Беззвучный режим

      Дверь открылась бесшумно, и всё же Ван Илян моментально заметил её приход — Она вступила в его чертог, как блистающая луна в полосу густых облаков. Наблюдающий за тем, как пламя в камине лениво облизывает поленья и сыто потрескивает, Ван Илян не обернулся, даже когда услышал стелющийся туманом голос:        — Наставница пришла в сознание. Всё порывается встать и отправиться на поиски А-Ци.        — Это радует, но пусть побережёт силы, — только и произнёс он. От её участия будет мало прока.              Продолжил трещать камин. На улице уже никого не было слышно.              В голове весь вечер крутилось одно и то же, и даже приход сяо Лэ не заставил отстраниться от этого неопрятного — по правде даже сказать, омерзительного — воспоминания.              Июн, который на своё горе помнил всё произошедшее в Запретном городе, круглые сутки метался по Поднебесной, ища А-Ци, а возвращался в школу лишь ради того, чтобы увидеть Чжили. В сознание она никак не приходила, несмотря на лучшее лечение. В один такой тоскливый вечер Ван Илян сам наткнулся на него во врачебном покое, когда навещал шимэй.              Бросивший на него взгляд Июн понурился, сгорбился и продолжил костяшкой пальца поглаживать край рукава жены. Коснуться её тела он не решался. Боялся. Никакие рассуждения не могли его успокоить.              Единственное, что из него удалось вытащить в ответ на попытки утешить и привести в чувство, было искреннее:        — Никто, кроме меня, не виноват в боли Чжили. И никто, кроме меня, не виноват в моём озверении, потому что единственный мой враг отражён на дне винной чарки.              Поспорить с последними словами было сложно.              В этот раз Июн ничего не говорил и, заметив его приход, лишь чуть повернул голову, а затем вновь понурился. Ван Илян опустился на стул рядом, коснулся безвольной женской руки; нежную кожу пятнали синяки и царапины. Искалеченное лицо Чжили оставалось неизменным все эти дни — вся целительская ци уходила на заживление внутренних органов, костей и мышц.        — Илян, — не поднимая головы, обратился к нему Июн.              Ван Илян скосил взгляд; поглаживать тыльную сторону руки шимэй он так и не прекратил.        — Ты познал Чжили?        — Да.              К чему теперь ложь? Она уже привела к трагедии.        — Чжили желала этого?        — Смотря в который раз, — столь же легко ответил Ван Илян и, видя сумрак во взгляде лучшего друга, убрал руку от его жены и прямо сказал: — Ты знаешь, что Чжили создала золотое ядро, поглощая мужскую ци в день своего полнолуния. Ты знаешь, сколько мужчин были с ней близки. Ты всегда знал это.        — Да, но… но ты, почему ты?.. — процедил Июн сквозь зубы, схватился за голову!        — Я стал одним из этих сотен мужчин, — чуть пожал плечами Ван Илян и, встав, подошёл к окну, поставил на подоконник локти. Устремил взор к ночному небу. — Именно поэтому я и сказал: в первый раз она желала нашей близости, желала поглотить мою энергию, как и у прочих. А я желал узнать, верна ли одна моя догадка на её счёт.        — А в другие разы?        — А все другие разы случились в ту же ночь, и все против её на то воли, — спокойно ответил он и обернулся. Встретился взглядом с глазами, от горя и ревности потемневшими до цвета венозной крови. — Других встреч на простынях у нас не было. Никогда.              Он и сейчас мог вспомнить ту ночь: походный шатёр с круглым окном наверху и армейский гогот за пологом, запах костра, колотьба сердца после достигнутого пика наслаждения. Стремительно покидающая тело энергия — вся она перетекала в нижний даньтянь его очаровательной ученицы. Даже его не постеснялась выпить до дна. Дерзкая! Гениальная. Не зря он её заподозрил — придумала ж таки уникальное заклинательство. Он не ошибся…              Долгий выдох и растянувшийся в довольном оскале рот.              Замершее под ним в тот миг роскошное тело. И главный вопрос, заданный на самое ушко омертвевшей Бессмертной Красавицы: неужели она сама догадалась поглощать ян-ци из мужчин в ночь пика собственных духовных сил?              Умная девочка…              Как же смешны тогда показались ему попытки малышки Чжили сбежать, закричать! Избежать его злости и жадного любопытства. До колик в боку и слёз в уголках глаз.              Что же потом? Спустя три насыщенных века Ван Илян помнил ту постыдную ночь урывками: полог тишины, всё сильнее твердеющую под ними сырую землю, в которую вбивались тела, запах лошадиного пота и благоухание женской кожи. Загнанное дыхание. Мутный пот, бешеный темп, упрямо скрытые поднятыми предплечьями глаза ученицы. Текущие из-под них слёзы. Вновь и вновь сотрясающееся от удовольствия мягкое тело, белёное глядящей на них луной. Собственная тень, пятнающая раскрасневшееся лицо, с которого соскользнули ослабшие руки. Обычно задорно сияющие звёзды-глаза, затянутые поволокою. Лёгшая на горячую щёку ладонь — жест мнимой ласки.              Ты и правда Красавица. Какая же ты красавица… Как дивно, что луна ещё высоко.              Новый пик для неё, сухие и хриплые вдохи, лепет и хныканье… Упирающиеся в грудь, дрожащие, бессильные руки, гремучая смесь обиды, наслаждения и страха во взгляде. Краткая передышка. Горячие просьбы остановиться, под его взглядом ставшие жалобными. Он гладил её по голове, а она, маленькая, и правда поверила, что всё так быстро кончилось. Как мило.              Такая умная, но такая наивная девочка.              Мы только начали.              Собственный тихий смех, жгут роскошных волос, намотанный вокруг огрубевшей в Хотане руки, толчок наземь и нарочито выгнутая шея. Придушенный всхлип. Изгиб поясницы. Смена позиций всегда оставалась полезна.              Такая долгая-долгая ночь…              Занимающийся рассвет не спешил. Медлил даже. Запаздывал.              Неторопливые сборы в блёклом свете зари, его измождённая удовольствием ученица, которую проще было счесть мёртвой, оставленный на окаменевшей за ночь земле духовный меч с книгами.        — Зачем ты это сделал? — вернул его в настоящее полный муки вопрос. — Зачем?!              Спокойно глядя в лицо мужа Чжили, в лицо своего лучшего друга, которого он ни в какие припомненные детали посвящать не собирался, чуть округливший глаза Ван Илян не солгал:        — Затем же, зачем совершаю большую часть поступков. Любопытство.              Сила, движущая им наравне с чувством мести всю жизнь.              Да. Неистребимое любопытство с немедленной местью за чужое желание использовать его в своих целях — непереносимая им дерзость.              Чжили говорила, что простила его после того, как спустя множество лет чуть сама не прибила, сняв шкуру, и сама же спасла. Сам себя Ван Илян не простил. И вспоминать ту ночь не любил. Его маленькая гениальная ученица давно подросла, стала его единственной шимэй — сестрой по оружию и верной подругой. То же, как Ван Илян поступил с ней, бесчестило его самого — особенно с учётом того, что поступок его был не краше, чем поступок любого охотника за яшмой и ароматом. Разве что инь-ци он у неё тогда не забрал. Не за тем изводил ночь напролёт.        — То, что я сотворил с Чжили из-за своей дури и давней блажи, я множество раз мечтал выкинуть из наших жизней, — признался он на долгом выдохе. — Но прошлого не изменить. Ни сожаления, ни извинения тут не помогут.              Посмотрев вновь на Июна, Ван Илян сказал очевидное:        — Я не могу исправить своё прошлое, а Чжили не может исправить своё, как бы мы ни мечтали. Мы можем его лишь принять и жить дальше. Ты же всегда знал, что я отношусь к Чжили как к близкому человеку. Что она дорога мне, что я всегда готов заступиться за неё. Что её счастье и спокойствие важны для меня немногим меньше, чем счастье и покой сяо Лэ, — и, видя огонёк нездоровой ревности во взгляде мужа своей шимэй, уже мрачнее добавил: — Даже если тебя опоили, отравили, это не повод теперь что-то себе надумывать. Ты просто должен наконец принять то, каким образом Чжили добилась бессмертия.        — Знаю, — отвёл Июн взгляд. — Тысячу раз я стремился к этому и думал уже, что принял. Ошибся.              После этих слов долгое время ничего нового между ними не прозвучало.              Собравшись уходить, уже у самых дверей Ван Илян услышал хриплое:        — Чжили тяжело переживала первые роды.              Ван Илян обернулся. Не поднимая взгляд от пола, Июн говорил:        — Я полагал, ей страшно и не хочется терять свои силы, что её жизнь после рождения сына и свадьбы слишком круто изменилась. Я так старался помочь ей, взять дела на себя, но Чжили практически не подходила к Пань-эру, когда тот был совсем маленьким, даже покормить его было тяжело упросить её. Целители говорили, что у неё послеродовая тоска и скоро это пройдёт. Ничего не проходило, просто я перестал спрашивать… — тихо-тихо сказал он. — Я смирился с мыслью о том, что зачатие желанного ребёнка не гарантирует любви к нему. Когда Пань-эр подрос и Чжили начала проводить с ним время, я был уверен, что всё дурное позади. Когда она ударила его в детстве после похищения и потери мной руки вместо того, чтобы утешить, я думал, что Чжили слишком расстроена из-за меня. Я всегда искал ей оправдания. Ей. Но в большей мере самому себе.              Довольно логичная мысль — не мог не отметить Ван Илян, вот только Июн верно сказал:        — На деле же всё оказалось куда проще.              Тяжело поднявшись со стула и бережно поправив одеяло, Июн направился к дверям. Встал рядом с Ван Иляном, но взгляда так и не поднял, продолжая смотреть помутневшими глазами в пол.        — Я всегда винил себя за то, что тогда, давая ей вино из цветов Материнского сердца, не спросил у Чжили прямо: а хочет ли она ребёнка? Хочет ли за меня замуж? — почти прошептал он. — Я оправдывал себя тем, что ребёнок был ею желанен, что мы столько лет были близки и счастливы до брака, что дальнейший блуд был невозможен, а Чжили, она всегда корила меня даже за упоминание Пань-эра. Я старался не поднимать эту тему. Не упоминать его. Не вспоминать о сыне. Забыть о том, что у нас вообще есть первенец, — с горечью скривил он губы. — Лишний раз я не звал родного сына домой, встречался с ним где угодно, только не на Байчжань, думал, ему хорошо у тебя. Хорошо в Хотане. Что он может быть счастлив где угодно, только не дома, ведь там его ждёт вечно холодная мать. А на самом деле единственный виновник страданий моей жены и сына — я сам. Я сам! — воскликнул он!              Забил себя в грудь! Кулак его дрожал, взгляд метался по полу.        — Знаешь, — взглянул он на Ван Иляна воспалёнными глазами, — я привык поступать праведно, поступать правильно, как должно, но, поступая таким образом, я добился лишь этого, — указал он рукой на свою несчастную жену.              Ответить было нечего. Толково утешать Ван Илян так за свою долгую жизнь и не научился, а что тут можно сказать взрослому мужчине, он и вовсе не знал.              К тому же Ван Илян, равно как и многие другие, всегда был уверен, что Чжили любила Ци Паня в детстве, но охладела после его пропажи в пять лет и потери Июном руки. Вот только прошлой осенью шимэй сама же развеяла эти домыслы, поведав безрадостную правду. За прошедший год Ван Иляну так и не удалось найти концы этой истории, что теперь лишь пуще его раздраконивало.              Прогоревшее полено треснуло!              В покоях Бамбуковой хижины, куда он вернулся помыслами, похолодало настолько, что зубы простого смертного уже давно стучали бы друг о друга, и это несмотря на ярко горящий в камине огонь.              Зашелестели шелка женского платья, едва различимые шаги звучали всё дальше…        — Останься, — попросил он, когда сяо Лэ уже открыла входную дверь, чтобы уйти, так и не дойдя до него.              В комнату она вернулась неохотно. Встала за спинкой дивана, опустила руки ему на плечи.              А пальцы её подрагивали.        — Мой господин, вы утомились, эта служанка пришла невовремя.        — Вовсе нет, останься.        — Даже теперь не желаете меня отпускать, — с улыбкой в голосе произнесла сяо Лэ и вновь опустила руки ему на плечи, но больше они не дрожали.        — Я никогда не сумею тебя отпустить. Даже если захочу, не сумею. Не пересилю себя, — без тени веселья негромко произнёс он, загнутыми пальцами обхватив пальцы сяо Лэ. — Говорят, когда великий Брахма встретил юную богиню Сарасвати, он воспылал к ней такой одержимой страстью, что отрастил себе ещё три головы, чтобы смотреть в четырёх направлениях и наблюдать за возлюбленной, куда бы та на земле ни направилась. А когда несчастная Сарасвати взмыла к небесам, чтобы избежать назойливого внимания, он создал себе и пятую голову, чтобы смотреть вверх. И я желал бы, подобно старому Брахме, вечно любоваться тобой и вечно наслаждаться твоим умом и умениями, однако, в отличие от богов, я не вечен, — повернулся он лицом к удивлённо взглянувшей на него сяо Лэ. — И я покину тебе очень скоро. Поэтому и хочу насладиться временем вместе.              В её опьяняющих глазах отразилось непонимание — мол, о чём вообще речь? Оно сменилось недоверием.        — Что вы такое говорите, мой господин?        — Я скоро умру.              И тогда в распахнувшихся глазах его сяо Лэ застыло потрясение.              Её тихие шаркающие шаги ободрали не заколоченную ещё крышку гроба, но они были не способны разбить чудовищную тишину в щепки. Словно оцепенев, его госпожа деревянно обошла диван, упала рядом, вцепилась пальцами в широкий рукав. И губы её беззвучно дрогнули. Одна рука с трудом отцепилась от рукава — ухватилась за ворот. Распахнутые глаза искали в его взгляде опровержение, тень веселья, но их не было. Долгое молчание прервалось отвергающим:        — Нет… это невозможно. Невозможно. Ты не можешь умереть. Не можешь! Я не верю!              Ван Илян не отвечал. Зачем повторять одно и то же?        — Говорят, есть три вещи, которым нельзя верить. И первая из них — когда старики говорят, что не хотят больше жить. Я хочу жить, сяо Лэ, — честно произнёс он. — Я люблю жизнь, люблю этот мир, но моя воля больше не имеет значения. Великий мастер Учэнь предрёк мне скорую гибель и лишил дара бессмертия. Я не доживу до седых волос, и, может, в этом есть своеобразное милосердие — я не познаю дряхлости.              И теперь, нехотя поверив сказанному, сяо Лэ сжала в кулаке собранную ткань, потянула на себя, но приблизилась сама — приникла к нему, уронила лицо на грудь, яро зашептала:        — Я тебя не пущу. Не уйду сама и тебя не пущу, никому не отдам, даже смерти не отдам!..              Невольный смех вырвался из горла. Обняв свою госпожу и мягкой силой притянув к себе, Ван Илян запрокинул голову. Вдохнул глубоко-глубоко, смежил веки и, глядя с горькой усмешкою на искажённое страхом лицо, спросил:        — Почему ты не радуешься, счастье моё? Ты освободишься от меня. Так ли это печально? — но сяо Лэ мотала головой.              Её нежное лицо не побледнело, а словно поблекло.        — Луна лучезарна оттого, что солнце ласкает её лицо.              Слушая биение его сердца, она произнесла:        — Что толку в свободе, когда жизнь теряет смысл? Во всём мире я нужна лишь тебе. Лишь тебе дорога и тобою ценима. Ты уйдёшь, а куда пойти мне? Куда и зачем? Ты как скала. Я построила на тебе дом своей жизни.              Что тут сказать? Всё пустое.              У княжны Саният не было близких кровных родственников в степи: там уже давно жили её многоюродные праправнуки, для которых она была лишь залогом вечного мира с Поднебесной, что прервётся в день его смерти, а то и раньше. Её дом детства лежит в руинах, сквозь которые поросла трава.              Ведь подлинно, они — два одиночества. Им некуда возвращаться, их некому оплакивать, и после них ничего не останется. Какие бессмысленные и шумные жизни…              Ван Илян превосходно отдавал себе отчёт: он никому и нигде не нужен ни в жизни, ни в смерти. Своим ученикам? Адептам? Преемнику? Они спокойно, даже спокойнее проживут без него. Может, кто-то и погрустит немного, но многие вздохнут облегчённо. Чжили с Июном? Друзья искренне погорюют об его уходе, но и они продолжат жить полной жизнью. Пань-эру? Он уже давно взрослый.              Нужен ли Ван Илян Поднебесной? Нет. Она существовала и продолжит существовать без него — в этом бессмертный уже убедился за века своего заключения.              Нужен ли он своей семье? У него нет иной семьи кроме жены. Но даже ей…        — Нужен. Ты нужен мне. Ты нужен мне! — воскликнула она. Тяжело дышала, словно от боли, смотрела в глаза, а он рассмеялся. Услышал плачущее:        — Что в этом смешного? Моя жизнь — служение тебе одному! — кривились её губы, а глаза порозовели. — Хочешь освободить меня от себя, но мне больше не тридцать лет, когда я хотела бежать. Говоришь о скорой смерти, но не оставляешь после себя ничего. Ничего!              Смех утих.              Прижав жену крепче, чувствуя на груди тяжесть хрупкого тела, он произнёс ей в макушку:        — Прости… Прости за этот обидный смех. Ты права. И я сам неожиданно понял, что за всю свою долгую-долгую жизнь не успел подготовиться к смерти.              Гладя своё счастье по волосам, он негромко сказал:        — Я хочу попросить тебя кое о чём. Считай, что это будет моим предсмертным желанием. Не откажи.        — Чего вы желаете? Я всё выполню.              Тихо догорал камин. Страстная краснота огня сменилась печальной багряностью затухающего заката.        — Убей меня.              Сяо Лэ замерла в его руках. Окаменела. Подняла омертвевшее лицо, а Ван Илян, прижимая к себе за талию и целуя в трепещущие веки, тихо и истово продолжал шептать:        — Я не устрашусь смерти из твоих рук, но приму её как величайший дар.              Слёзы потекли по щекам. Оседали на лаково-чёрных ресницах и срывались вниз, капая на его лицо.        — Зачем просишь об этом?        — Когда приходит смерть, человек в страхе ищет спасения, особенно если при жизни он был грешником, — признался Ван Илян. — Так и я ищу спасения в руках любимой.              Лицо сяо Лэ спряталось на его груди. — Я буду с тобой до конца. — Каким бы он ни был? — Нет, — глухо произнесла сяо Лэ с предельной серьёзностью. — Я стану твоим концом. Если на то твоя воля, я сама заберу у тебя то, что мне дороже всего.       Стало тихо, и треск оробевщего пламени не заглушал всхлипов и рваных шепотливых вдохов.       И так безвременно раздался громкий стук в дверь!              Сяо Лэ, словно волна, отхлынувшая от берега, отстранилась от него. Промокнула щёки внутренней стороной рукава. И, плавно поднявшись, подошла к окну, отводя в сторону тяжеловесные шторы; Ван Илян крикнул:        — Да!              Раздался топот сапог!              Забросив руку на спинку дивана, он наблюдал, как едва не вбежавший в Бамбуковую хижину адепт Аньдин, бухнувшись на колени, отрапортовал:        — Госпожа-основательница Сяньшу пришла в сознание и уже встала на ноги! Она навестила благородную супругу Цзюань, — вскинул адепт голову и прошептал: — Она попросила послать за вами. Кажется, стало известно, где прячут похищенных дев.              Ван Илян вскинулся! Вскочил на ноги — и, не медля, направился к выходу. За ним поспешила его госпожа.              Пролетая по коридорам лечебного павильона пика Цяньцао, куда его впервые пропустили без разговоров, он распахнул нужные двери — на узкой койке рядом сидели И Чжили и бледная женщина, в которой без косметики он с трудом признал Цзюань.              Дверь с грохотом впечаталась в стену.        — Говори.              Осознав, кто ей явился, вспугнутая Цзюань рухнула с койки! Грохнулась об пол коленями!        — Где девы Сяньшу, отвечай! — велел он, шагая к сжавшейся на полу женщине, что обнимала себя за плечи.        — Ты с ума сошёл! Илян, прекрати! — перепуганно воскликнула его шимэй.              Её до неузнаваемости искалеченное лицо ныне расплывалось в мареве отвода взгляда, но, раз она сумела подняться с кровати и теперь так бойко заступалась за бывшую ученицу, всё худшее осталось позади. Июна же рядом не нашлось.              С трудом Чжили опустилась подле своей трясущейся ученицы.        — А ну встань немедля! Цзюань, ты чего? Когда это я или Саният требовали вот так падать себе под ноги? А? Ты же ранена! — гладила Чжили чужую спину.        — П-простите, наставница, — повинилась Цзюань, держась за кружащуюся от резкого движения голову, и значительно тише призналась: — Это… привычка с пика Цюндин. Глава школы… он всегда требует… простите, — умолкла она.              Сяо Лэ, для которой жажда подобного раболепия не улучшала репутацию Итая, насупилась, на деле лишь слегка сведя брови. Выругавшаяся сквозь зубы Чжили хотела было помочь бывшей ученице сесть на кровати, но та со стоном скорчилась на полу. Дышала ртом и обнимала живот — на белой ткани одежды проступили красные пятна.        — У тебя же швы разошлись! — воскликнула Чжили, больше не пытаясь помочь тяжело дышащей и борющейся с тошнотой, раненой деве Сяньшу подняться. Та же, уперев лоб в матрас кушетки, дышала ртом и мелко дрожала, покачиваясь из стороны в сторону, словно баюкала боль. Чжили, как дитя, уговаривала её позаботиться о себе: — Тебе нужно лечь. Саният, пожалуйста, позови целителей, пусть проверят рану и швы, сделают новую перевязку.              Так доселе ничего не сказавшая сяо Лэ молча вышла.              И Чжили, сама бывшая не в лучшем состоянии, помогла скрутившейся от боли в растревоженной ране Цзюань сесть и отчитала Ван Иляна:        — Я попросила тебя прийти, чтобы скорее организовать поиски, а не для того, чтобы ты доводил Цзюань! Как так можно? — с ворчанием поправила она подушку за чужой спиной, чтобы тяжело дышащей женщине было удобней сидеть.        — Ты долго не приходила в сознание, всё урывками, — уже куда сдержанней обратился Ван Илян к продолжающей оробело смотреть на него адептке, чьё лицо было бледнее снега, а на лбу выступила испарина. — Ещё шичэнь назад мне передавали, что ты даже говорить была не способна.        — От увиденного мною немудрено лишиться дара речи, — раздался полный ужаса и слёз дрожащий голос.        — Эта рана… — аккуратно взяла слово И Чжили. — Её нанёс Лао Гунчжу? Или кто-то из Цветочного дворца? Кто ранил тебя цветочным дротиком?              Лицо Цзюань мучительно исказилось, глаза зажмурились, сжались зубы до обнажившихся дёсен. Она замотала головой. Горло её начали рвать сухие рыдания. Не способная выносить слёзы своих учениц, вида их неприкрытого горя, И Чжили жалостливо гладила несчастную по спине, шепча слова утешения. С трудом отдышавшись, так жалобно и беззащитно выглядящая Цзюань предплечьем вытирала полные непролитых слёз глаза.        — Нет, вовсе нет… Это подстроил… подстроил, я не могу! Не могу такое сказать! — зажмурилась она и яро замотала головой.              Притянув к животу ноги и закрыв лицо руками, она невольно задрала подол и рукава, а Чжили, увидев на её ноге и предплечье несколько старых желтеющих синяков, непонимающе уточнила:        — Ты была на миссии до нападения на Сяньшу? — в ответ на что резко отдёрнувшая руки от лица Цзюань замялась. Губы её затряслись. Поспешно она поправила одежду, но тут же вновь скривилась. Сцепила зубы, прижимая руку к расходящемуся пятну крови на животе.              И произнесла так тихо, что услышать удалось бы, лишь изо всех сил напрягая слух:        — Нет… Это… я на прошлой седмице болтала с другом, просто с другом, я ничего не, мы просто общались… — прозапиналась Цзюань и, шумно сглотнув, одними губами произнесла: — Мой муж нас увидел. Вы только не подумайте! — встревоженно зачастила она, увидев исказившееся лицо И Чжили, с которого от услышанного слетел морок. — Это редкость! — зачастила она. — Он меня почти не бьёт и почти не больно, учит просто, и только когда я сама его провоцирую, как сейчас!..              Взгляд И Чжили, и так полный жалости к выданной замуж в обход её согласия ученице, наполнился пониманием и такой истовой злостью, обращённой на мужа Цзюань, что она аж дара связной речи лишилась, твердя:        — Да как он смеет так учить, это учить называется, какая ещё провокация, разница больно или не больно…              Однако и это ещё был не конец.              Держа руку на кровящем животе, Цзюань призналась:        — Я ведь сама не пострадала почти, я в порядке, я здорова, это просто кожа кровит, — то ли утешала она собственную наставницу, то ли заступалась за мужа. — У нас, всё у нас с ним хорошо, правда, я не вру, — задохнулась она словами. — Мы ждали рождения ребёнка…        — Ну всё, хватит, — велел Ван Илян ей умолкнуть.              Повернувшись спиной к присутствующим, он заложил руки за спину, вдохнул глубоко, запрокинул голову. Пейзаж за окном был безрадостным — осень вступала в свои права.       Их сыну могло бы уже исполниться полгода. — Скорее сюда, прошу, — раздался у самой двери обеспокоенный голос сяо Лэ.              Войдя в покой за целителем, она подошла к своей наставнице, и они обе встали рядом с молчащим Ван Иляном, пока целитель за их спинами спешно менял повязки.              Когда он закончил и вышел, они втроём вернулись к ослабевшей от боли в растревоженной ране адептке и, дождавшись, пока та выпьет до дна поданное Чжили обезболивающее, продолжили разговор. Невольно проникнувшись к этой женщине — нет, вовсе не жалостью — но невольным пониманием, Ван Илян уже куда более мирно спросил:        — Скажи, кто тебя ранил, если не заклинатель Цветочного дворца.        — Я не посмею повторить это! — подняла она перепуганный взор на Чжили, но та, взяв лицо ученицы в свои руки, пообещала: — Мы защитим тебя, Цзюань. Не бойся последствий. Сейчас главное, чтобы ты воздоровела, твои сёстры нашлись и как можно скорее, а их обидчиков наказали.       На лице адептке отражалась внутренняя борьба. Наконец она тихо-тихо произнесла:        — Я нашла место, где скрывают похищенных шимэй. Но в этом месте я увидела того, кто там не должен быть, — и, снизив голос до едва различимого шёпота, пролепетала: — Среди похитителей был Глава нашей школы. И именно он пытался меня убить тайным оружием Цветочного дворца, чтобы… никто не догадался о его причастности.       И Чжили, полыхая гневом, посмотрела в глаза немало удивлённого услышанным Ван Иляна, чьи брови полезли на лоб. Да что там говорить — он был в шоке! Когда решался вопрос о присоединении школы Сяньшу к Цанцюншань, Итай — прежде бывший весьма заинтересованным в бессмертных красавицах — всячески выражал своё недовольство, и Ван Иляну пришлось его долго уговаривать, приводить доводы о том, сколько пользы принесёт их школе подобный шаг. Именно из-за упрямства этого закостенелого похлеще него человека И Чжили, переломив себя, согласилась на условие — каждая дева Сяньшу в плату за свою защиту хоть единожды вступит в связь с адептом Цанцюн.       Так зачем самому Итаю участвовать в столь массовом похищении учениц и адепток собственной школы?! Это же всё равно что выстрелить себе в ногу! Бессмыслица!       Если только не предположить, что… что все эти годы, что все прежние удачные похищения или хотя бы их часть… что невозможность доказать причастность Цветочного дворца к похищениям… но если так!..       Лучше не развивать пока эту мысль — она может привести к слишком серьёзным и неожиданным выводам.        — Тебя ведь Юэ Цинъюань спас, — спросила И Чжили, которой явно успели рассказать много больше. — Ты говорила ему?        — Нет! Нет-нет-нет! Ни в коем случае, — истово замотала Цзюань головой, и во взгляде её отразился первобытный ужас. — Я не посмела бы пятнать имя его достопочтенного наставника подобными откровениями!              Переглянувшись и молча решив пока не развивать столь опасную и важную тему, они вернулись к самому главному сейчас вопросу. — Ты запомнила, где нашла похищенных девочек? — обмирая, спросила Чжили, и кивки понурившейся адептки сулили долгожданную победу. Боясь спрашивать, видели ли там её дочь, Чжили попросила лишь об одном: — Где это место?       

***

      

      Учитель и Саният Илэ двигались во главе отряда из десятка лучших адептов и старейшин пиков Байчжань и Цинцзин. Вместе с ним следовали Лю Цингэ и Шэнь Цинцю.              Неизвестно откуда, но поступила информация о месте, где скрывают похищенных бессмертных красавиц. Для проверки достоверности этих сведений отправили одного из адептов Цинцзин, и тот, вернувшись в школу, подтвердил — в указанном месте действительно держат порядка двадцати, если не больше, девушек. Медлить было недопустимо.              Без труда ликвидировав стражу на входе в небольшой особняк, скрытый среди горных теснин, скрытый пологом Тишины отряд ворвался внутрь. Вырыскивающая что-то одной ей известное Саният Илэ внезапно остановила Учителя со словами: — Я чувствую его энергию. Там, — и, велев Лю Цингэ с Шэнь Цинцю возглавить отряд и следовать дальше, направилась с помрачневшим Учителем в неизвестном направлении.              Никто больше не мешал им, никто не встретился на пути, ничего не было слышно, словно поместье пустовало, но буквально в третьем же покое их отряд застыл — взору предстало сразу несколько десятков обнажённых девушек небывалой прелести и красоты.              Все они лежали, погружённые в сон, на полу и низких широких ложах, покрытых драгоценными тканями. Изнурённые насильной любовью, бессмертные красавицы склоняли головы одна другой на грудь, или на бёдра, или на спину, обнимая друг друга, или закинув руки за голову, или крепко сцепившись, словно сплетаясь в гирлянды прекрасных тел. Волосы многих были распущены и разметались в беспорядке, лица заплаканы, украшения и платья рассыпались и перемешались на коврах, цветочные венки — измяты и растоптаны. И были девы Сяньшу подобны лианам, сорванным с дерева и попранным слоновьими ногами.              А на высоком нефритовом постаменте, словно на троне, одетая лишь в великолепный золотой пояс и широкое украшенное самоцветами ожерелье спала дева Ци.              Стройные руки её, связанные над головой вервием бессмертных, удерживали склонённую набок голову. И прекрасное тело, наливающееся тело молодой женщины, только-только вступающей в пору своего расцвета, заслуженно возвышенное над иными, было подобно драгоценному алмазу в зубце короны, венчающей западного царя.              Лю Цингэ первым метнулся к любимой подруге! За ним поспешил Ци Пань.              Оставшийся за их спинами Шэнь Цинцю не двигался с места. Да и никто больше не мог: все лишь потрясённо оглядывались по сторонам.              Зрелище, представшее перед ними, было и отвратительно, и прекрасно — так сладострастно и тошнотворно, что многие затаили дыхание, однако первый же судорожный вдох едва не заставил зажать носы: в спёртом воздухе, повисшем туманом над болотной низиною, в непостижимом букете смешивался резкий и кислый запах мужского пота, приторные ароматы измятых цветов, сладких духов, переспелой фруктовой мякоти и разгорячённой женской плоти. То был аромат перебродивших на жаре блюд, который лишь усиливался запахами подлинной пищи и алкоголя.              На столиках и просто на коврах между спящими девами стояли опустошённые тарелки, где-то виднелись фруктовые косточки и счищенная кожура, испитые до дна чарки, початые бутыли — словно то не комната была, а праздничный стол, сидевшие за которым гости ненадолго вышли, чтобы отвлечься от основных блюд и потом с новыми силами приступить к десерту.        — Что за оргию с ними устроили? — первым прозвучал за спиной голос Цзи Цзюэ, полный ужаса и отвращения.        — Сколько их тут?..        — Не меньше двух третей от числа похищенных, — на глаз оценил Шэнь Цинцю и, очнувшись от представшего взору зрелища, повелел: — Скорей забирайте девушек и относите на пик Цяньцао целителям. Скорее же! Если не знакомы с девушками, по возвращении сразу же узнайте, кого именно спасли, пусть составят список. — Слушаемся.              Лю Цингэ слышал, как ребята начали перебрасываться ругательствами и угрозами в адрес сотворивших всё это, но не следил за ними, он на пару с Ци Панем безрезультатно пытался привести в чувство А-Ци.              Он боялся оборачиваться.              Да. Он боялся оборачиваться и не знал, как Ци Пань не в ужасе от того, что видел прямо перед своими глазами.              Лю Цингэ понимал, что там, среди заплаканных, обнажённых и изнасилованных девушек, его маленькая Минъянь. И увидеть её сейчас был просто не в силах. Не разнести это место по камням вместе с уликами был не в силах. Не разорвать на части каждого виновного в произошедшем не сумел бы. Не расплакаться при виде сестры не смог бы. Но куда больше боялся, что Минъянь тут не будет, что её держат в другом месте, и всеми силами оттягивал момент истины; с напряжённой спиной, по которой стекал пот, он смотрел на удручающее состояние А-Ци.              Уже успев быстро и судорожно разрубить вервие своим мечом, Ци Пань не дал задранным над головой и онемевшим рукам собственной сестры безвольными плетьми упасть вдоль тела. Он выглядел спокойным. Собранным. Лишь на его висках и верхней губе выступили мелкие капли пота. Держа холодные из-за оттёкшей крови, бледные руки в своих, согревая их горячими ладонями, Ци Пань заглядывал в спящее лицо и шептал:        — А-Ци, — слабо похлопал он по щеке. — Давай же, очнись…              Ресницы затрепетали.              Такие лучистые обычно глаза, полные жизни и озорства, приоткрылись, но смысла в том не оказалось. Ци Цинци смотрела закатанными вверх, словно бы ищущими небо глазами во власти наваждения и, сколько бы её больше ни звали по имени, не реагировала.              Пока видящий её удручающее состояние Лю Цингэ судорожно соображал, чем именно А-Ци и прочих дев Сяньшу опоили, Ци Пань начал нервно и дёрганно стаскивать с себя дасюшэн, но тот цеплялся за локти, отчего Ци Пань дёргался лишь сильней и губы его безмолвно шевелились. Взглянувший на него Лю Цингэ быстро сообразил, что сделать, и, обхватив женские бёдра снизу, приподнял было подругу, чтобы хотя бы одеть, но ничего не вышло. Тело Ци Цинци дёрнулось, но осталось на месте, словно привязанное невидимыми нитями. Оглядывая её в попытке понять, что же держит девушку, Ци Пань свободно пошевелил её ногами, провёл рукой за мокрой и горячей спиной. И когда в голове начали появляться мысли о заклинании, Лю Цингэ неосторожно уронил подругу на себя, отчего верхняя часть той повисла, пока обхватывающий её талию прекрасный золотой пояс не позволял ей упасть окончательно или сдвинуться с места.              Вернее, не сам пояс, а небольшой крюк, который нашёлся торчащим из спинки самодельного трона и который прочно удерживал одно из поясных звеньев возле позвоночника.              И пока у него от этой простенькой и жуткой конструкции похолодели пальцы, глаза Ци Паня наливались кровью. Он судорожно дёргал за крюк, словно в попытке выдрать его из каменной спинки трона, но от ярости движения лишь приносили вред, и передняя часть пояса врезалась в девичий живот. Красивые брови Ци Цинци даже в забытьи мучительно и жалобно нахмурились.        — Убери руки, — сказал Лю Цингэ и сам одним движением снял звено с крюка. Тотчас же девичье тело начало безвольно заваливаться вперёд, и Ци Пань споро накинул на него со спины дасюшэн, тогда как Лю Цингэ, подхватив подругу под ноги, позволил прикрыть нагое разгорячённое тело.              Тем временем прочие ребята точно так же подхватывали своих боевых сестёр на руки, заворачивали кто в свою одежды, кто в лежащие тут же покрывала и уносили в сторону пиков Тяньгун. Несколько человек остались настороже, другие прикрывали отход.       Глотая воздух ртом, с трудом сглотнувший Ци Пань, смотря на А-Ци, сказал:        — Ей срочно нужно на Цяньцао.              Глаза А-Ци всё это время оставались приоткрытыми и почти полностью закатанными под веки, затянутыми нездоровой поволокою; когда Лю Цингэ поднял её на руки, на виду показалась не только узкая полоска радужки, но и зрачки.              Спёкшиеся девичьи губы с трудом разлепились. Так и не найдя их бессмысленно бродящим взглядом, А-Ци шевельнула губами, но ни Лю Цингэ, ни вскочивший на ноги Ци Пань не разобрали её слов, зато это сумел сделать подошедший к ним Шэнь Цинцю.        — Пить, — озвучил он. — Она хочет пить.              Тяжело задышавший, но споро нашедший на поясе бамбуковую флягу Ци Пань выглядел так, словно, дав сейчас своей сестре воды напиться, он следующим же делом сам вдоволь напьётся кровью её обидчика. Руки у него тряслись.              Опустившись на ступень пьедестала и усадив поперёк себе на колени подругу, способный сохранять самоконтроль Лю Цингэ осторожно поил её. А-Ци была взрослой. Была адепткой. Уже бывала с мужчинами и, пускай явно пострадала, сможет оправиться. Так он старался думать, пока во взгляде А-Ци не забрезжил рассудок — и тут же в её глазах скопились слёзы. Хнычуще скривив лицо, она заглотала ртом воздух и, задёргавшись на его руках, сипло зашептала:        — Мне больно… я не хочу больше, не хочу, не надо…        — Всё закончилось, — ласково гладил сидящий рядом Ци Пань сестру по волосам и повторял: — Всё позади, всё уже позади, этого больше не повторится.              Вернувшим осознанность взглядом она нашла сначала Лю Цингэ, а потом брата. Узнала. И трясущимися губами пролепетала жалобное:        — Я к папе хочу…        — Сейчас, совсем скоро с ним увидишься, отец с ног сбился, пока тебя искал, скоро увидитесь, он здесь, рядом, — через силу улыбался Ци Пань. — Скоро мы будем в школе, в безопасности, всё позади, всё закончилось, потерпи ещё чуть-чуть.        — Учитель здесь, — негромко сказал Лю Цингэ, который первым заметил приход мрачных, как тучи, горных владык. Указал сидящей на его коленях А-Ци в сторону вошедших.              Учителю как указали в их сторону, так он и замер ни жив ни мёртв. Красными, как у кролика, глазами смотрел на дочку, а А-Ци наивно и по-детски протягивала к нему руки. Подтолкнувшая его в спину Саният Илэ спешно направилась в сторону иных учениц, а подбежавший Учитель упал на колени рядом с любимым ребёнком, который тянулся к нему навстречу.        — Испугалась, котёныш? Что?.. что они с тобой сделать успели? — положил он дрожащую руку на щёку А-Ци, а та в неё вцепилась всеми силами, жмурясь и всхлипывая, тихо икая от выплаканных слёз. — Девочка моя, ну всё, всё…        — Мне больно, папа, — повторила А-Ци свои прежние слова, и снова её глаза повлажнели. — Я пыталась вырваться, я!.. а они!.. Я думала, оно всё по-другому, не так страшно, как в книжках, что преув-в-величивают, а они!.. а я!..              Она захлёбывалась вновь потёкшими слезами и, повиснув на отцовской шее, часто-часто всхлипывала, а потом, прижавшись ещё ближе, завыла. Это был не плач — это было именно что морозящее душу подвывание. Часто-часто всхлипывая, Ци Цинци выла на одной ноте, то разражаясь рыданиями, то задыхаясь и хватая ртом воздух, не стыдилась никого, не думала о том, где они, с кем они, как на неё посмотрят, сминала в кулачках ткань на спине Учителя и никак не могла успокоиться. Лицо её побагровело; всё мокрое, она прятала его на груди у своего отца. Ци Пань, тяжело поднявшись на ноги и шепча под нос мантры для успокоения духа, ушёл к остальным. От него веяло жаждой крови.              Учитель, которому молчащий Лю Цингэ бережно передал никак не способную успокоиться А-Ци, уселся с ней на коленях, водя дрожащей рукой не по волосам дочери, а именно что над её головой, и боялся дотронуться.              И Лю Цингэ мог его отчасти понять. А-Ци, так похожая на свою мать лицом, с возрастом приобретающая черты её телосложения, доверчиво льнула к своему папе, бывшему её главным защитником. К папе, который до сих пор укладывал её спать и будил по утрам, обнимал, опекал и всегда смотрел с одной лишь любовью и нежностью. К папе, который не далее чем за час до случившегося похищения избил её мать до полусмерти и клялся убить её саму за распутство.              Однако сейчас разум Учителя был ясен. И его поддержки, его защиты искала измученная другими людьми дочка, его любимая дочка, его кровь и плоть. Она сейчас сквозь плач надрывалась:        — Я чувствую себя такой грязной, папа! Такой грязной, такой затасканной, меня словно изнутри перепачкали, как халат старый заносили, до сала заносили, наизнанку вывернули, папа! Папочка!              Ладонь опустилась на девичью макушку.        — Ты что такое говоришь, — зашептал Учитель, дрожащей, трясущейся рукой едва-едва касаясь спины доверчиво жмущейся к нему дочки и с ужасом, с болью во взгляде гладя её. — Никакая ты не грязная, слышишь? Это они грязные, они, а ты ни в чём не виновата, ты не сделала ничего дурного, — положил он руку на её мокрую от слёз щёку. Стирал большим пальцем продолжающие катиться слёзы и повторял: — Девочка моя, ну не плачь, не плачь, всё позади, маленькая моя, бедная моя, родная, — шептал он, как в забытьи, прижал к себе всхлипывающую А-Ци со словами, способными показаться безумными: — Прости меня, котёныш… Да лучше б я и второй руки лишился, правда, лучше б меня, как зверя, закололи, чем тебя вот так, да за что же тебя-то?..              Казалось, в его разуме несчастье, настигшее любимую дочь, обернулось плодом его кармы, его наказанием за чудовищное унижение жены и допущение мыслей о греховности дочери — подлинно небесной карой, низвергшейся тотчас же после свершённого злодеяния.              И тут Лю Цингэ вскинул голову! Стиснул зубы.              Одна из настенных драпировок сдвинулась в сторону, в проёме показавшейся за ней двери стояло двое одетых в роскошные домашние халаты заклинателей, и по их сытому виду легко можно было догадаться, что именно они являлись недавними участниками оргии. Сейчас же они с не меньшим потрясением обводили взглядом покои, вместо спящих бессмертных красавиц битком набитые рослыми и злющими заклинателями Цанцюншань. Один из охотников за яшмой отвёл плечо в сторону, и из-за его спины вышел третий заклинатель — его Лю Цингэ даже знал лично.              Давка в дверях усиливалась, и первым троим пришедшим пришлось пройти вперёд, рассредоточиться вдоль стены. Один за другим в комнату входили одни, увидев собравшихся, скалились, иной зло что-то выговаривал раздражённому соседу, третий и вовсе пытался прошмыгнуть обратно и скрыться.              Раздался оглушительный рёв!!!        — Да что мы стоим, парни?! — заорали адепты Байчжань, пока заклинатели Цинцзин молча держались за рукояти готовых вот-вот обнажиться мечей. — Убейте их всех!!!        — Да!!!        — Линчуйте каждого! — На кол насадите! Кишки им порвите!!!              Обнажились клинки!       Учитель молча поднял А-Ци и, не оборачиваясь, направился прочь. За него вполне справлялись разъярённые адепты и старейшины, которые были только рады спустить злость на виновниках всего случившегося. Лишь негромкий, но холодный голос Саният Илэ немного остудил горячие головы: — Оставьте нескольких в живых. Их потребуется допросить. — Слушаемся, шиму, — отрапортовал один из старейшин Цинцзин, который как раз ловко обездвижил потивника вервием бессмертных и с силой пнул на пол. — Вы только, простите за дерзость, эту мысль как-нибудь до мастера Шэня донесите. А то он тут всех прахом по ветру пустит.       И верно, сказать, собирался ли хоть кого-то оставить в живых Шэнь Цинцю, было сложно: его взгляд и стекающая по лезвию Сюя кровь ясно намекали на желание стереть обидчиков дев Сяньшу с лица земли, а сгнившая заживо рука визжащего противника, которого заклинатель-инь держал за локоть голой ладонью, говорила сама за себя. По неясной причине не вступающий в прямой бой Ци Пань прихватил успевшего сцепиться с врагом Лю Цингэ за рукав, одновременно натыкая его противника на свой меч.        — Минъянь не было в этой комнате. Я узнал.              Лю Цингэ закрыл глаза. Только отступившая было тошнота вернулась с новой силой, но колени подкашивались и хотелось вопить.        — Но она была здесь, — прозвучало следующей же фразой. — Её увели в другую комнату. Пошли лучше поищем её.       Молча направившийся в сторону потайной двери Лю Цингэ зарубил на пути двоих охотников и прорвался в начинающийся за портьерами коридор, в котором его нагнал Ци Пань. Открывшееся пространство никак не складывалось в ясную картину, коридоры и комнаты, в которые они вбегали, путались, следов ци было слишком много, обстановка вокруг не отпечатывалась в памяти, побоище, оставшееся позади, казалось мороком, вообще всё происходящее казалось сном, пока, распахнув одну из дверей, Лю Цингэ явственно не ощутил родную ци.        — Минъянь!              Но комната оказалась пуста. Почти. Детская кровать была укрыта смятым одеялом, у стены возле двери лицом вниз лежал мужчина. Лю Цингэ вздёрнул его за шиворот! Мимолётом отметил две острые и длинные щепки — одну в бедре и вторую в шее, мёртв?!.. Нет! Жив, тварь!              Кулак впечатался в чужой нос — привёл взвывшую мразь в сознание! Встряхнул за грудки!        — Где она?! Отвечай, где она?!        — Сбежала! Я вошёл, а она дала дёру! Вот мелкая шваль, и как только кровать разломала!              Сбежала… воспользовалась суматохой, не поняв её причин, и сбежала?              Воющий во всю глотку урод хватался то за шею, то за бедро, на котором расплывалось пятно, дрожащей рукой выдрал из ноги щепку, с воплем отбросил прочь! Лишь после этого взглянул на вошедших, раззявил рот.        — Погоди-ка, а вы кто таки-и-и?!..              Кулак в висок резко оборвал и вопросы, и чужую жизнь — кость вдавилась в череп так, что от лица ничего не осталось. Задыхаясь, отбросивший труп на пол Лю Цингэ пытался проследить за отпечаткам ци Минъянь, шатаясь, шёл по их следу, но следы терялись под другими, перед глазами всё путалось, в голове всё путалось!..        — Остановись, — раздался за плечом твёрдый голос.              Повернув голову и устремив мутящийся взгляд на Ци Паня, Лю Цингэ не сумел из себя ничего выдавить.        — Ты нужен здесь. Помоги ребятам разобраться с этими подонками, — подошли к нему ближе. — Я сумею найти шимэй Лю и верну её в школу сегодня же. — Это моя сестра. — А там пытали мою, — указал Ци Пань подбородком в сторону, откуда раздавался дрязг мечей и звериный рёв разъярённых мужчин. — И моя сестра, какой бы сильной она ни была, плакала, словно дитя. И если я сейчас пойду туда, у нас не останется ни одного живого свидетеля, — процедил он. Мрачновато улыбнулся и добавил: — Поэтому я прошу тебя, захвати парочку из тех мразей, в которых почувствуешь духовную энергию А-Ци, живьём на Цанцюн, чтобы я разобрался с ними на холодную голову, а я верну тебе сестру в целости и сохранности.              Из передавленного горла не могло вырваться ни звука. Голову пекло, но Лю Цингэ всё же нашёл в себе силы возразить: — Я хорошо умею выслеживать добычу. И Минъянь найду быстро.       Обязан найти. Он обязан её найти!!! — За ней уже устроили погоню. Я чувствую следы ци идущего за ней вслед заклинателя. Он неслаб и уже поглотил инь-ци нескольких девушек, — слишком спокойно прозвучали слова старейшины, а его сосредоточенный взгляд не оставлял сомнений в том, что старший адепт ещё не заметил.       Пальцы до онемения сжались вокруг рукояти Чэнлуаня. — Ты действительно превосходный охотник на демонов, Лю Цингэ, — крепко похлопали его по плечу. — Но охоту на людей предоставь мне.       И прежде чем Лю Цингэ успел дать ответ, Ци Паня уже след простыл — испарился как не было.       Понимая, что теперь спорить уже не о чем и не с кем, Цингэ побежал обратно на крики и лязг мечей. Битва, в которую он влился, в прыжке обнажая меч, воспринималась как нечто далёкое. Трёх мразей, которые едва не лопались от выпитой инь-ци его подруги, он чудом не добил, а просто измордовал до потери пульса.       В сознании билась лишь одна мысль — только бы Ци Пань успел вовремя. Только бы с Минъянь ничего не успело случиться!