь, — стёр он пролившуюся влагу с холодных женских щёк и, вытащив из своего гуаня золотую шпильку с острым концом, положил в тонкие руки. — Ты всегда превращала слёзы в золото.       Но прежде…       Он коснулся губами лба Цзюань, как делал, когда она была совсем малым ребёнком и вызывала в нём лишь чувства заботы и умиления. — Да будет твоя новая жизнь наградой за все страдания нынешней, — приложил он руку к женскому животу.       Визг боли, словно собачонку пнули, не заглушил чавканья плоти.       Подхватив начавшее оседать на пол тело за плечо, он помог хватающей воздух ртом, скулящей Цзюань осесть на землю рядом с умирающим сыном. Трясущиеся женские руки силились вытащить цветочный дротик из разодранного живота, но бесполезно; раскрывшиеся лепестки смертоносного оружия уже проткнули и кожу, и мышцы, и жир, и органы.       Отпустив скрутившуюся от муки, то и дело кричащую от дикой боли предательницу, на чьих губах запузырилась розовая пена, он прошептал: — Я похороню тебя как подобает, чтобы твоя душа меньше страдала в посмертии, — но добился лишь вопля: — В горах моё тело брось! Кабанам оставь! Пусть сожрут! Грязный старик! — изводилась она от боли, скрючиваясь, крича и молотя кулаками по камням и впервые в жизни проливая горючие слёзы, такие искренние и бесполезные. Судорожно прижала к своей груди единственного спасённого сына, может быть обнимая впервые в жизни, крича в лицо невесело наблюдающему за ними Лао Гунчжу. — Ненавижу тебя! За всё! За всё ненавижу, сдохни! — сорвался голос на хриплый визг.       Чёрная тушь текла по щекам, марала их, позволяя разглядеть прячущиеся в тени густых ресниц аметистовые глаза. Губы её уродливо кривились. — Я любила тебя! Я любила тебя! Как отца! Как родного отца любила тебя! — навзрыд разрыдалась Цзюань, даже не представляя, как изводила его душу и его духовный меч. — Я на всё согласна была! Ради тебя на всё согласна была! Всё делала! Никогда тебе не отказывала! Ни в чём! — надрывалась она, и дикий крик стоял в ушах.       Стоя подле ревущей в истерике Цзюань, которая с подлинно материнской нежностью сквозь слёзы посмотрела на сына, Лао Гунчжу нехотя взглянул на Хэ Сина.       В нерешительности отвёл взгляд. — Я всех ради тебя предавала! Всех! — вновь закричала она.       Неуклюже она то пыталась встать, то пыталась дотянуться, но пальцы её едва касались самых краешков его одежды. Сжимали в кулаке отданную им шпильку из золота. Разводы текущей из её чрева крови становились всё ярче на юбке. К каменному своду карканьем взмывали хриплые вопли: — У меня ничего не было! Ничего своего не было! Тела своего не было! Души не было! Ты даже душу у меня отнял! Ты всё у меня отнял! И сына хочешь отнять! Сына! — в помешательстве прижала она Хэ Сина к себе. Глаза её одичали. — Ненавижу тебя! Не смей убивать его! Не смей убивать моего сына!!! — на что смеживший веки Лао Гунчжу произнёс слова, которые в последний раз говорил давным-давно: — Спи крепко, маленькая.       Проснись другой.       Крики затихли. Глаза закатились. Женское тело осело на камни, увлекая за собой юношу. Теперь лишившиеся сознания и умирающие во сне мать и сын больше походили на разлучённых жестокой смертью возлюбленных. Переведя взгляд со своей воспитанницы на её любимого ребёнка, Лао Гунчжу тяжело вздохнул.       Хватит с него сегодня одной погубленной души.       Сотворив заклинение сжатия тысячи ли, он наблюдал, как исчезает тело Хэ Сина. В конце концов, из Шаньдуна, куда его было проще и безопасней всего перенести, тот сам вернётся в родную школу, если решится. И пусть этот его поступок станет жестом извинения перед Цзюань — ведь он перед ней действительно виноват. Он действительно предал самого верного себе человека. Предал названную дочь.       Невесело отвернувшись от умирающей во сне Цзюань, он хотел было наконец заняться растительным телом, которое ему с таким неимоверным трудом удалось вырастить.       Сначала не понял ничего. Заозирался! Яма! Куча земли! Камни в крови! Грязное озеро — где?! Где оно?! Сердце ухнуло вниз.       В пещере ничего не было — растительное тело бесследно пропало.