Беззвучный режим

      Уже довольно долго лёжа в кровати с открытыми глазами, Юэ Цинъюань лениво перебирал женские волосы и наблюдал, как за плотными ставнями золотится закат. Вокруг было в кои-то веки тихо и мирно… после всех этих бессонных дней суматохи со всеобщими бесплодными поисками пропавших дев он позволил себе две стражи отдыха, коим всецело и наслаждался. Однако вскоре требовалось вернуться к делам — тех было вдосталь.                    С этими мыслями Юэ Цинъюань продолжил лежать, задумчиво накручивая чужие пряди на пальцы, пока не стемнело, и лишь тогда нехотя встал, подхватил лежащий рядом на стуле парчовый халат и, на ходу запахивая полы, подпоясался. За окнами блестели многочисленные звёзды. Нагреть воду в медном тазу не составило труда; плеск слился с шорохом простыней. Капли стекали по щекам и подбородку. Вытирая лицо и руки, он повернулся к кровати.              Сидящая нагой на простынях Жун-эр неуклюже натягивала чулки, не выползая полностью из-под расшитого одеяла, чтобы не озябнуть, и, то и дело зевая, несмело жаловалась:        — Откуда у вас эта неискоренимая привычка спать днём, а работать ночью? Ни один самый рьяный ночной охотник так не делает.        — Не ворчи.        — Не ворчу я, просто не понимаю…              Её негромкий, робкий голос отныне был приятен слуху.              За прошедшее в услужении ему время Цинь Ваньжун обрела покладистый характер, словно вода, наполняющая сосуд. Как облако, податливое дуновению ветерка, её нрав стал и не твёрд, и не мягок. Оскорбившей разом и сяо Цзю, и Ци Цинци, и Лю Цингэ, и даже самого Юэ Цинъюаня прошлой осенью, Цинь Ваньжун оставили жизнь лишь ради обеспечения покорности её старшей сестры Цинь Ваньюэ — ту Юэ Цинъюань успешно выдал замуж за второго сына Чжу Вэня, с недавних пор ставшего его старшим наследником. Руками же Цинь Ваньюэ он собирался от её мужа избавиться.       Поэтому, изначально не имея на Цинь Ваньжун никаких притязаний, Юэ Цинъюань оставил её при себе в Лотосовом флигеле на правах черновой служанки, коей ему недоставало, но Жун-эр довольно скоро привлекла его внимание своими выразительными глазами и полными белыми плечами. Хорошенькая, Жун-эр не могла называться красавицей, и во всём облике её если что и привлекало внимание, так это глаза, и даже не сами глаза — они были самыми обычными карими и их не украшал веер густых ресниц, — но взгляд их, блуждающий, лучистый, неискушённый до наивности и осуждающий до испуга, — выразительный взгляд, притягивал взор. Что-то необычайное светилось в нём даже тогда, когда язык Ваньжун лепетал самые пустые речи.       Обратив тем самым на себя его внимание, вскорости Жун-эр преуспела в управлении Лотосовым флигелем да в тех скромных делах, что ей поручали на пике, так что причин ругать её не имелось. За покладистость и даримое тепло тела Юэ Цинъюань даже помог ей, как дочери от законной жены, в обход старшей сестры восстановить некоторое семейное имущество, которое теперь вновь приносило прибыль.       Покорившаяся неизбежному, Жун-эр всё равно порою не умела удержаться от дерзости и тем доставляла Юэ Цинъюаню особого рода удовольствие — наблюдать за её внезапными трепыханиями было тем приятней, чем дольше потом приходилось призывать её к послушанию и наслаждаться злым смирением бессильной строптивицы.              Юэ Цинъюань уже решил, что возьмёт Жун-эр своей наложницей после того, как сочетается узами брака с более выгодной кандидаткой. Проблема крылась лишь в том, кто именно подошёл бы на эту роль.              Мудрецы говорили правду: брак и дружба могут быть удачными только между теми, кто не уступает друг другу богатством, происхождением, влиятельностью, внешностью и способностью производить на свет потомство; если они сходятся характерами и взглядами на мир. Если же одна сторона превосходит другую или мыслит иначе, союз не может быть счастливым.       Однако мыслить стоило не только о союзе для души, но и для дела.              Экономически наилучшим вариантом являлась Лю Минъянь, но Лю Цингэ и так станет лордом Байчжань — связывать себя ещё большими узами с кланом Лю излишне, да и при деве Лю придётся непрерывно держать маску на лице.              Геополитическую выгоду мог принести брак с Сяо Гунчжу, но, во-первых, с этой девицей не хотелось связываться ни при каких обстоятельствах, во-вторых, думать о браке между Цанцюншань и Цветочным дворцом в нынешнее время чревато, а даже если он и состоится, то невесту, скорее всего, вновь предоставит их школа. Юэ Цинъюаню оставалось проще думать, что брак с дочерью младшей сестры своего духовного отца — это, безусловно, инцест.              Ци Цинци выросла дерзкой и грубой, а ещё излишне честной, к тому же и так ему служила, а обрести близость с бессмертной красавицей он мог и без её участия — статус позволял сблизиться с любой незамужней девой Сяньшу. Приискивать жену среди простых адепток Цанцюншань казалось излишним, в храме Чжаохуа и на вершине Тяньи даже самые высокородные девушки были бесконечно далеки от мирского, а больше в цзянху невест искать было негде. Оставался дольний мир, где девушек брачного возраста из благородных семейств было пруд пруди, но тут важным оказывалось не ошибиться — брак с дочерью или внучкой Чжу Вэня мог привести к чужой ставленнице у себя под боком, благородных дев на юге расплодилось как блох у собаки, и они могли в любой момент оказаться без поддержки со стороны венценосных родичей.                    В результате оставалось наблюдать за геополитической ситуацией в Поднебесной, следить, кто из нынешних князей с подрастающими дочерями в северных залах обретает силу, и, возможно, оказать ему поддержку. В то же время Юэ Ци знал — женщины, привлекающие исключительно своим высоким происхождением, очень часто задирали нос перед мужем-простолюдином и не заслуживали доверия, поскольку проталкивали интересы родной семьи, отчего связывать с ними судьбу оказывалось опасно.              Можно было подумать, что женщине ни к чему родовитость, однако та, как правило, помимо помощи семейства, влекла изысканные манеры самой невесты, её умение проникать в душу вещей и по любому поводу выказывать свою чувствительность. Простолюдинки редко могли похвастаться подобным и, даже получив образование в заклинательской школе, зачастую оставались весьма неотёсанными особами. Мало того что такая женщина не послужит украшением мужа, так разве ж хорошо, когда законная жена, словно простая служанка, постоянно хлопочет по дому с озабоченным выражением лица и волосами, заложенными за уши?       Если рассматривать иные женские качества, то молодые красавицы, выросшие в четырёх стенах семейных поместий, о том лишь заботились, как бы пылинка к ним не пристала, а покинув отчий дом, проматывали состояния мужей и не заботились ни о чём, кроме своего отражения в чужих глазах.       Слишком высокомерные и податливые женщины легко впадали в заблуждение, навлекая позор и опасности на головы пекущихся о них мужчин.              Женщины пленительно-нежные, хрупкие, во всём покорные мужской воле, они были словно капли росы на траве: «захочешь сорвать — упадут», словно градинки на листьях бамбука, дотронешься — тотчас растают… Связывать с такой собственную судьбу — всё равно что обрекать женщину на годы страданий в их жестоком мире, а себя — на раннее вдовство и частую мигрень.              Казалось бы, можно взять жену хорошенькую, по-детски простодушную, подобно Жун-эр, и самому заняться её воспитанием. Как ни много с ней забот, приятно чувствовать, что старания твои не напрасны… Однако станешь ли ты поверять такой жене всё, что поразило зрение, взволновало слух? Разумеется, каждому захочется поделиться с человеком близким, способным выслушать его и понять, своими переживаниями, что хорошего случилось за день, а что дурного. А что остаётся мужу такой особы? Ни на что недостаёт ей разумения. Обидно до крайности, да и как положиться на неё? Так вот и мучишься.              Именно поэтому Юэ Цинъюань и желал взять Жун-эр лишь в наложницы. Видя такую донельзя наивную, но прелестную женщину рядом с собой, многое ей прощаешь — уж очень мила.              Однако то наложница, ни во что толком не посвящённая, а требовалось подобрать достойную жену.       Воспоминания о Юй таяли среди иных забот, а понимание того, что он никогда в жизни не смог бы назвать её не то что женой, но даже наложницей, призрачно успокаивало. Нефритовая Луна сама по себе была неспособна встать рядом с Юэ Цинъюанем — Главой школы Цанцюншань. Ведь когда речь заходит о выборе женщины, особенно той, которой предстоит встать рядом с высокопоставленным мужчиной, то получается, что она непременно должна сочетать в себе множество разных, совершенно необходимых качеств. Юй они были несвойственны.              Ну что за досада! Поистине, когда приходится из многих женщин выбирать одну, оказывается просто невозможным остановить на ком-то свой выбор.              И дело вовсе не в том, что Юэ Цинъюаню нравилось перебирать женщин, потакая собственному любострастию. Нет, просто он, как и любой человек, желал найти одну-единственную, способную стать ему надёжной опорой в жизни. В конце концов всё равно придётся остановить на ком-то свой выбор — от этого никуда не уйдёшь, потому-то ему и хотелось отыскать женщину если не совершенную, то по крайней мере не вовсе дурную, которая не требовала бы постоянного внимания и не имела бы неискоренимых пороков, но, увы, даже это оказывалось нелегко. Трудно отыскать такую, с присутствием которой можно было бы примириться, глядя сквозь пальцы на её недостатки.              В любом случае Юэ Ци всерьёз вознамерился жениться до тридцати лет — в самом деле, мало кому покажется заманчивой судьба «непривязанного челнока»!              Поэтому пока он в полной мере наслаждался близостью Жун-эр, которая, глядя ему в глаза через отражение зеркала, задала разумный, пусть и несвоевременный вопрос:        — Что станется со мной, когда вы приведёте в дом жену?        — Ничего неожиданного.               Усадив подошедшую девушку себе на колени, Юэ Цинъюань дал более развёрнутый ответ:        — Ты ненадолго покинешь флигель, а потом вернёшься в него в красном паланкине и поднесёшь госпоже Юэ чай. Хочешь, можешь уже сейчас выбрать себе будущие покои на этаже.              С детской серьёзностью восприняв его предложение, Жун-эр тут же ответила:        — Тогда я бы попросила те, в которых окна выходят на юго-восточную сторону. Мне нравится просыпаться со светом солнца.               Юэ Цинъюань, чья спальня располагалась с северной стороны и в чьих окнах днём солнца никогда не было, с некоторым недовольством сказал:        — Это в противоположном конце коридора. Неужели ты хочешь отдалиться от меня?        — После брака вы будете часто уединяться со своей женой, — с испугом пробормотала Жун-эр, хлопая короткими и словно колючими ресницами, которые совершенно не прятали её чудных глаз.        — Не так часто, как с тобой, уверяю.              В конце концов, жёны существуют не для утех плоти — этому служат наложницы.              Растерявшись и смутившись от услышанного, Жун-эр попыталась было встать, но крепкая хватка вокруг пояса делала все попытки тщетными. И всё ж её пристыженный вид внушил невольную жалость; она была так трогательно прелестна в своём замешательстве, что нельзя было не почувствовать себя в тот миг пленённым: разжав руки, Юэ Цинъюань позволил птицей подорвавшейся любовнице убежать к нижним одеждам и, второпях одевшись, покинуть покои, даже не причесавшись.              Что ж — упёр он ладони в бёдра и поднялся. Все эти размышления, конечно, хороши и полезны, но едва ли станут оправданием бездействия. Пора возвращаться к работе.              Когда он вышел из Лотосового флигеля, звёзды померкли; тучи, принесённые внезапным ветром, обволокли окрестности, и тьма окутала землю.              Вчера Юэ Ци не без труда удалось разговорить сяо Цзю и вытащить из него некоторые догадки относительно происходящего, которые, несмотря на свою реалистичность, ему совершенно не нравились. В особенности ему не нравились мысли относительно причастности к призошедшему царства Демонов. Поэтому он первым делом решил проверить пещеру, в которой Ван Иляну удалось отыскать цветок росы луны и солнца.              Однако обнаруженная им в обозначенной пещере находка оказалась весьма неожиданна.              Ещё по пути в грот он услышал дыхание.              Редкое. Тяжёлое. С сипами и бульканьем, задыхающимся кашлем на каждом вдохе. Войдя в широкую пещеру, Юэ Цинъюань увидел в центре спокойное, словно зеркало, но замутнённое озеро. Направив ци в глаза, заклинатель насчитал следы духовной энергии минимум четверых людей и одного словно бы знакомого демона, из них узнать удалось лишь двоих: Лао Гунчжу и Хэ Сина. Кому принадлежал третий след, он тоже понял без труда, переведя взгляд на умирающую женщину. Без особой жалости, а с одним лишь интересом уточнил:        — Неужели вам опостылела эта жизнь?              Тёмные глаза посмотрели на него из-за серой завесы всклокоченных волос размытым тоскливым взглядом. А вот разъехавшиеся в улыбке губы, обнажившие окровавленные зубы, стали неожиданностью.              Сплюнув сгусток крови и слизи, благородная супруга Цзюань прокаркала:        — Меня просто… все затрахали, — в очередной раз заставив его поразиться, как элегантно эта женщина выглядела на людях и сколь вульгарна была в душе.                    Юэ Ци направился к ней. За прошедший год у них с Цзюань установились своеобразные, однако, несомненно, приятные для него отношения, несколько испорченные разве что первым их разговором, когда он передавал через неё приказ Хэ Сину — убить первенца Чжу Вэня, а затем выставить виновником Шэнь Цинцю и дать миру понять, чей он сын.              С первым и третьим заданиями Хэ Син справился блестяще, а вот со вторым оступился, и вскоре общественности стало ясно, что, несмотря на громкие обвинения Шэнь Цинцю в убийстве первенца Чжу Вэня, все они являлись голословными. Впрочем, это не помешало Юэ Цинъюаню расчистить путь своему ставленнику к трону Дракона, избавившись от ещё одной помехи, а всей Поднебесной узнать, кем являлся отец сяо Цзю. Это должно было помочь ему хотя бы в вопросе бывшего рабства, которое продолжало висеть над его шеей.              После того дельца Юэ Цинъюань ещё несколько раз встречался с Цзюань и всегда отмечал: сколь она привлекательна, столь же и необычайно хитра, и понятлива, и начитана. Цзюань вообще отличалась многими талантами, и Юэ Цинъюань находил в каждой встрече с ней редкое удовольствие. Как жаль, что оно грозило прерваться навсегда.              Молча он неторопливо прошёл по камням, прямо к берегу озера Лушуй, где в натёкшей луже крови и лежало женское тело. Присел на корточки, взялся за вялую руку — пульс бился совсем слабо.        — Ты на последнем издыхании, — сказал Юэ Ци, усевшись рядышком на мокрые от росы, а не от крови камни. — Чем ты накликала на себя подобную участь?        — Лезу куда не просят, — прокряхтела Цзюань и закатила глаза, чтобы лучше видеть его. — А мне что делать? Одни просят туда влезть, другие — сюда. Вот я и порвалась во всех местах.        — А ты не пробовала кого-то одного слушать?        — А я предпочитаю Срединный путь крайностям, — опустила веки Цзюань.       Юэ Цинъюань благосклонно улыбнулся неожиданной шутке.              Ныне лёжа на боку, Цзюань поджимала ноги, словно бы мёрзла, но непрерывно текущая из её рта и собравшаяся под боком кровь и кашель давали понять — она лежит на боку, просто чтобы не захлебнуться и не задохнуться. Интересно, сколько она ещё протянет? Хотелось бы, чтоб подольше, но зашедшаяся кровавым кашлем женщина не подавала больших надежд.              А у него зарождались вопросы.              Растопырив пальцы, Юэ Цинъюань накрыл чужую макушку рукой и прошептал заклинание — засипев, Цзюань выгнулась в захрустевшем позвоночнике, глаза её налились кровью, но потекли из них одни только слёзы. Хорошее заклинание — лорд Ван научил. Оно позволяло удерживать душу в теле, несмотря на все травмы, даже какое-то время после наступления смерти. Очень помогало пытать людей дольше и качественней.              Пользовался этим заклинанием на практике Юэ Цинъюань от силы дважды, ведь, в отличие от лорда Вана, не любил причинять людям боль.              Он любил управлять.              Любил властвовать над чужими телами, разумами и деяниями, любил чужую покорность после упорного сопротивления, любил со всей силой беглого раба, ставшего господином, — но он никогда не стремился мучить людей ради причинения боли.              И всё же Юэ Цинъюаню нравилось видеть своих врагов теми самыми неподвижными кожаными куклами без тени разума на лице — ведь ему в пытках приносил удовлетворение не процесс, а результат. Видеть своих недругов поверженными, раздавленными, униженными, нет! Уничтоженными. Всё это приносило ему удовлетворение не меньшее, чем очередная победа или развесёлая ночь в квартале Ветра и Луны.              Ему часто пеняли на излишнее властолюбие. Амбициозность. Слишком напористо и стремительно он добивался высот, чтобы и правда позволить кому-то управлять собой.              Осознающая же, что с ней сделали, заклинательница смотрела на него полными ужаса глазами. Приоткрытые губы её дрожали. Ещё бы — сотворённое им тёмное заклятье вредило чужой душе, и в следующей жизни последствия наверняка проявятся, ну да кто это докажет?              И потому столько бессильной озлобленности на весь мир вспыхнуло в её взоре!..              И чем-то неуловимым Цзюань в этот миг напомнила содрогнувшемуся Юэ Цинъюаню его несчастную Юй.              Он прервал тёмное заклинание.        — Вы мне напоминаете одну… добрую знакомую, — опустил руку Юэ Ци, не сдержав горечи в голосе. Глядящая на него со злобой Цзюань сипло уточнила:        — Она жива?        — Нет, — несколько помедлив, сказал Юэ Цинъюань. В ответ услышал дерзкое:        — В таком случае я не желала бы излишне её напоминать.              Разумно.       Ненадолго отойдя от прикрывшей глаза Цзюань, он снял слепки духовной энергии смутно знакомого ему демона, надеясь узнать его личность позже, оглядел пещеру на случай, если Хэ Син или даже Лао Гунчжу лежат где-то здесь же, за камнями, но ничего не нашёл.              В задумчивости Юэ Цинъюань вновь сел рядом с умирающей и провёл согнутым пальцем по восковеющей щеке. Смотрел, зная, что как по волшебству забудет эту женщину, стоит только отвернуться. Он даже не может, не переводя взгляд на тело, точно вспомнить, худа Цзюань или полна. Порою она казалась ему полной, а порою излишне худой, её лицо постоянно менялось, и при новой встрече узнать её было сложно. Сейчас же глядя на облепленное окровавленной одеждой тело, он решил, что Цзюань и не худа, и не полна, и талия у ней не крута, а грудь… Хороша. Определённо, подумал Юэ Цинъюань и принял спонтанное решение. Впрочем, даже если он пожалеет, ещё будет возможность исправить.              Отведя потемневшие от крови серые волосы в стороны, он перевернул закашлявшуюся Цзюань на спину и начал развязывать пояс. Запах женского платья ослаб, и ткань разъехалась вдоль бёдер.        — Эй, погоди-ка, — просипела внезапно перепугавшаяся Цзюань, чем весьма его рассмешила. Кажется, вероятность оказаться изнасилованной перед кончиной для неё виделась страшнее, чем претерпеть предсмертные пытки. — Я, конечно, тебя не настолько близко знаю, но, боюсь, помру раньше, чем ты кончишь.        — Я знаю, — посмеиваясь, произнёс Юэ Цинъюань и продолжил методично обнажать женщину. Времени правда оставалось немного — Цзюань умирала.              Понимая, что большинство одежд просто так снять не удастся и вытащив из поясных ножен небольшой охотничий кинжал, он, чтобы лишний раз не травмировать раненое тело, разрезал блузу посередине и на плечах, вытащил из запаха юбки. На каждом движении его что-то тяжело звякало. И вот, удалось наконец развести полы блузы. Прилипший к телу шёлковый нагрудник с золотым шитьём походил на мокрую половую тряпку, форма живота явно намекала на раннюю беременность, но в глаза бросилось не это.              Почти всё тело женщины под одеждой покрывало золото.              Сначала даже невольно проморгавшись, Юэ Цинъюань вновь увидел несколько рядов ожерелий, прежде скрытых под высоким воротом, браслеты, поднимающиеся от запястий и до локтей, три или четыре туго натянутых золотых пояска с инкрустацией кораллами и самоцветами.              В жизни ему не доводилось видеть подобного.              Поднявшись на ноги, он откинул женскую юбку выше колен и с потрясением уставился на ножные браслеты.        — Сколько же у тебя украшений? — прямо спросил он.        — Столько же, сколько меня в жизни доводили до слёз, — прозвучал далеко нетривиальный ответ. Глядя сверху вниз на женщину, в теле которой едва теплилась душа, и то лишь его стараниями, уточнил:        — А что же ты собирала, когда оказывалась на грани смерти?        — Только шрамы, — прозвучал куда более прозаичный ответ.              В раздумьях Юэ Цинъюань начал аккуратно разрезать ткань нагрудника, цепляя трещащие нитки и шаг за шагом обнажая покрытое кровавыми разводами тело.              Наконец, освободив его полностью от одежды, оценил нанесённую рану, отметив, что внутренние органы почти не задеты. Зато плод в кашу перемололо. Муж Цзюань наверняка расстроится, если узнает, что беременность его жены столь грубо прервали — уговорить бессмертную красавицу зачать дорогого стоило, но… какое же мощное золотое ядро! Не удивительно, что эта лисица настолько живуча. Поистине у неё девять жизней.              Однако интересно, чем же именно её чуть не убили, — по возможности аккуратно раздвинул он края раны под судорожные трепыхания тела и слабосильные крики, оставлявшие алые брызги на губах… Тёплая кровь согревала пальцы и текла по боку неровным ручейком, мешала рассмотреть рваную рану и то, что в ней застряло. Юэ Цинъюань сощурился. Тоже блестит что-то… осколок пояса? Травы цинса? Нет, больше похоже на… цветочный дротик?              Ну что за досада — ещё одной печальной истории, связанной с Цветочным дворцом, им только не хватало. Цепко ухватившись за погнутые золотые лепестки, Юэ Ци рванул было на себя!              Пальцы соскользнули — визг огласил пещеру!!! И резко утих.              Юэ Цинъюань перевёл недовольный взгляд на оцепеневшее лицо, но увидел лишь остекленевшие глаза.              Померла.              Гуй! Чувствуя натяжение чужой души, вот-вот готовой покинуть тело, всполошившийся заклинатель споро схватился за ненавистный меч и начал творить заклинание. Зашуршала листва, потемнели пошедшие рябью росы. С обнажившегося края меча засочилась кровь. Веки Цзюань сомкнулись сами собой, вздулись вены на лбу, и!.. Грудь неохотно приподнялась во вдохе.              Вот так, правильно, дыши потихоньку.              Направив в талисман свою ци, один из сильнейших заклинателей своей эпохи разместил его напротив чужого среднего даньтяня и начал спешно срывать с себя дасюшэн. Ну-ну-ну! Приподнял безвольное, но покорно дышащее его волею тело за плечи и укутал в синюю ткань вместе с обрывками старых одежд. От движения душа вновь потянулась из тела, задрожала, забилась! Ну, тише-тише — запирающий талисман не позволял покинуть тело. Как же он теперь благодарил лорда Вана за все преподанные уроки! Этот страшный человек поистине был кладезем запрещённых знаний.       Вот только, если это самое тело в ближайшее время не приведут в жизнеспособное состояние, как бы он сам перед судом бессмертных не предстал. Нельзя было так делать — принуждать земную и небесную души держаться в мёртвом теле. Так на выходе живую мертвечиху получить недолго.              В последний раз оглядев пещеру, кровавые разводы и лужи, с ощутимым усилием Юэ Цинъюань поднял безвольное тело на руки.              Путь до границы земель Цветочного дворца занял немного времени благодаря тому, что Глава школы обучил его способу обхода заклинания, которое охраняло Цветочный дворец от проходимцев и заставляло тех бродить кругами. На границе он сорвал с полумёртвого тела талисман и сотворил заклятие тысячи ли и, преодолев все барьеры, возник прямо на пике Сяньшу.              Повсюду здесь царило уныние. Не поддавшиеся пламени деревья поникли в печали, роняя заскорузлые листья; пересохли пруды и ручьи; в реке завяли лилии и воды замутились. Обгорелые сады утратили красоту свою и застыли в немой тоске, ничто не двигалось в них, молчали птицы, даже самые поздние цветы потеряли свежесть и благоухание.              Всего в паре шагов, несмотря на глубокую ночь, оказалась группка из уцелевших и безрадостных дев Сяньшу, чьё внимание он ожидаемо приковал. На них направили жёлтые фонари, свет озарил лица.        — Это же Цзюань, сестрица Цзюань! — раздался первый восклик. Свет задрожал.              Бессмертные красавицы устремились к ним и обступили стайкой шумных пташек, никак иначе, защебетали испуганно и встревоженно:        — Что с ней?        — Кто её ранил?        — Почему Цзюань-цзе ранили?        — Позовите целителей! Скорей же! Скорее сюда!        — Её ведь не похищали? — затрясли Юэ Цинъюаня за плечо. — Почему она ранена? Дашисюн, ответьте!        — Благородная супруга Цзюань храбро устремилась на поиски своих похищенных сестёр и вышла на след похитителей, — поведал старший адепт Цюндин печальную весть и позволил подоспевшим целителям с носилками уложить на них женщину и прямо на месте начать оказывать первую помощь.        — Девушки, разойдитесь! — крикнул кто-то за спинами перепуганно-любопытствующих учениц, и плотное кольцо отступило волной.        — Это охотники за яшмой её ранили? Где вы нашли её, дашисюн Юэ? — почтительно обратилась к нему одна из старейшин пика Сяньшу.              Юэ Цинъюаню ничего не оставалось, кроме как прилюдно озвучить неприглядную истину, которую так долго не могли доказать:        — Я обнаружил благородную супругу Цзюань на приграничных землях, рядом остались убитые ею охотники за яшмой, однако вашей похищенной сестры нигде не было, — горестно признался он. — Я не решился рисковать и тратить драгоценное время на поиски, бросил все силы на спасение благородной супруги Цзюань. Она смертельно ранена, и она потеряла ребёнка.              По толпе прошёл взволнованный шёпот.              Юэ Цинъюань же, когда Цзюань начали переносить на Цяньцао, первым делом направился к лорду Баю.        — Выделить благородной супруге личный врачебный покой? — с усталым удивлением подняли на него взгляд от бумаг. — После нападения на пике Цяньцао достаточно раненых. Безусловно, я не положу её в общий покой к мужчинам, однако… поясните своё решение, шичжи Юэ.        — Благородная супруга потеряла ребёнка в бою, и уверен, ей хотелось бы уединения, — озвучил он единственную морально-нравственную причину подобного решения и не смог промолчать: — Кроме этого, я обнаружил её при неоднозначных обстоятельствах…              Поблёскивающие металлом глаза на утомлённом детском лице не отражали никаких чувств.        — У вас имеются подозрения на её счёт? — прозвучал прямой вопрос.        — Да, — решил не юлить в ответ Юэ Ци.              Кисть положили на подставку.        — Я пойду вам навстречу, — без лишних споров согласился Бай Ижэнь, которому подобная просьба была не в новинку, — но с одним условием. Никаких допросов и допросов под пытками на моей территории.        — Если вы так прикажете, — с толикой недовольства согласился он, тут же выдвигая новое условие: — Однако я желал бы озаботиться охраной.        — Не более одного человека у двери.        — Лучше двоих снаружи и один внутри.        — В палате никто, кроме больного и целителя, не должен находиться. Это нерушимое правило пика Цяньцао, ведь речь за закрытыми дверьми всегда ведётся на весьма личные и щепетильные темы, — покачал головой Бай Ижэнь. — Я могу допустить нахождение одного адепта Цюндин у дверей с периодическими визитами в покои, но не более чем.        — Этого слишком мало, — дал понять Юэ Цинъюань и, подойдя ближе, упёр руки в стол, нависая над вечным ребёнком, чей взгляд от этого жеста похолодел. — Она опасна. И оставлять её одну тоже опасно. Вы рискуете.        — Если есть основания полагать подобное, озаботьтесь официальным признанием благородной супруги Цзюань раненым и захваченным в плен врагом, которого требуется в достаточной мере вылечить, чтобы в дальнейшем использовать. Тогда пожалуйста, и охрану обеспечим, и мягкие кандалы, и прочие соответствующие условия, — напрямую отказал ему Бай Ижэнь. — До тех пор она раненая адептка школы и отношение к ней будет соответствующее.        — И как вы мне предлагаете выдвинуть подобное обвинение в шпионаже после недавних событий? — рассердился Юэ Цинъюань, но его осадили:        — Не моя забота.              Выйдя в коридор и окрикнув ближайшего проходящего мимо целителя, лорд Бай велел кого-то позвать и сразу вернулся. Выглядел он раздражённым, хотя явно старался не показывать этого. Велев поместить Цзюань в определённые покои, он вернулся к вышедшему следом за ним в коридор Юэ Цинъюаню.        — Благородная супруга будет обеспечена всем необходимым лечением, но, учитывая ваши пожелания, я направлю к ней целителя из числа клятвенников и одобрю вашу просьбу об охране из одного человека, — не изменил он своего решения. — Это позволит сохранить определённую степень конфиденциальности и одновременно контроля. Однако никаких официальных запретов на визиты, подарки и прочее я вводить не буду. Формально госпожа Цзюань будет проходить индивидуальное лечение в связи с серьёзностью раны и потерей беременности, как вы и сказали.              Как он сказал? Его что, вообще не слушают?        — Но мне нужно, чтобы к ней никто не приходил.        — Я всё сказал, — даже не стал спорить с ним горный лорд и вернулся было к себе в кабинет, но так просто сдаваться Юэ Цинъюань был не намерен.        — Бай-шишу, я настоятельно прошу вас одуматься, — надавил он голосом, — и позволить мне…        — А не много ли ты о себе возомнил? — резко осадил его лорд Бай.              Замешкавшийся было Юэ Цинъюань остановился у двери, а вот доведённый им до ручки Бай Ижэнь рассердился не на шутку.        — Я не потерплю своеволия и введения своих порядков в обход моим словам, — продолжил он свою отповедь и отчеканил: — Правила на пике Цяньцао устанавливаю я.        — В таком случае я заберу её, — решил прекратить всяческие споры Юэ Цинъюань.              Намереваясь немедля переместить бывшую сподвижницу Лао Гунчжу в иное место, он уже начал раздумывать, где бы именно запереть эту женщину и при том обеспечить ей надлежащее лечение, но его прервали грубо и безапелляционно:        — На каком основании?              Голосом Бай Ижэня сейчас можно было вскрывать вены. Дверь захлопнулась; вдарила отшатнувшемуся Юэ Ци по плечу.        — На каком основании ты желаешь забрать смертельно раненную заклинательницу школы Цанцюн с пика Цяньцао? — хлестнул его голос горного лорда, а следующие слова и вовсе заставили его прикусить язык: — Юэ Цинъюань, что за выходки? Я не понимаю, ты когда Главой школы успел стать, чтобы принимать решения в обход воли горных лордов?        — И что же мне теперь, прошение подавать? — привыкнув к незамедлительному исполнению своей воли, он с запозданием понял, кому нагрубил, за что тотчас же получил:        — Подавай, коли заняться нечем. Только заранее скажу — я его не одобрю. Продолжишь шантажировать меня, я просто запрещу тебе посещать свои пики, — вынудили его окончательно заткнуть рот, холодно спрашивая: — Кто мне запретит? Ты? Или Глава школы? Совет лордов? Союз бессмертных? Никто во всей Цанцюншань, во всей Поднебесной никто не вправе указывать мне, что делать и как поступать с вверенными моим заботам больными, даже если я лечу самого императора.              Чуя жареное, Юэ Цинъюаню пришлось склонить голову. Ощущая недостаточность этого жеста, он опустился ниц.        — Простите этого ничтожного за невольную грубость, — почтительно изрёк он, отнимая лоб от пола. — Я ни в коей мере не желал унижать вас…        — Извинения не приняты.              Детские сапожки простучали прямо мимо его головы. Дверь открыли.        — Жду охранника, которого вы намереваетесь приставить к благородной супруге Цзюань, — указывал лорд Бай на проём двери, намекая убираться и поскорей. — Я настоятельно прошу вас одуматься и не нарушать выставленные мною условия.        — Конечно, Бай-шишу, — пробормотал он, вставая с пола. — И всё же я дерзну вновь просить прощения за свою грубость. Я взволновался и поступил недостойно.              Не дожидаясь ответа, который ему не собирались давать, глубоко поклонившийся на прощание Юэ Цинъюань покинул главный павильон Цяньцао. Уже стоя в покое Цзюань, вокруг которой хлопотало сразу трое врачей, он связался по мыслесвязи с Прислужником, которого планировал приставить к женщине, — сам ушёл после его прихода, но сразу, как только после полудня получил весть о том, что состояние Цзюань удалось стабилизировать и она пришла в сознание, решил её навестить.              Без лишнего шума придя на пик Цяньцао и не успев отреагировать на жест дёрнувшегося было навстречу Прислужника, он вошёл внутрь!.. И нашёл возле постели пострадавшей госпожу-княжну Сяньшу, которая только было произнесла:        — …выходит, ты тоже не знаешь, откуда среди учениц возникла эта идея с переодеванием в форму Сяньшу? — Нет, госпожа Илэ, — негромко произнесла Цзюань, переведя взгляд на вошедшего.       Саният Илэ, тоже заметив его внезапный приход, уговаривать её не стала и, произнеся лишь:        — Я тебя услышала. Поправляйся скорее, — удалилась.              Наблюдающий за этой короткой сценой Юэ Цинъюань смотрел на раненую лисицу и думал: до чего живучая! Уже скольких хвостов лишилась, а всё оставшимися следы за собой заметает.              Отойдя от закрывшейся двери, он направился к немигающе следящей за ним Цзюань, взял со столика уже остывшую кашу. Присел на кровать, придавливая край чужого платья и, не обращая внимания на безуспешную попытку Цзюань отодвинуться, набрал полную ложку. — Бедолага, ты так и не поела после своего пробуждения. Нельзя же так, — покачал он головой и со словами: — Для выздоровления тебе потребуются силы, — поднёс ложку к плотно сомкнутым губам и добился, чтобы те приоткрылись и мягко подцепили еду. Тогда-то он и спросил: — Ты ведь служила Лао Гунчжу. Была двойной шпионкой.       Цзюань молчала. Жевала. Долго-долго жевала, пока накопившаяся во рту слюна не вынудила её сглотнуть, но Юэ Цинъюань уже был наготове с новой ложкой, которую жадно проглотили. — Ну вот и аппетит появился, — заметил он.       Давал время обдумать ответ. — Да, — довольно просто в итоге сказала Цзюань. — Я служила ему. Ему в первую очередь. — Почему? — Я родилась в нищей семье. Родители едва сводили концы с концами, мы вечно голодали, — призналась Цзюань и чуть скривилась, явно не считая свою родословную поводом для гордости. — Когда мне исполнилось три года, меня отвели в горы, чтобы не пришлось кормить, даже клочка одежды не оставили. Просто выбросили. Там меня и нашёл Глава Цветочного дворца, — легко и без утайки поведала она простую причину своей связи с Цветочным дворцом. — Он забрал меня с собой и воспитал. Дал имя. Кров, пищу, одежду, всё, что позволяет чувствовать себя человеком, — не стала уходить в пустые перечисления ссутулившаяся и положившая руку на разорванный живот Цзюань. — Даже смысл жизни — служить ему.       Неожиданно. И многое объясняет. — Это он тебя ранил цветочным дротиком? — предположил Юэ Цинъюань, размазывая кашу по стенкам тарелки. — Да. — Ты принимала участие в нападении на пик Сяньшу? М-м? Цзюань? Принимала? — Да. — И так легко во всём признаёшься. Совесть замучила? — Да.       Юэ Цинъюань негромко рассмеялся. — Совесть — это хорошо, — отставил он опустевшую тарелку на столик и вновь посмотрел на понурившуюся женщину. — Ну, не горюй. Нет повода.       На него исподлобья взглянули. — Или ты о ребёнке печалишься? — взглянул он на опустевший живот поджавшей губы Цзюань. — Разве же это повод для грусти? Уверен, ты вскорости успеешь подарить своему мужу третьего… прошу прощения! Второго ребёнка.              Юэ Цинъюань давно знал, что Хэ Сина Цзюань породила от главы клана Хэ, а единственная смертная дочь, рождённая в её с мужем браке, была его ребёнком от наложницы — но сейчас-то она явно потеряла ребёнка от мужа. Да, тот относится к Цзюань с заметной прохладой, поэтому-то Юэ Ци беззлобно и подтрунивал над женщиной, которой удалось растопить сердце своего спутника жизни и понести.       Цзюань же оказалось не до смеха. Слёзы неожиданно выступили на её глазах и капля за каплей потекли по щекам, словно ветка персика окропилась росой под дуновением весеннего ветерка. Юэ Ци невольно напрягся, как и любой здоровый мужчина при виде столь явного проявления женского горя, вызванного не по его воле.        — Едва ли у нас будет хоть один ребёнок. За годы брака в моей утробе стараниями мужа и Лао Гунчжу умерла почти сотня детей, — заставила она его от шока выронить ложку. Та со звоном упала на пол. — Ещё нескольких родившихся они убили малыми детьми. Втайне вырастить я сумела только Син-эра.        — Зачем? — с трудом разлепил Юэ Цинъюань губы. Зашарил глазами по полу в поисках упавшей ложки и, понимая, что его могли неверно понять, поднял взгляд: — Зачем все эти убийства?              Нет, ему не то чтобы стало жаль эту лисицу, но… зачем детей убивать-то? Ещё и кто! Кто убивал — муж! Муж, с которым она уже больше века в браке!       Неловко зашарившись в кармане рукава в поисках платка, он протянул тот, с трудом отрысканный, всхлипнувшей Цзюань — щёки и глаза неловко и спешно отёрли. — Ты ведь замуж вышла ученицей, в…        — В девятнадцать, — тихо, но твёрдо подсказала Цзюань.              В девятнадцать. Довольно молодой… Хотя эта женщина в свои девятнадцать обхитрила Саният Илэ и оказалась тем самым воробьём, что съедает богомола, поймавшего цикаду, — стоит ли недооценивать и шибко жалеть её? Лао Гунчжу её хорошо выдрессировал. И сам же посадил на короткий поводок со строгим ошейником.        — А что касается вопроса «зачем», так разве вы не знали, что прерывание беременности способно усилить бессмертную красавицу? — невесело поделилась Цзюань чем-то совершенно для сбившегося с мысли Юэ Цинъюаня новым и шокирующим. — Чем позднее срок, тем больше энергии инь она получит. У меня куда больший запас инь-ци, чем у Ци Цинци и И Чжили, — повела Цзюань плечами и добавила: — Или у Ся Фэй. И даже больше, чем ныне у княжны при её-то браке. Пожалуй, посоперничать со мной может только Шэнь Цинцю, но если у него инь-ци накапливается в меридианах, у меня — в золотом ядре.              Юэ Цинъюань задумался.              Сяо Цзю был заклинателем-инь, и потому его духовная энергия не растрачивалась с лунными кровями, а лишь накапливалась — неужели обычная бессмертная красавица могла добиться подобного могущества, теряя детей одного за другим?       Если припомнить, муж Цзюань был известным заклинателем. Через несколько лет после свадьбы он легко получил статус старейшины пика Цюндин благодаря незаурядному запасу духовной энергии и служил наглядным примером, каких высот может позволить достигнуть союз с бессмертной красавицей. Однако Юэ Цинъюаню и в голову не приходила дикая мысль, что всё это могущество — последствие непрерывной череды детских смертей и абортов у его жены. Это было бы просто…       Зверством. — Это невозможно. Ты лжёшь, — жёстко надавил голосом Юэ Цинъюань и, видя на дне чужих глаз горькую обиду, добавил: — Бессмертных красавиц нельзя держать на ложе вечно. Вы от этого… — Портитесь, — закончила за него Цзюань.       Скривила губы в гротескной улыбке. — Именно…       Вышло не слишком уверенно, хотя Юэ Цинъюань знал одно правило, как дважды два: у похищенных бессмертных красавиц зачастую бывали испорчены меридианы — круглосуточная и многократная разгонка по ним ци в огромнейших объёмах разрушала их. Через несколько недель меридианы портились настолько, что не выдерживали боевые заклятья; лунного цикла было достаточно, чтобы лишить деву Сяньшу возможности управлять своей ци; те редкие и несчастные красавицы, которых удерживали на ложе месяцами напролёт — как ту же обезумевшую А-Нянь, — стремительно лишались уже не духовной энергии, а жизненных сил и самой жизни.       У Цзюань за десятилетия бытия котлом для чужого совершенствования меридианы должны были не просто искалечиться — они должны были полностью разрушиться.       Последнюю мысль он озвучил, на что Цзюань просто протянула к нему руки. — Осмотрите мои меридианы внимательно. Очень внимательно, — сказала она и пояснила: — Они чужие. Мне каждые несколько лет пересаживали меридианы.       Юэ Цинъюань выдохнул, широко раскрыв рот. Он… знал, как пересаживают меридианы. В теории — Союз бессмертных запретил эту тлетворную практику, чаще приводящую к гибели, нежели к возвращению духовных сил. Ведь пересаживали меридианы у заклинателя, находящегося в сознании — наживую дни напролёт медленно вытягивали из него истлевшие меридианы через точки-ключи, доводя несчастного до грани жизни и смерти, а потом тончайшими иглами вшивали новые духовные вены на нужное место. Чудовищная пытка, по праву запрещённая наравне с путём Тьмы.       Небеса милосердные…       Осторожно взяв чужую холодную руку в свою, он медленно вплёл духовную энергию в чужую, следуя советам: — Выше, чуть не доходя до точки-ключа будет шов, да, — подтвердила она верность догадки, — следующий на шее…       Она не торопила его, а Юэ Ци, сам не заметив, как позабыл, зачем вообще пришёл к ней, слушал неторопливую речь: — Если вы и теперь не верите в грехи моего мужа, то вспомните. Все говорят, что никак не могут точно запомнить, как я выгляжу. Многие пеняют на разнообразный макияж и привлекающие взгляд украшения, но не могут ответить на простейшие вопросы: какая у меня фигура, полная я или худая. Насколько пышная у меня грудь, круглое лицо или продолговатое, а знаешь почему? — чуть приподняв брови, спросила Цзюань. — Потому что моя фигура и моё лицо постоянно меняются. Как луна.       Юэ Цинъюань сначала не понял.       А когда понял… — Я ведь почти всегда беременна, — подтвердила Цзюань его домыслы. — Поэтому моё тело действительно постоянно меняется. К тому же я склонна к сильным отёкам; уже в первые луны у меня опухает лицо, нарастают щёки и тяжелеет грудь. Даже нос и подбородок увеличиваются. Потом меняется осанка. Походка. А когда моё интересное положение становится почти очевидным, муж избавляет меня от источника всех изменений, и всё возвращается вспять. А косметика, одежда и украшения, лёгкий морок — лишь подспорье; они отвлекают внимание тех, кто видит меня впервые, не более чем.       И, жутко улыбаясь, склонила голову к плечу, протянула словно бы легкомысленно, словно камень на её душе ничего не весил: — Вот и весь мой секрет. Так просто, не правда ли? — Ты… — едва разлепил Юэ Цинъюань онемевшие губы.       Больше ничего выдавить не удалось — он уже начал говорить, открыл даже рот, но горло подлинно пережало от шока. В голове погорячело. Стало жарко. Сто двадцать лет… Сто двадцать лет непрерывной беременности. И непрерывных абортов?       И это творилось у них на Цюндин? У всех на глазах? Как её мужу удавалось скрывать то, что он сотворил с девой Сяньшу? От её сестёр. От целителей. Ото всех! И… знал ли он о том, что его жена — засланная шпионка? А если знал, почему молчал? Почему, гуй его раздери, старейшина пика Цюндин молчал о подобном?!       И почему молчала Цзюань?.. — Почему ты?..       Терпела?       Не убила?       Не сбежала?       Никому не призналась?       Почему?! Это же зверство!!!       Чем дольше Юэ Ци размышлял об услышанном, тем ужасней ему виделась судьба Цзюань — одно дело так относиться к своему врагу, к тому, кого ты ненавидишь, чьего унижения и страданий желаешь, чьи слёзы для тебя — радость, но истязать жену, с которой ты добровольно связал свою судьбу под небесами? Уничтожать собственных детей? Свою же кровь и плоть!       Этого Юэ Цинъюань не понимал. Не принимал. И прощать не собирался.       Однако если аборты и правда усиливают бессмертных красавиц, Цзюань должна… — Ты же сильная. Самая сильная бессмертная красавица! — осознал он.       От этих слов Цзюань истерически захихикала и внезапно расхохоталась! Накрыла рот рукою, но ему всё равно был виден растянутый рот и влажные зубы. — Я уже давно не являюсь бессмертной красавицей, — приложив палец к губам, покачала она головой, и Юэ Ци понял, какую глупость сказал. — Я котёл. Лишь человеческий котёл для чужого совершенствования, — приложила она руку к низу своего живота и протянула: — О-о-о, поверь, такого золотого ядра, как у меня, ты никогда прежде не видел. Такого редкого паразита.       Перед глазами невольно встал сяо Цзю — то, каким он стал после обретения своего золотого ядра. А рядом звучало: — Именно ради него меня держали в живых, именно ради него перетягивали меридианы. В моём золотом ядре скапливается духовная энергия всех моих детей — зачатых и убитых во чреве. А потом эту энергию поглощают. Мне не остаётся ничего. Лишь для выживания — поэтому я и сплю с мужчинами на стороне. Побираюсь, как нищенка.              Рука Юэ Цинъюаня безвольно повисла.              — Такова участь тех, в ком слишком сильна энергия инь, — раздались вкрадчивые слова.              Лёгкий смешок.        — Я знаю, о ком вы сейчас думаете. И поверьте, однажды его может постигнуть та же судьба, — потянулась она всем телом в сторону Юэ Ци. — Один раз ему помог спастись эффект неожиданности, но второй раз такого не повторится.        — Этому не бывать, — ровно произнёс Юэ Цинъюань.              Он уже знал о сделке сяо Цзю с Лао Гунчжу. Знал о том, что дева Ся продана за его душевный покой.        — Вы так считаете? — насмешливо заулыбалась Цзюань. Она прекрасно осознавала, о чём именно идёт их завуалированная беседа. — Знаете, дашисюн Юэ, я бы на вашем месте не верила Лао Гунчжу. Он хозяин своего слова. Дал, забрал… И когда не только память, но даже рукописи поблекнут, никакой уговор не помешает ему пожелать обрести, помимо столь чудесной наложницы, ещё и наложника.              И, подметив его взгляд, коснулась пальчиками своих губ.        — Молчу-молчу.        — Вы с мужем предаётесь лишь двойному совершенствованию? — задал он последний вопрос и, видя в глазах Цзюань немой ответ, спросил прямо: — Почему ты никому не сказала, что муж тебя без конца насилует?       Он совершенно не удивится, если узнает ещё и об избиениях! — Кому? — Что?        — Кому мне плакаться прикажешь? — скривила Цзюань губы, игнорируя второй вопрос. — И Чжили? Или Саният? Кто бы бросился мне на помощь и сколько бы эта самая помощь продлилась? До тех пор, пока спасателю не шепнули бы на ухо, что я творила? Благодарю покорно.              С этими словами Цзюань согнула ноги в коленях, словно в попытке отодвинуться от него подальше. — Может, ты прежде и не могла рисковать, обращаясь за помощью, но теперь ты больше не сможешь вернуться в Цветочный дворец, — с трудом вернул он себе дар речи и, положив руку замершей Цзюань на макушку, провёл вниз. Предложил искренне, без задней мысли: — Ты не сможешь никогда служить демонам. Смертные покровители никогда не смогут защитить от бессмертных врагов. Больше сильных игроков в нашей игре нет. Так почему бы тебе, наконец, не стать верной мне?        — Убьёте.        — Как можно?! — воскликнул Юэ Цинъюань и убрал руки. Ему не поверили. Что ж: — Цзюань, мне нет интереса тебя убивать. Ты знаешь больше кого-либо о Цветочном дворце. И я могу поклясться, что я и школа Цанцюншань никогда не упрекнут тебя в прежней службе врагу. Не припомнят. Не покарают.        — Убьёте.        — Ты всё туда же… — посетовал он. — Чем думать о смерти, лучше подумай о своём ребёнке.        — Каком ребёнке? — едва не ощерилась женщина, которую всю аж затрясло от этих слов. — …не всё нутро выскребли, нет у меня никакого!..        — Я о Хэ Сине говорю, душенька, — неискренне засмеялся Юэ Цинъюань и, убрав с лица обмершей Цзюань волосы, мягко повторил: — О нём подумай, как он там, с искалеченными ногами, с горячкой, что с ним теперь будет?        — Син-эр жив?.. — пролепетала Цзюань, убеждая его в верности одной догадки.       Догадки о причастности Хэ Сина к делу с Лао Гунчжу.              Слёзы, искренние материнские слёзы, слёзы радости потекли из женских глаз, на что Юэ Цинъюань вытащил из своего гуаня золотую шпильку и, закрутив серые волосы жгутом, сцепил их сей давно утверждённой платой. Он уже вовсе не хотел того, что произойдёт дальше, ведь совесть не соглашалась с его волей, и всё же:        — Ну конечно он жив, разве я стал бы лгать тебе о подобном? Он жив и сейчас в Шаньдуне, в поместье у своего старшего брата. Хочешь его навестить? — негромко, с добродушной и понимающей улыбкой предложил он.              Не сумевшая перебороть себя мать мелко закивала. Юэ Цинъюань споро подхватил её на руки. Генерал-губернатор Хэ ещё утром написал о том, что его брат серьёзно ранен и находится в Шаньдуне, просил прислать целителей или забрать Хэ Сина в Цанцюншань, но Юэ Цинъюань медлил с ответом, желая вызнать причину чужого ранения. И вот, он оказался близок к ответу.              Велев дежурящему у дверей Прислужнику никого в покои не пускать, а лорду Баю на случай его беспокойства дать знать, что госпожу Цзюань вскоре вернут на Цяньцао в целости и сохранности, Юэ Цинъюань покинул пики Тяньгун. Печать Сжатия тысячи ли до Шаньдуна отняла много сил, но он мог себе позволить подобное расточительство.       Поместье клана Хэ встретило их тягостной тишиной. Договориться с едва способным держать себя в руках главой клана увидеть Хэ Сина оказалось сложнее, чем Юэ Цинъюань думал, но всё же, скрипя зубами, им разрешили войти в покои вдвоём. — Господин Юэ, вы говорили, что со всем разберётесь, что моего брата заберут на Цяньцао и вылечат! Ему становится хуже, — хромая, следовал за ним глава Хэ, волком поглядывая на молча лежащую у него на руках Цзюань. — Почему вместо этого вы пришли с ней? — Мы ещё обсудим с вами это, не тревожьтесь, — доброжелательно приподнял Юэ Цинъюань губы и захлопнул двери прямо перед чужим лицом. Обернулся.              На кровати в горячке метался Хэ Син.       Не выдержав и мига промедления, толкнувшая его прочь мать рванула к бредящему сыну! Рухнула на колени перед кроватью, обняла заострившееся и потное от болезни лицо руками, шепча: — Син-эр, Син-эр, пожалуйста, посмотри на меня, — сипло молила Цзюань. По щекам её текли слёзы, губы кривились некрасиво, уродуя слащавое лицо.       Трясущимися руками она откинула край одеяла и тотчас зажала рот ладонями!        — К сожалению, в отличие от вас, его выхаживают простые лекари, — горестно поведал Юэ Цинъюань и встал рядом. Взглянул на то, что так ужаснуло женщину, чуя гнилостный душок. — И боюсь, если в ближайшее время ему не помогут целители, вскоре ему ампутируют ноги.              Приоткрывшиеся губы Цзюань задрожали. Дрожали кулаки, сжимающие одеяло.        — Он ведь был там? — прошептал склонившийся Юэ Цинъюань ей на ухо. — С тобой в лесу Байлу. Верно? Это Лао Гунчжу его так искалечил?              Он ждал ответа, но Цзюань молчала. Жадно смотрела на сына и никак не могла насмотреться, трясущимися руками касалась окровавленных простыней, не смея дотронуться до искалеченных ног, и так удивительно было видеть подлинно материнскую нежность и тревогу на её лице, столь одухотворённой и невинной эта несчастная мать выглядела в то мгновенье!..        — Пожалуйста, пусть его заберут на Цяньцао… пусть его вылечат, он ведь адепт нашей школы, пусть его спасут…              Не просто касаясь, а выкорчёвывая чужую смертельную чешуйку и тем раня Цзюань в самую душу, Юэ Цинъюань переспросил с притворной суровостью:        — Сына предательницы? Спасти?       Цзюань умолкла. — Позволить выжить и здравствовать сыну той, что не желает боле служить школе и предпочтёт смерть подлинной верности?        — Дашисюн, я… Я всё выполню, только вылечите его, умоляю вас, он же моя кровь и плоть, — заполошно твердила она, не отдавая себе отчёт и давясь всхлипами. Гладила сына по холодным щекам. — Я молю вас, я заклинаю вас, не позвольте моему сыну умереть! — обернулась она и схватилась руками за подол его ханьфу, потянула, смотрела снизу вверх полными слёз глазами.        — Ты боишься смерти за свои деяния, за предательство школы, — негромко увещевал Юэ Цинъюань недобитую шпионку. — Хорошо же. Я дам тебе шанс полностью искупить свою вину благими деяниями и спасти сына, — отошёл он от постели и витающего над ней запаха тухнущей крови. Опустился в обитое шёлком широкое кресло. — Исполнишь мою волю и сможешь остаться в школе Цанцюн вместе с Хэ Сином. Я никому и никогда ничего не скажу.        — Ч-чего, чего вы желаете?       Юэ Цинъюань поманил женщину пальцем.       Не поднимаясь с колен, Цзюань поползла к нему, смотрела снизу вверх жадно и моляще, служа превосходным наглядным примером, почему было столь опасно иметь детей и не суметь их защитить. Приблизившись губами к её уху, Юэ Цинъюань негромко произнёс:        — И Чжили пришла в сознание.              Цзюань затихла. Едва слышно пыталась вдохнуть, но лишь замерла с приоткрытыми губами, глядя в пустоту. Слышны стали лишь бессвязные выкрики и стоны больного.        — И я хочу порадовать её после всего, что ей пришлось претерпеть, — выпрямился Юэ Цинъюань. — Именно поэтому, когда мы вернёмся на Цяньцао и тебя навестит И Чжили, ты расскажешь ей, где скрывают похищенных бессмертных красавиц.       А он загодя озаботится тем, чтобы в нужном месте нашли следы ци нужных людей. Например, Главы их школы…        — Поняла… — понурила Цзюань голову. Она даже не отрицала своего знания. — Я скажу. Скажу вам и ей, где прячут девочек, но чего ещё вы желаете?        — Чтобы И Чжили узнала о том, что первенца она зачала с помощью волшебного вина из цветов Материнского сердца, — легко произнёс Юэ Цинъюань и, видя обомление на женском лице, пояснил: — Это ведь ты подменила ей противозачаточное в ночь зачатия Ци Паня. — Зачем вам это?.. Зачем вспоминать об этом ныне? Я, я не могу признаться ей в том, что приложила к этому руку, что обманула её и сбежала, И Чжили не пощадит меня, она лично меня на ближайшем суку вздёрнет! — воскликнула Цзюань, но Юэ Цинъюань её осадил. — Предпочтёшь оказаться в Небесном гроте наедине с лордом Ваном за шпионаж? Это нетрудно устроить.       Противопоставить Цзюань было нечего. Она опустила голову, спросила: — Зачем вам это? Зачем баламутить воду, вспоминать о том деле — к чему? — Беременность И Чжили была спланирована Главой школы, — забарабанил он пальцами по подлокотнику. — Она потянула за собой целую череду проблем, которые для многих горных лордов привели к личным трагедиям. Я хочу, чтобы известие о волшебном вине и местонахождении похищенных дев Сяньшу стало рывком за те самые нужные ниточки, который позволит этому вековому клубку начать разматываться и в итоге привести к желанной мною цели. — Какой же?       Юэ Цинъюань благостно улыбнулся. — К тому, что лорд Ван убьёт главу Цанцюншань собственными руками.              Цзюань подняла на него взгляд округлённых, воспалённых глаз. Как он не хотел теперь отдавать этот приказ, кто бы знал!..        — Как я смогу претворить подобное в жизнь?..        — Придумай. В прошлый раз я поручил тебе три задачи, но ты справилась лишь с двумя, — припомнил Юэ Цинъюань. — Я не стал упрекать тебя, хотя должен был. В этот раз я ставлю перед тобой две задачи, — положил он ладонь на мокрую от слёз женскую щёку и, принуждая её посмотреть на мечущегося в горячке Хэ Сина, предупредил: — Сколько из них ты выполнишь, столько ног у твоего сына и останется. Обещаю.