Беззвучный режим

— Ну что ты кобенишься, а, красавица? — жарко дышали ей в ухо, целовали в висок и щёку мокрыми губами. — Милая, где же вас таких находят? Из каких земель на Сяньшу привозят, неужто из края фей? Я краше тебя никого не видал! Чудесней! Прекрасней! Ты чудо! Ты чудо!..              Поверженная наземь Лю Минъянь ни слова не понимала, от страха разум помутился, она лишь лепетала:        — Не надо, оставьте… Не надо!.. — губы вспыхнули от удара по ним! Во рту стало и солоно, и горько! По щекам потекли слёзы прямо к накрывшей её рот и не дававшей дышать ладони.        — Глупая… — зашептали жарко ей на ухо. — Надо, ещё как надо!..              Пояс дёрнули! Ткань разошлась на груди и животе, закрывающая лицо предплечьями Минъянь с тоненьким подвыванием и визгом заизвивалась изо всех сил! Толкалась и пыталась если не сбросить мужчину с себя, то вывернуться из его хватки, но на неё навалились всей неподъёмной мужской тяжестью, подмяли под огромное тело. С треском нижнюю рубашку на груди разорвали! Она пыталась уползти вверх! Её обхватили за бедро — дёрнули вниз! Юбки задрались, и содранную спину враз засаднило. Минъянь казалось, что её валяет по земле старый тигр — зубов-то нет, вот и не может сожрать.              Доули и вуаль потерялись ещё в школе, и с той поры она упорно закрывала лицо ладонями. Её уже видели, но она знала: чем дольше на неё смотрят, тем хуже. Хуже для всех и для неё в первую очередь.              Пот уже выступил на чужом лбу и стекал к ополоумевшим глазам. Лю Минъянь мечтала хотя бы не видеть своего позора и отвернула голову, но к шее присосались губы, начали с жадным чавканьем, оставляя склизкий след, спускаться к груди; чужое колено принялось разводить ноги — нет!!!              Минъянь дёрнулась! Забила вслепую! Ногтями! Ногами! Освободиться! Рассудок померк — тяжёлый кулак опустился на голову.              В закатывающихся глазах всё темнело… Она обмякла. В голове от удара били медные тарелки, цимбалы и барабаны, словно совершалось заупокойное богослужение по всем умершим на воде и на суше. Казалось, жизнь покидает её вслед за целомудрием и гордостью. Она видела, как мужские пальцы путаются в завязках штанов, как развязывают узел, как бёдра мужчины задёргались; глотающая текущие по лицу слёзы Минъянь зажмурилась!        — Давай же, я тебя хорошенько обслужу…        — Слез с неё.              В ухо перестали дышать. Зашелестела сухая листва.              Раздался сип!..              Задыхающаяся от плача Минъянь скосила глаза и увидела, лишь как чёрная коса, словно змея, обвивает шею захрипевшего и надсадно закашлявшегося, побагровевшего от удушья насильника. Миг — и тяжесть пропала, сменившись треском дерева!              Оголённого тела коснулся прохладный ветерок — кожа быстро начала зябнуть.              Из горла вырвался всхлип. И ещё раз, и ещё! Видя того, кто над ней теперь возвышался вместо тряпкой отброшенного прочь насильника, Минъянь не сдержалась, разрыдалась! Залепетала, чуть не скуля от облегчения:        — Пань-дагэ… Пань-дагэ!              Слёзы текли по вискам, скатывались к ушам, теряясь под свалявшимися в грязи волосами. Со стыда Минъянь свернулась клубком на боку, прижимая коленки к животу и пряча зарёванное, замусоленное чужими губами лицо в сгибе локтя.              Тёплые надёжные руки приподняли её с земли, приобняли, а она от облегчения совсем разум потеряла — обхватила шею спасителя, про облик свой позабыв, да так и припала к чужой груди, пока руки Пань-дагэ скользили по её трясущейся от рыданий спине ласково-ласково и утешающе.        — Испугалась, шимэй?              Голова затряслась в судорожных кивках, пальцы цеплялись за чужое ханьфу на плечах. Распустив пояс и сняв тот с себя, оставшийся лишь в двух слоях одежд Пань-дагэ помог ей одеться, но руки не сгибались в локтях, не попадали в проймы. Понурив голову, она увидела, вспомнила, что собственная нижняя рубашка разодрана и распахнута спереди…              Слёзы покатились из глаз ещё горше, закапали с дрожащего подбородка, пока она судорожно стягивала ткань на груди, а над головой зазвучало уже перепуганное:        — Ну, тише, тише! Всё позади, ну же, я никуда не смотрю, лучше быстро просовывай ручку, вот так, умница, — сгибали её руку в локте и помогали одеться. — Никто тебя больше не тронет, никто-никто, всё теперь будет хорошо, — уверял её Пань-дагэ, запахивая свой дасюшэн на её груди и позволяя Минъянь в него вцепиться изо всех сил.              Прекрасно зная, что смотреть на неё не стоит, он позволил ей опустить заплаканное лицо к земле, а сам свободной рукой начал на ощупь стирать со щёк мокрые дорожки и повторял:        — Больше незачем плакать.        — Там остальные, — залепетала Лю Минъянь, пытаясь внятно объяснить, где держат бессмертных красавиц. Слизнула с разбитой губы солёные капли крови и зачастила: — Я убежала, а они остались, на северо-северо-востоке, там дом стоит…              Сколько же это по расстоянию, как же рассказать, нужно рассказать… показать! Отвести!        — Мы нашли то место, всех девочек оттуда уже увели.        — Правда?! — радостно воскликнула Минъянь!              Вскинула голову!              А не стоило бы.              Заботливая улыбка доселе утешающе гладящего её по спине Пань-дагэ стекла с оцепеневшего лица. Ладонь окаменела — не сдвинешься.              И зрачки расширились настолько, что оставили тонкий красный ободок, словно наступило солнечное затмение — вот только луной в чужих глазах отражалась она.              Лю Минъянь шарахнулась, закрыла лицо ладонями, смотрела между пальцев — да что же она натворила?! Глупая! Не отрывая теперь от неё взгляда, Ци Пань деревянно поднялся в полный рост. Попятился на переставших подчиняться ногах, но смотрел. Смотрел ей в глаза и очарованно, заворожённо, и восторженно, и ошеломлённо, затравленно, восхищённо, пленённо, и жадно, отчаянно! Так отчаянно! Так алчуще… Так тоскливо.              Рухнул пред ней на колени.              И столько всего смешалось во взгляде распахнутых глаз, из которых ручьями по щекам потекли слёзы!.. Руки потянулись к ней медленно-медленно, но неотвратимо, приблизились к лицу, накрыли её ладони, начали опускать, вновь позволяя увидеть проклятое лицо целиком. Глаза в глаза — взгляда не отвести.              Подушечки искалеченных пальцев легонько коснулись её щеки, дрогнули!.. Судорожный, тихий вздох сорвался с губ мужчины.        — Пань-дагэ… — позвала она осторожно.              Ответа не прозвучало. Под неотрывным взглядом холод разлился по всему её лицу, разбитые губы нервно задёргались. Минъянь хотела что-нибудь сказать, но не находила слов. Их обоих охватило какое-то оцепенение. — Ты ещё кто такой? — булькающе и сипло прозвучало из-за спины потерявшего дар речи от её облика Ци Паня. — Эта моя девка, и визжать сегодня она будет подо мной.              Травмированная ладонь скользнула съёжившейся Минъянь на макушку.              Пань-дагэ снова улыбался. Мягко и успокаивающе, как умел только он, отчего все тревоги исчезали на горизонте. Длинная чёлка упала ему на глаза и скрыла за собой пугающий взгляд, подушечки покрытых непроходящими язвами пальцев водили по её встрёпанным волосам. Пань-дагэ склонился над её головой и прошептал в макушку, а голос его звучал так нежно, так убеждающе:        — Закрой глазки, хорошо? Будь послушной девочкой и обещай не смотреть.              Лю Минъянь снова накрыла лицо раздрапанными ладонями, слыша ласковое-ласковое, тёплое, чуть тягучее, почти сладкое, как молоко с мёдом:        — Умница. Посиди тут немножко, я скоро вернусь.              Вдруг стало тихо-тихо. Ни звука. И воздух размяк…              Стал тягучим, словно сироп, густым, как плавящийся сахар, в котором вязнет ложка… Не сразу, но продолжающая сидеть с закрытыми глазами Лю Минъянь осознала, что воздух вовсе не загустел — он нагревался.              Становилось всё жарче, и жарче, и жарче, вдоль спины скатилась капелька пота, заставляя повести лопатками, ещё капля скользнула к брови — Минъянь только хотела стереть её! Потёрла глаз, оттягивая веко… И обмерла.              Смотрела сквозь щель между пальцами одним глазом.              Пань-дагэ, вечно несерьёзный и дружелюбный балагур, Пань-дагэ, делавший им на пике шутихи и запускавший змея, кокетничающий напропалую с сестрицами Сяньшу, только что так нежно и ласково её утешавший, — тот же самый Пань-дагэ сейчас, словно сама неотвратимость, нависал над незнакомцем, у которого до сих пор штаны были спущены, обнажая тощий голый мужской зад и волосатые ноги, между которыми болталось…              Лю Минъянь опустила взгляд в землю! От неё шёл пар, поднимался клубами, вихрился, а у того мужчины… У того!.. У него кожа на коленях и ладонях прикипела к камням. Она расплавилась и прикипела.              К горлу подкатила желчь.              Сквозь трескающуюся от жара землю бесшумно прорастали бамбуковые стебли, которые прямо на глазах приближались к грудной клетке и животу корчащегося и пытающегося оторвать руки от земли мужчины. И вот остриё первого стебля достигло кожи. Остриё второго, третьего, седьмого ростков — и все они легко, словно ножи в тофу, входили в дрожащее тело. По стеблям потекла кровь; мужчина перекосился, от ужаса и боли раззявил рот, выгнулся колесом!              Из его вяло повисшего между ног янского корня тонкой прерывистой струйкой засочилась урина.              Минъянь закрыла ладонями рот, ошалело глазела на происходящее. Он что… описался от страха? От боли?              Кровь текла всё обильней, лилась по глянцевым стволам бамбука!              Распущенные и невероятно длинные волосы осьминожьими щупальцами в толще воды, облаком туши, пролитым в стакан, парили вокруг головы старейшины Ци, колыхались и нагоняли теней. Часть его лица оставалась в густой тени, но свет, что падал на вторую омертвелую половину, заставлял единственный глаз пылать алым.              Кубло волос замерло. Отделившиеся пряди нацелились концами на жертву. И, словно иглы, впились в спину!              Вытаращенными глазами дышащая ртом Минъянь смотрела, как человек превращался в ежа. Лучше бы просто в ежа — мягкие гибкие волосы по одному беспощадно влезали под кожу, шевелясь под ней, ползая, отдирая кожу от мышц и заставляя несчастного изрыгать из нутра красновато-серую пену. Проползшие в раззявленный от чудовищной боли рот волосы толчками вторгались в содрогающееся тело, отчего живот шевелился, словно мешок, внутри которого держали зверька, после чего замершие было волосы потянулись назад, окровавленные, влажно лоснящиеся, а следом за ними из едва не рвущегося рта начало показываться что-то мясисто-розовое, а порою насыщенно-багровое, но одинаково бесформенное и склизкое, потянулись сизо-розовые ленты, словно чудовищного размера черви, становились всё длинней и длинней. Это что…       Внутренности?       Пань-дагэ что?.. освежевал человека?       Судорожно шевелящиеся глазные яблоки выпотрошенного заживо мужчины начали выпучиваться всё сильней и сильней, вываливаясь из орбит, выползая наружу, из-под натянутых век покатились потоки слёз и крови — два глаза мячиками упали на землю.              Из опустевших глазниц теперь торчали чёрные пучки, шевелящиеся, словно слепые черви.              Лю Минъянь не могла перестать заворожённо таращиться на это тошнотворное зрелище. Она просто не понимала, что именно видит. Старейшина Ци повернулся к ней — их взгляды встретились.              И его глаза, обычно согревающие своим домашним теплом, его красные глаза, которые всегда напоминали ей две спелые и сладкие ягоды барбариса, были полны огня. Яркого! Жаркого! Ненасытного!              Повернувшись спиной к корчащемуся под настоящими пытками насильнику, Ци Пань сделал шаг к ней; его невозможно длинные волосы, проросшие сквозь тело жертвы, начали неохотно покидать чужую кожу, натягиваясь и выпуская из тела брызжущие во все стороны тонкие струи крови, словно из статуи в фонтане. Снятая с мяса кожа ещё живого и обвисшего на бамбуковых стеблях мужчины осталась висеть дряблой тряпкой. С узких листьев капала кровь прямо в лужи под красным бамбуком.              Окровавленные волосы тяжело легли на источающую пар землю. Потянулись следом за Ци Панем, который неспешно пошёл к пятящейся от него на карачках Лю Минъянь. Живущее волею заклинателя тело с едва теплящейся душой осталось корчиться в судорогах агонии.        — Врунишка. Маленькая непослушная врунишка, — покачал он головой, пока вновь услышавшая звуки вокруг Лю Минъянь опиралась о землю подгибающимися в локтях руками, не в силах сдвинуться дальше, уползти прочь. — Я же просил не смотреть, а ты что?              От осознания того, что Ци Пань только что совершил, жадно дышащая ртом Лю Минъянь отвернула голову, спрятала лицо в сгибе локтя, лишь бы не видеть. Не видеть этих пропитавшихся кровью живых волос, змеями ползущих меж трав по земле. Этих жутких глаз. Жадных. Жаждущих. Полных звериной тоски и затихающей ярости.              Это всё из-за лица.              Из-за её проклятого лица! Из-за него Пань-дагэ сошёл с ума, как и все!        — Минъянь, всё позади, — убеждали её во лжи.              Ведь всё лишь начиналось.        — Тебе никто больше не навредит, обещаю, — с шелестом ненормально чистых одежд опустились подле неё на колени, искали отводимого взгляда, но Минъянь отворачивалась, опускала лицо и пряталась за руками и волосами. — Посмотри на меня.              Дай посмотреть на тебя.        — Взгляни же.              Дай мне взглянуть.        — Н-нет, — дрожал её голос. — Моё лицо сводит с ума. Оно сводит с ума, не смотри! — тоненько взмолилась она. — Пожалуйста, не смотри!        — Что за глупости.              От стоящего подле неё на коленях заклинателя веяло жаром, как от зева открытой печи. Воздух плыл — такое стояло пекло. Глаза заливал пот. Она отворачивалась, занавешивалась волосами вместо вуали, когда внезапно почувствовала, как пряди мягко и невесомо отводят с лица. Запах крови ударил прямо в нос. Резкий. Железистый.              И на щёку капнуло что-то тёплое. Липкое. Чуть скользнуло вниз и застыло.              Тогда-то сглотнувшая и скосившая глаза Лю Минъянь разобрала: слипшиеся и напитавшиеся свежей кровью пряди волос, живые пряди волос, словно щупальца, переплелись с её волосами и отводили те от лица. Хозяйничали вовсю. Сочащаяся с них кровь капала на чистое ханьфу и на землю.              Стало мокро и липко рукам. Едва сдержав крик и опустив взгляд, она в ужасе увидела, как её упёршиеся ладонями о землю руки вокруг запястий оплетают широкие окровавленные пряди, словно узкие полотна чёрной шёлковой ткани с красным подкладом.              Затравленно оглядевшись по сторонам, Лю Минъянь затрепетала: живые волосы парили тонкой и частой паучьей сетью вокруг, не оставляя ни малейшей прорехи, и сидящий в центре созданной им паутины Ци Пань голодно смотрел на неё.              Как паук на спелёнатую первыми нитями и ещё трепещущую в надежде бабочку… Глупая бабочка.        — Минъянь, ты напугана, но всё закончилось, — убеждал её ненасытный голос в кровавой и жаркой ночи.              Горячая ладонь с жёсткими следами многочисленных язв легла ей на лицо, и голову с усилием повернули. Щёку жгло и пекло, словно к ней прижали едва начавшее остывать железо. Пекло до ожоговой боли. Жадные глаза цвета свежепущенной крови, больше присущие демону, вновь скользили по её проклятому лицу. Упиваясь. Запоминая. Клеймя.        — Мы скоро вернёмся в школу… — легла вторая рука ей на плечо и повела вниз, царапая кожу когтями. Ханьфу покорно заскользило следом.        — …и тебя больше никто не посмеет коснуться.              По оголившемуся плечу повеяло горячим воздухом.        — Не делай этого! — вырвался из груди отчаянный крик!              Она отпрянула — отпрянул он!              Она закрывалась связанными руками, в страхе смотрела поверх них — а он в ужасе, точно очнувшись от наваждения, таращился на свои скрюченные пальцы, словно те ему больше не подчинялись. На его исказившемся гримасой ужаса лице непонимание перетекало в отвращение и помешательство.              Волосы замертво рухнули наземь. Жадно глотая воздух ртом, словно вынырнувший из-под воды, Ци Пань медленно мотал головой, губы его беззвучно шевелились, он отползал назад; казалось, сам не верил в то, что миг назад едва не сотворил, но просыпающееся осознание доводило его до умопомрачения. Он больше не поднимал взгляда к её лицу, лишь повторял:        — Проклятая… проклятая… исчадие соблазнов Синьмо… порождение Бездны…              Носа лишь сейчас коснулся смрад палёных волос, горелого мяса и урины — измученное тело выгнулось, и Минъянь вырвало! Закашлявшись от пошедших носом кусочков полупереваренной пищи, она зажмурилась. Это стало последней каплей; рухнув на землю, она вцепилась ногтями в ненавистное лицо! Да лучше бы она слепой уродилась! Кривой, прокажённой, лучше бы решилась и кипятком обварилась! И она закричала.        — Минъянь? Минъянь!!! Что с тобой?! — шорох одежды, её трясущиеся плечи сжали горячие руки. — Минъянь, зачем же ты меня не послушала, зачем вообще лицо подняла, Небеса милосердные, да что же теперь… как же теперь… Минъянь! Ну не плачь, — её, содрогающуюся в истерике, подняли с земли, прижали к мучительно горячему и сильному телу.       Сердце в чужой груди едва не обгоняло её собственное, бегущее на пределе возможностей. Она упиралась руками и выгибалась в шее, в спине, волосы попали в рот, слёзы потекли вверх по переносице, но она продолжала кричать, смутно слыша: — Забудь… Забудь всё произошедшее, как страшный сон.       На лоб опустилась ладонь.              Голова взорвалась дикой болью! От вопля заскребло горло, всё внутри налилось кипятком, позвоночник выгнуло до хруста, до онемения, её повело вниз…       Тело пропало. Ничего не осталось: она словно парила в пустоте, ни на чём не стоя и ничего не ощущая. Глаза чудились открытыми, но перед ними стояла чертнота. Не осталось даже мыслей.       Боль исчезла вслед за телом и пониманием происходящего, когда внезапно в лоб ударил камень! — Ты что с ней сотворил?! — Я не думал, что так выйдет! — вновь ударили её слова, заколотили со всех сторон на каждом чужом возгласе: — Ты не думал?! Тогда какого гуя сделал, раз не подумал?! У неё мозги чуть ли не в кашу! Её как будто башкой о камень били, а потом рану прижгли, нам как это объяснять всё?! Ты нахрена это сделал?! — …И что ты вообще за мясорубку устроил? — Я и хотел, чтобы она эту самую мясорубку забыла! И не орите мне в оба уха! — Красавец просто! Молодец! Она ж забудет! Наверняка! — …И дай Небеса, не забудет, как ложку в руке держать. — Не стращайте! — Не стращать?! Да кто подумать мог, что ты тут устроил?! Да если она после твоей моральной помощи не окочурится, может всю оставшуюся жизнь в подушку слюни пускать! Ладно слабоумной в этой жизни останется, но ты нахрена человеку в душу полез?! Кары небесной захотелось?! — Твою ж мать, заткнись уже просто!!! Сами сказали, что помочь можете! Я не знаю, как так вышло, может, я силу не рассчитал, или рука дрогнула, или я заклинание перепутал, — звучало всё перепуганней, — или!.. — Рука у тебя дрогнула и заклинание ты перепутал, когда себе волосы оживил, а сейчас ты девчонку в овощ превратил. — Ей же стало лучше! Вы пришли, она хотя бы дышать снова начала! Я вообще теперь не знаю, что с ней делать, и я не представляю, как её сквозь пространство переносить! — Да какое переносить, она, того и гляди, в следующее перерождение перенесётся! И наша помощь ей не понадобится! Не смотри, что она корчиться перестала, мы её просто в стазис погрузили, чтобы от боли не страдала. Ты ж ей в голову всё равно что калёную качергу сунул, вон, веки поднимает и опускает, а, судя по циркуляции ци в глазах, даже не видит ничего. Да что толку её рефлексы проверять, гэ, видишь же, бесполезно! — Удостовериться нужно было. Но у неё правда от воздействия на верхний даньтянь тело не будет подчиняться разуму. Даже если она вернётся в сознание, окажется в нём запертой. — Демон!!! — …Пань-гэ, успокойся, послушай, тут без шансов, мы её не вытащим попросту. У неё пострадала душа, ты, стирая память, пережёг её верхний даньтянь своей ци. Какими бы хорошими целителями мы ни были, это не наш уровень. — И что теперь? Я не могу с ней в таком состоянии в школу вернуться! — Конечно, тебе Лю Цингэ за такое, самое меньшее, челюсть свернёт. — Да-а-й!.. — раздался вой на одной ноте! — Плевал я на Лю Цингэ, а-а-а, с меня ж дядя семь шкур спустит! — Дружбан, ты, конечно, прости, но ходить тебе, значит, без шкуры, потому что вот это у тебя получится скрыть лишь заодно с её трупом. — Мы бы с радостью, честно… — …но тут нужен либо наш Учитель, либо шисюн. Иначе никак. — Ещё и они, — раздался мученический стон. — А без них никак не обойтись? Они ж мне головомойку устроят. — Головомойку? А то, что Лю Минъянь душевнобольной остаться может, тебя уже не волнует? — Волнует конечно! — Вот и молчи, — раздалось строгое, а затем негромкое, почти над самым лицом: — Мы-то с тобой что делать-то будем?.. эй? — Что делать, что делать. За Му Цинфаном бежать! Больше нечего, — звучало судорожно, но тихо-тихо. — А я-то, наивный, думал, что Шэнь Цзю редкостный коновал… — А он рядом со Свадебным подарочком ещё редкостный гуманист. — Интересно, а лорд Ван когда-нибудь от большой любви спасал людей? Лечил? — прозвучал задумчивый вопрос, который сам собой перетёк в какой-то понимающий нервный смех и скабрёзный ответ: — Все, кого он лечил, уже на Небесах. Им за предсмертный акт мученичества зачлись все грехи. Всё, давай, ди, не скучай, я скоро вернусь с подмогой, а ты пока не дай этой роковой красотке в мир иной отойти.       Ненадолго стало тихо. Минъянь попыталась было показать, что всё слышит, но так и не вернувшая способность ни шевелиться, ни видеть что-либо этого не позволила. Однако страха не было. Не было осознания, зачем она вообще хочет заговорить или пошевелить рукой. Ничего не было: она вновь бесцельно парила в пустоте, лишённой мыслей и ощущений, когда внезапно услышала над собой грозовые раскаты: — Ты что с нею сделал?.. Ци Пань, ты совсем страх потерял?! — рявкнули прямо у неё над головой. — Как ты вообще до такого додумался?! — Только вот вы не начинайте! — Не начинать, значит? Не начинать?! Да тебя за такое в Водную тюрьму упечь мало!!! — Я помочь ей хотел! Помочь, слышите вы?! Минъянь же ребёнок, ей что, всю жизнь трястись от того, что с нею произошло?! — Помочь?! Ты ей вместе с памятью кусок души выжег! Ты душу ей искалечил!!! — Да понял я это! Понял уже! — Понял?! — надрывался пышущий яростью Му Цинфан, чей голос Минъянь с трудом узнала. — Да чтоб тебя за такое золотого ядра лишили и на каторгу смертным сослали! Чтоб, как раба, плетьми прочь погнали с пиков Тяньгун!!! Но тебя ж никуда не сошлют! И ядра не лишат! Всё простят! — Уймитесь вы наконец! Я её не до летального искажения ци довёл, чтобы вы так говорили! — кричал в ответ Пань-дагэ, но Му Цинфана несло: — Ты же у нас на Союз бессмертных негласно работаешь! Тебя Союз в жизни не тронет! И горные лорды тебя не накажут! Твои грехи тоже замнут, затрут, позабудут к завтрашнему утру или припишут другому! — Прекратите! — Ты ж неприкасаемый! Ты ж за спиной у лорда Вана, ты ж его любименький мальчик, можешь творить всё, что вздумаешь! По его стопам во всём решил пойти, да?! Кто тебе слово поперёк скажет, кто рискнёт?! — Конечно, я же не ваш любимый и ни в чём не повинный А-Цзю! — взорвался Пань-дагэ. Он возвышался над ней, яростно глядя вниз на кого-то в смутную серую темень. — Я же не ваш любименький мальчик, который угробил треть, треть! Своих пациентов на фронте, пользуясь тем, что тому же Союзу для борьбы с неизвестными демонами нужны были новые лекарства и противоядия! И не очень-то вы тогда выступали! Молчали как миленький! И, конечно, не ваш любименький мальчик траванул ртутью одного из своих бывших обидчиков, спалил архив вместе с архивариусом и половиной родного города, и не он грохнул три десятка совершенно ни в чём не повинных слуг своего бывшего господина, и не он вместе с тёмным заклинателем грабил народ на дорогах, и не он прямо в городе под горой на глазах у десятков свидетелей насмерть запорол чиновника, перед этим размолов ему руки под копытами своей лошади, и не он оклеветал любовника собственной же брюхатой любовницы, чтобы сослать его на каторгу, и не он помогал вам покрывать полудемона, которого выхаживала ваша невеста, — во всём я виноват! Один на свете вот такой безнаказанный грешник! — Что мы тут делаем?.. — …я не знаю, — говорил незнакомый молоденький целитель, лицо которого расплывалось перед приоткрывшимися шире глазами Лю Минъянь. — Мне кажется, они сейчас друг другу в глотки вцепятся.       Минъянь закрыла и вновь с усилием шиироко открыла глаза. Всё вокруг было в золотой дымке, которую щедро источали руки сидящего к ней вполоборота Му Цинфана. С такими руками и в песочном ханьфу он был похож на фею цветочной пыльцы. Или на злого шмеля.       Живое отражение незнакомого молодого целителя нашлось с другой стороны, и Минъянь от удивления заморгала, повернув к нему голову. — Давай просто посидим тихо, и… О! Гляньте, она в норму приходит! — синхронно распахнулись глаза обоих отражений. Одно из них подняло лицо со словами: — Эй, хватит ругаться, у Минъянь поток ци восстановился, она пришла в себя! — тут же склонились над ней два счастливых и одно разозлённое лицо. — Му Цинфан, да не хмурься ты так, смотри, у тебя всё получилось! Её верхний даньтянь восстановил работу!       Над головой раздался топот ног. — Ей правда лучше? — зазвучал встревоженный голос Пань-дагэ, чьё лицо она плохо видела из-за плеча всё такого же злого шмеля-Му Цинфана. Поток ци вокруг стал плотнее, и перед глазами вновь всё начало расплываться, голоса зазвучали глуше, словно издалека: — Ей действительно лучше, она слышит нас? Видит? — И видит, и слышит, — заулыбались отражения друг друга, а потом только одно из них сказало: — Можно выдохнуть, жить точно будет. — Ты-то чего так разошёлся, а, Свадебный подарочек? — заговорили они по очереди, но Минъянь стало всё тяжелей держать веки поднятыми, глаза слипались. — Ладно шисюн Му, ему можно, он в последнее время особенно нервный… — А ты расслабься уже, ожила твоя зазноба и жить будет. И мозги ты ей не так уж сильно поджарил… — …так, в кашу местами перемолол, подкоптил и всё… — …это шисюн панику наводит, — зазвучало на два голоса. — До свадьбы всё заживёт.       Раздавшийся смех раздвоился, и Минъянь была готова спрятать голову в цветочный бутон, лишь бы его не слышать и спокойно уснуть. — Уйдите отсюда все трое, — вместо этого прозвучал усталый, обеспокоенный, но уже не столько злой, сколько сварливый голос Му Цинфана. — Я не стану докладывать о том, что ты сегодня здесь вытворил, но это в первый и последний раз было. — Понял. Спасибо… — Рано благодарить. С лордом Ваном сам объясняться будешь, от него я всё вот это скрывать не стану. — А может, без дяди как-нибудь?.. Вы же с ним вроде поссорились, нет? — Мои с ним отношения никак не влияют на то, что Лю Минъянь его ученица, а ты старейшина его пика. Пусть сам разбирается с вами. — Да будет тебе, шисюн… — зазвучало негромко и почти безболезненно. — Давай-ка лучше её к себе на Цяньцао поскорее перенесём. Жесть, конечно, тут устроили… — …я б сам не отказался это забыть. Даже слуги царя Ада, когда утаскивали грешников в недра Диюя, вели себя милосердней. — А вы чего хотели? — раздалось на грани слышимости. — Вот он, воспитанник Ван Иляна. Во всей красе.       Пузырь лопнул, пыльца фей осыпалась — разум Минъянь померк.       Когда она вновь открыла глаза, удивлённо моргнула: мягкий свет, запах сонных трав и деревянный потолок сверху. Она лежала в постели. Тошнота прошла как не бывало. И голова не болела, и не ругался рядом никто. Дышать только тяжеловато было.       Рука медленно поднялась вдоль туловища, тяжело из-за укрывающего её до самого подбородка одеяла, но наконец коснулась лица — его привычно скрывала вуаль.       Ей что… Всё приснилось? — Как себя чувствуешь? — прозвучал рядом встревоженный знакомый голос.       Чуть повернувшая голову на звук Минъянь ничего не могла выдавить из себя. Лишь смотрела на Пань-дагэ распахнутыми глазами, на его мокрые, как после мытья, волосы, которые он перекинул на одно плечо и неспешно расчёсывал гребнем. Живые прядки от воды почти не шевелились, лишь лениво покачивались туда-сюда, как хвост насытившегося зверя. Вихры длинной чёлки привычно лежали вдоль висков и чуть скрывали уголки глаз — тёплых и мирных, как огонёчки свечи. Минъянь неосознанно попыталась уловить запах гари. Подняв руку и задрав рукав до самого локтя, она принюхалась к чистой коже. Ничего.       Ци Пань отложил гребень на колени.       Протянул было в сторону замершей Минъянь руку, она невольно съёжилась!.. Сама не поняла почему. Остановившийся на миг Пань-дагэ плавно одёрнул непристойно задранный ею рукав. Руки у него были бережными и приятно тёплыми — только длинные ногти бесследно и хищнически оцарапали кожу. Задержались возле запястья. Ничего не понимающая Минъянь спрятала руки под одеяло; в голове всё смешалось. Словно бы с неохотой отведя замершую в воздухе руку, Пань-дагэ неловко повинился: — Я напугал тебя? Прости.       Минъянь смущённо помотала головой. Дело было не в Пань-дагэ, а в собственном странном состоянии. Словно что-то важное произошло, а она это… забыла? Внимательно, даже въедливо за ней наблюдающий Ци Пань молчал, неотрывно смотрел на её озадаченно моргающие глаза, не скрытые под вуалью, на сведённые к переносице брови, отчего она невольно начесала на них пятернёй прямую чёлку. Так на виду остались только глаза и переносица. Словно бы немного успокоившись, Пань-дагэ откинулся на спинку стула. — Как ты себя чувствуешь? Тошнит? Болит голова? — Нет-нет, — дала она спешный ответ, но Пань-дагэ попросил: — Пожалуйста, прислушайся к себе. Точно ничего не беспокоит? Что ты последнее помнишь? Что тебя так напугало?       Лю Минъянь послушно так и сделала. Не тошнило. Ничего не беспокоило, лишь капельку саднили царапины по всему телу. Голова не болела, только казалась затуманенной и тяжёлой. Как после слишком долгого сна. Или кошмара. Должно быть, ей что-то снилось из-за всего произошедшего, но по пробуждении позабылось.       Наконец она замотала головой. — Со мной правда всё хорошо, — без утайки сказала она и добавила: — А помню… Мы пили чай с девочками, играли в бессмертных красавиц, а потом откуда ни возьмись появились одетые в чёрное чужаки. Их было много. Все в чёрном, даже лица были спрятаны, — судорожно вспоминала она. — Мы испугались. Все испугались.       Вот только с этого момента картинки в голове помутнели, замелькали смазанными обрывками, словно она по пробуждении пыталась вспомнить свой сон, но тот ускользал, и чем больше она старалась, тем больше он терял свои краски. Вспышки огня, духота, гарь, она побежала вместе с другими в укромное место… — Я разделилась с другими девочками, — озвучила она последнее из того, что помнила чётко, — хотела отвлечь бегущего за всеми нами охотника на себя, чтобы другие успели получше спрятаться, и… вот я здесь. — Хорошо, — бледно улыбнулся Пань-дагэ. — Ты поступила очень храбро, пусть и рисковала собой.       Казалось, он всерьёз нервничает, но старается не подать вида. И его взгляд чудился более обеспокоенным, чем обычно, но таким же, как и всегда, заботливым. Хорошо, что её спас именно Пань-дагэ. Другой бы ругался, но Пань-дагэ для этого слишком добрый. Да и беспокойство его понятно: напали-то на весь пик! А у него там мама и сестра. — Это ты спас меня? — полюбопытствовала она, в ответ на что Пань-дагэ как-то неожиданно кисло улыбнулся со словами: — Вроде того. Ты была без сознания, когда я тебя нашёл. Упала головой прямо на камни.       Так вот почему её про голову спрашивают. Минъянь коснулась затылка, но шишки там не нашла. Прежде молча сидевшие неподалёку целители-близнецы, которых она не сразу заметила, одновременно улыбнулись и, одинаково скосив глаза на Пань-дагэ, хитрецки сощурились. — Твой Пань-дагэ скромничает, — сказал один из них, а второй неожиданно продолжил фразу: — Он бился за тебя, словно отважный лев, рвущий врагов на части, ар-р-р! — с неповторимой интонацией прорычал целитель и даже сделал когтистую лапку, указывая на них.       С нечитаемым выражением лица обернувшись к близнецам, Пань-дагэ ровно добавил: — Это были излишние подробности. — Поняли, молчим. — Минъянь, — впервые обратился к ней Ци Пань по имени, поднялся с места и, игнорируя притихших после отповеди близнецов, которые в идентичных жестах подпёрли подбородки кулаками, сказал в напутствие: — Береги себя, пожалуйста. Не рискуй лишний раз. Не храбрись. Не геройствуй, пока не станешь сильнее и хотя бы не обретёшь духовный меч. — Постараюсь… — тоненьким голосом пообещала она, соглашаясь и на эти условия, и на все следующие: — Не показывай больше никому и никогда своего лица. — Да…       Сколько раз ей это говорили. Не перечесть. — И не сердись на меня, хорошо? — Не буду, что ты, — застенчиво пообещала она, запоздало осознав, что должна быть благодарна за своё спасение. На самом деле, Минъянь плохо понимала происходящее вокруг и что ей говорили. Казалось, она всё ещё спит.       Кажется, удовлетворившись её состоянием, вставший со стула Пань-дагэ с привычной братской заботой предложил: — Принести тебе что-нибудь, чтоб не скучала? — Принеси книжку. Только чтобы там было много-много картинок, — неловко попросила она и, подтянувшись на руках, села.       Пань-дагэ криво улыбнулся. — Какой же ты ещё ребёнок, — пожурил он её, но что-то в его тоне не давало покоя. — А ты что хотел? — подал один из близнецов голос и, подойдя ближе, перегнулся через плечо Пань-дагэ, но следующая реплика принадлежала его вставшему по другое плечо брату: — Принеси ей что-нибудь с базара Люличан, Пань-дагэ.       С какого базара? — Верно, дагэ, там много игрушек, — переглянулись братья за спиной Ци Паня. — И книжек, где много-много картинок.       Непередаваемым взглядом смотря на них через плечо, предмет чужих насмешек в итоге накрыл одинаковые лица ладонями, а затем надавил на них и толкнул близнецов прочь. — Изыдите.       Один из посмеивающихся братьев подошёл к непонятливо наблюдающей за ними Минъянь и попросил сесть повыше. Из-за лежания тело затекло, и у неё никак не получалось вытянуть из-под себя подушку. Тогда одна из прядей волос Пань-дагэ отделилась от прочих и, подлетев к заворожённо наблюдающей за ней Минъянь, ловко дёрнула подушку, прислонила к спинке кровати.       Стоящий всё это время рядом целитель присел на освободившийся стул и начал считать её пульс, тогда как его брат скабрёзным тоном приговаривал: — А мы ещё раньше гадали, где твои волосы полезней всего? В быту? В бою? — …а оказалось — в постели, — закончили за него.       На этих словах понятливо переглянувшиеся близнецы загоготали! Какое-то время молча наблюдая за ними, дёрнувший бровью Пань-дагэ крепко вдарил по плечам подавившихся следующей репликой и аж присевших близнецов, произнеся вполголоса одному из них на ухо: — Это был последний. Последний намёк подобного рода. Усекли? — повернулся он лицом к другому, чем добился молчаливых кивков от обоих братьев, после чего с улыбкой сказал Минъянь на прощание: — Отдыхай, шимэй, и ни о чём не беспокойся. Всё позади.       Видя же подавляемый ею страх, который пробуждался тем сильнее, чем больше в памяти всплывало сцен нападения на пик Сяньшу, он заботливо и удивительно понимающе пообещал: — Я не позволю больше никому тебе навредить.       Вот только, дождавшись ухода Пань-дагэ и облокотившись спиной о прислонённую к изголовью подушку, она призналась пришедшему ему на смену Му Цинфану, который начал угрюмо проверять её меридианы: — Мне кажется, я что-то забыла. — Шицзе Лю, — устало обратился к ней старейшина Му, — я думаю, тебе не стоит распространяться об этом. Не отвлекайся лучше и сконцентрируй на ладони ци. Хорошо. Теперь на второй. А теперь сосредоточь ци в стопах, как будто хочешь высоко прыгнуть или побежать. Мгм. Проводимость меридианов в теле у тебя не нарушена. Уже владеешь техникой медитации? — Да… — Погрузись в неё, я проверю общую работу духовной системы, — потребовал целитель.       Минъянь послушалась, но как бы она ни старалась, каждая попытка начать медитировать обрывалась от вспышки головной боли — поток ци доходил до центра головы и словно нажимал там на свежую рану. Но ведь раньше всё получалось! Всё у неё получалось, всегда, ничего не болело, она овладела техникой медитации одной из первых на потоке; Учитель даже хвалил её! Что же ей скажут на пике… Лю Минъянь попыталась проигнорировать боль!.. — Хватит!       Минъянь вздрогнула и вернулась в реальность. Ни с того ни с сего разозлившийся Му Цинфан, который всегда казался ей самым спокойным человеком во всей школе, начал её отчитывать: — Вас не учили, что медитировать сквозь боль нельзя? Нет? Лорд Ван не учил? — Учил… — поникла Минъянь. — Постоянно говорил… Простите. — Где заболело? — уже куда мягче и терпеливей спросили у неё, и Минъянь молча указала на саднящий изнутри лоб.       Положив руку на указанное место, нахмурившийся целитель начал пропускать сквозь неё целительскую ци, пока она не вскрикнула — чужая духовная энергия коснулась того самого места. Призрачное прикосновение ослабло. Понурив плечи, ничего не понимающая Минъянь держалась за лоб. — Что со мной случилось? Скажите, пожалуйста, я не понимаю, я заболела? — расстроенно спросила она. — Это из-за удара?       Му Цинфан хмуро вздохнул. Продолжал пропускать свою ци сквозь её духовную систему, отчего голова вскоре заныла. — Не совсем, — наконец сказал он и, словно не зная, говорить дальше или нет, решил продолжить: — Дело ни в каком не в ударе. Старейшина Ци известен тем, что создаёт заклинания, в том числе особого назначения. Засекреченные разработки, на которые у него есть дозволение Союза бессмертных, — сухо пояснил он что-то совершенно для неё непонятное, больше путая и пугая, чем объясняя: — То, в каком удручающем состоянии находится твой верхний даньтянь, больше похоже именно на применение подобного заклинания. Это травма духовной системы, вызванная прямым посторонним вмешательством, и травма эта крайне серьёзная. Но исцелимая, — обрадовали было её, следующей же фразой заставляя нервничать: — Я советую тебе ни с кем, кроме лорда Вана и мастера Шэня, не делиться своими переживаниями на счёт полученной травмы. Даже твоему брату знать об этом не следует.       У Минъянь губы дрожали и ещё сильнее затряслись, стоило целителю вновь заговорить, мягко и почти утешающе: — Тебе повезло, девочка, но в то же время ты нарвалась. — Почему?.. Пань-дагэ не мог навредить мне специально! — воскликнула она, добившись неохотного: — Нет конечно, — и, обрадовавшись чужому признанию, рьяно продолжила: — Он пообещал, что больше никому не позволит мне навредить. И не только мне! — спохватилась она. — Он ко всем хорошо относится. Он хороший.       Минъянь правда стало за Пань-дагэ обидно. За что его так ругают? Он ведь правда хороший и добрый! И понимающий, а ещё очень умный и весёлый, но главное — заботливый, так зачем о нём так говорят, словно он ей нарочно навредил? Он ведь её спас, а не напал на неё. — Не обижайте его, пожалуйста, — тихо попросила она. — Шицзе Лю, обидеть кому-то старейшину Ци весьма непросто. Ты не понимаешь, кто он такой в мире бессмертных, — с каким-то бесконечным терпением вздохнул Му Цинфан, хотя по нему было видно, что он зол, но не на неё. На Ци Паня. — Может, не стоит ей всего этого говорить? Напугаешь только, — сказал один из близнецов, на что Му Цинфан ответил: — Лучше не подходить к огню вовсе, чем по незнанию сунуть в него руку и обжечься.       Лю Минъянь смотрела на целителей с непониманием. Читая в её глазах немой вопрос и подойдя ближе, близнецы положили локти на высокое изножье её койки и заговорили по очереди: — Свадебный подарочек правда необычный человек. Опасения шисюна не на пустом месте родились. Ци Пань по праву рождения находится на вершине мира бессмертных — он первенец лорда Байчжань и Госпожи-основательницы Сяньшу. Как бы ни хулили чету Ци, никто не сомневается в их силе и власти, поэтому по факту что Ци Пань, что Ци Цинци одни из немногих представителей родовой заклинательской аристократии… — …Более того, Ци Пань с пелёнок рос под приглядом дядюшки Вана, — поднял вверх палец взявший слово близнец. — Он не просто воспитанник, но и лучший ученик сильнейшего в истории заклинателя, а сам ныне могущественный бессмертный и полновластный наместник богатейшего приграничного государства… — …Ци Пань глубоко образован, во многое гласно и негласно посвящён, издавна на короткой ноге с сильными мира сего, как горного, так и дольнего, — многозначительно развели руками. — Притом он гениальный изобретатель, не обременённый муками совести, зато с богатой фантазией и изрядной долей смелости, благодаря чему выполняет заказы Союза бессмертных и знает о многих их грязных делишках. Это с вами на Цинцзин старейшина Ци — добрый старший братик хи-хи да ха-ха, — посерьёзнел целитель, говоря: — а на деле с ним никто проблем иметь не хочет. — Верно, шисюн? — хором обратились они к хмурому Му Цинфану.       Тот с сухим кивком подтвердил все их слова и от себя добавил: — Поэтому я и говорю, будь с ним настороже. — Почему? — всё равно не поняла Лю Минъянь. — Разве то, что он умный и со многими дружит, говорит что-то плохое?       Да и что дурного в работе на Союз бессмертных? Разве это не почётно? — Благодаря своим связям, знаниям и доверенной Союзом бессмертных работе Ци Пань может творить всё что вздумается, — совершенно иначе разъяснил Му Цинфан всё прежде сказанное. — Ему дано негласное право на абсолютную вседозволенность в слишком многих вопросах, у Союза никогда нет и не будет с него спроса. И на него нет рычагов давления. Пока он выполняет их просьбы, никак не отражённые на бумагах, его самого не посмеют ни в чём уличить, какую бы низость старейшина Ци ни сотворил. Так его покрывают за пределами школы, а в школе он под защитой лорда Вана и своих родителей. Поэтому ему простят всё. И всё дозволят. — Всё?.. — на сей раз робко повторила Минъянь, которая начала понимать, что ей все пытаются донести. Коснулась лба, но вместо того, чтобы разозлиться или обидиться, лишь расстроилась. Она не понимала, почему целители посчитали, что Пань-дагэ ей навредил, а не помог, даже если он такой всемогущий. Правда, не понимала. — Вот прям всё-всё разрешат? — Именно. — Почти, — поправил своего шисюна один из близнецов и, поймав на себя взгляд Минъянь, заговорщицки поделился: — Была только одна вещь, в которой Ци Паню отказали… — …пусть даже он к ней совершенно не стремился, — закончил за него брат. — Что это? — с любопытством подалась вперёд Лю Минъянь и едва не открыла рот, услышав произнесённое на два голоса: — Стать Главой Цанцюншань. — Главой… шко-о-олы? — потрясённо протянула Минъянь. — Когда Фа Циншань, — назвал Му Цинфан незнакомое имя, — по случайности погиб… — По случайности, ага, да-да-да! — сострил один из близнецов, за что получил: — Да, именно по случайности, — настоял на своём старейшина Му, чем добился: — Ну коне-ечно, то была случайно случившаяся случайность, — продолжил измываться второй близнец, играя голосом, и, пока они не перешли к самому главному, Минъянь тихонечко спросила: — Кто такой Фа Циншань?       Взглянувшие на неё целители умолкли. Му Цинфан пояснил: — Прежний старший адепт пика Цюндин. Он по случайности погиб… — По случайности. — По случайно случившейся случайности… — …лет назад, если не прекратите, пойдёте утки мыть! — угрожающе рявкнул старший адепт на своих подчинённых и даже привстал со стула!       Близнецы разом притихли. — Ну так вот, — продолжил Му Цинфан, когда убедился в том, что его больше не перебьют, — после того, как место старшего адепта Цюндин, а главное будущего главы школы стало вакантным, очень многие и правда выдвигали на него Ци Паня.       Лю Минъянь потрясённо переспросила: — Пань-дагэ мог стать следующим главой школы? — Да, но вот тут Союз бессмертных взбрыкнул! — вновь вклинился один из близнецов, которого так и подмывало поучаствовать в случайно случившемся разговоре.       Молча хихикнувшая при этой мысли Минъянь уточнила: — Почему? Союзу бессмертных же нравится Пань-дагэ. — Нравится, пока работает на них, исполняет их хотелки и помалкивает, а они помалкивают о его грешках, — внесли коррективы. — Союз не хотел и не хочет видеть на месте Главы школы Цанцюншань настолько могущественного и умного заклинателя с подобной родословной, связями, знаниями, состоянием и неисчерпаемым компроматом на них самих. В итоге его кандидатуре по воле Союза бессмертных предпочли безродного героя Юэ Ци. — Они тогда ещё не знали, хе-хе… — Ещё не знали, — переглянулись близнецы и захехекали. — Чего не знали? — наивно похлопала глазами Минъянь. — Того, что Юэ Ци через пару лет поставит весь пик Цюндин раком, а затем примется творить непотребства и с самим Союзом бессмертных. — Как сказал бы Шэнь Цзю, разнообразие поз способствует развитию гибкости мышления, — съёрничал один брат-близнец, и они оба в очередной раз загоготали!       Эту шутку Лю Минъянь вообще не поняла. — Почему способствует? — так и спросила она, на что один из близнецов ей ответил: — Да ничего, забудь. Вырастешь, прочитаешь одну книжку, поймёшь. — Ты чё? — толкнули его в плечо. — Там же про её брата написано. Какое «вырастешь, прочитаешь»? — А-а-а блин, точняк, — расстроенно протянули в ответ. — Ну тогда забудь просто, — махнули ей рукой. — Суть в том, что Юэ Ци предпочти Свадебному подарочку, потому что у Юэ Ци было и до сих пор остаётся меньше связей и он вынужден прибегать к помощи других людей, в том числе Союза бессмертных. И Союзу выгодно держать его под контролем. — Но разве дашисюн Юэ не из знатной семьи? — удивилась Минъянь. — Ага, конечно, — хором ответили близнецы, добавив уже по очереди: — То-то, когда он только заявился в школу, его допекали сановные вши… — …и придворные глисты. — Не-не, дворцовые глисты! — вновь переглянулись близнецы и, разулыбавшись, разразились уже привычным взрывом своего нелепого, обидного, но заразительного смеха. — Ну всё, началось! — снова прикрикнул на них старший адепт. — Идите уже, все бинты смотали, пульс проверили, молодцы, идите теперь работать! Лодыри. — Да уходим уже, — разулыбалась парочка хохотунов, но прежде обратились к Лю Минъянь: — Но ты про отношение к себе как к ребёнку забудь. Всё. Детство кончилось. — Старейшина Ци к тебе отныне явно не равнодушен… — …а ухаживать за женщинами он учился на неподражаемом примере своего дядюшки, — прозвучало без обиняков. — Так что готовься, хех! — К чему? — пискнула перепуганная Минъянь и вся съёжилась. — К тому, что тебя годика через три-четыре начнут носить на руках, отрывая лишние конечности у тех, кто их к тебе потянет, — довольно непонятно и пугающе хором объяснили целители-близнецы и, явно восхищённые своим неповторимым чувством юмора, со смехом вышли из комнаты.