Беззвучный режим

      Всё самое страшное осталось позади.       Так думал Лю Цингэ, сидя у медицинской койки спящей Минъянь и молчаливо радуясь тому, что она практически не пострадала. Да — по сравнению с тем, что могло случиться, его сестрёнка отделалась лёгким испугом, из-за которого стала словно бы немного…       Странненькой.       Нет, он не хотел говорить, что у его сестры произошла какая-то беда с головой! Лю Цингэ всё понимал: нервы, страх, усталость, неизвестность, едва не случившееся насилие, полуудачный побег и юный возраст вкупе с трепетностью натуры могли временно повлиять на ясность рассудка Минъянь, но на деле всё оказалось даже проще: — У неё черепно-мозговая травма, — нехотя признался Му Цинфан. — Упала головой, когда сбегала. Прямо на камень. Очень сильно. Старейшина Ци так и нашёл её.       Глядя на перебинтованную голову сестрёнки и зная, что Му Цинфан всегда говорит неприятную правду, если она касается здоровья, Лю Цингэ тогда вздохнул с толикой облегчения. В конце концов, черепно-мозговая — это лучше, чем изнасилование. Ну, если так посудить. Лучше ведь? По крайней мере он бы предпочёл первое второму. — Она же придёт в себя? — обеспокоенно уточнил он. — Конечно, — как-то неуверенно пообещал Му Цинфан, глядя в сторону. — Через три-четыре месяца кровоизлияние в мозгу рассосётся, заодно перестанет передавливать меридианы, и она полностью вернётся в норму. Должна, — зачем-то уточнил он. — То есть не обязательно? — Шицзе Лю может стать забывчивой. Слегка, — добавил Му Цинфан для верности, чтобы Лю Цингэ ни о чём не беспокоился. — Со временем это пройдёт. Детали своего похищения она точно не вспомнит из-за сильного удара, поэтому лучше не говорите с ней на эту тему. Ни к чему лишний раз её тревожить, — посоветовал целитель, на что Лю Цингэ понятливо кивнул и мерзляво повёл плечами.       С произошедшего нападения на пик Сяньшу погода резко испортилась, и потянулись долгие осенние дни, похожие один на другой. Ветра холодали, и повсюду в поместье расставили жаровни, в которых непрерывно тлели угли.       Была уже середина ночи, тучи скрывали луну, и лишь неровный серый свет порою плыл по полу. Прислушиваясь к спокойному дыханию Минъянь и тихому потрескиванию из стоящей возле кровати жаровни, Лю Цингэ услышал разумное, но неприятное: — Шиди Лю, время позднее, и твоя сестра вряд ли проснётся до рассвета, — негромко сказал целитель. — Я знаю, — прошептал он в ответ. — Просто боюсь её теперь оставить одну. — Страх — не свойственное для тебя чувство, — заметил Му Цинфан и по чуть скрипящим половицам подошёл ближе.       За густым пологом, скрывающим кровать сестры, её лица было не разглядеть, и к лучшему. Для всех. Му Цинфан, которому на своё счастье не довелось увидеть лица Минъянь, глядя на смутно различимый для него силуэт, спросил в задумчивости: — В кого вы такие уродились? Красотой своей похищаете души. Я помню твоего отца, но он обладал довольно… скромным обликом, — разумно заметил он. — Дедушка твой вроде тоже редкой красотой не блистал, хотя был бессмертным. Или я его неверно запомнил? — обратился он к Лю Цингэ, но тот, не отрывая взгляда от силуэта сестры, лишь сказал: — Не помню, — и в ответ на удивлённое хмыканье подтвердил: — Я правда уже плохо помню, как он выглядел.       Дедушка… он был сильным. Ловким. Могучим, моложавым, отчего их нередко принимали за братьев, с жёсткими руками, зычным голосом и бесноватым взглядом, который терял весь задор при малейшем подозрении на опасность. У него были чистые серые глаза, которые унаследовал Лю Цингэ, — стальные звёзды, как все их называли. В памяти осталось, как дедушка рывком подсаживал его в седло и вёз на поиски неведомых чудовищ, которых всегда побеждал, неизведанных земель, которые всегда покорял, и просто чудеснейших приключений.       Дедушка умер, когда Лю Цингэ стукнуло семь, и сегодня он даже не мог толком припомнить черт его лица. Бабушку свою и вовсе не знал — смертная маньская варварка с юго-восточных островов, она стала внезапной дедовской страстью, но не его женой. Когда в их блуде родился смертный сын, дедушка просто забрал того с собой, ибо так было должно. Его никто вслух не смел порицать за прижитого ребёнка, пускай и упрекали за холостяцкую жизнь и отсутствие законнорождённых детей, но, когда уже отец стал главой клана Лю, ему при каждом удобном случае поминали внебрачное происхождение и грязную варварскую кровь. — А твоя матушка? — поинтересовался Му Цинфан. — Не в неё ли вы такие? — Мама была обычной, — честно признался Лю Цингэ.       Иначе он сказать не мог — матушка правда не отличалась выдающейся внешностью. Круглощёкая и узкоглазая, с крошечными ладонями и семенящей походкой, как и положено благородной даме, с покатыми плечами, которые во время постоянных скандалов с отцом вздымались птичьими крыльями, она заметно располнела с годами, но, в отличие от шиму, полнота её вовсе не красила.       Чем старше он сам становился, тем чаще в дни их с дедушкой приездов в Янчжоу родня и дворня твердила, что пятый молодой господин совершенно не похож ни на кого в семье. Досужие разговоры зазвучали ещё чаще после того, как Минъянь начала подрастать и всё больше становилась подобна фениксу на птичьем дворе.       Они двое уродились чужими в родной семье. — Коли твоя матушка и правда зачала тебя от дракона, — припомнил продолживший стоять над душой Му Цинфан ту пошлую побасенку, если верить которой дракон в день Осеннего солнцестояния спустился к его спящей матушке и обратился над ней дождевой тучей, — то шицзе Лю… — От феникса родилась. В него красотой пошла, — сухо ответил посмурневший от собственных мыслей Лю Цингэ и показал, что разговор закончен. — Звучит похоже на правду, — согласился Му Цинфан, заметив нежелание Лю Цингэ развивать эту тему, и умолк. Смотрел задумчиво за полог, но, поймав его угрюмый взгляд, ушёл восвояси.       Лю Цингэ вновь перевёл взгляд на лицо спящей сестры. Лицо, даже в нём пробуждающее смутное волнение.       Минъянь с первых лет жизни отличалась настолько прелестной внешностью, что уже к трём годам было единогласно решено не рисковать её жизнью и благополучием. Почивший ещё в годы её младенчества дедушка, бывший ярым противником затворнического образа жизни для женщин, уже не мог заступиться за внучку, а сам Лю Цингэ тогда был дитём. Так Минъянь с самого малого возраста оказалась фактически заперта за стенами семейного поместья.       С годами отец дурил всё больше, вещал о нравственности прошлых поколений и распущенности молодёжи, как и любой старик, а после смерти дедушки и вовсе ввёл в их доме суровые патриархальные порядки, завещанные Кун-цзы в «Записках о правилах благопристойности»: мужчины стали жить во внешних покоях, а тихо ропчущие женщины — во внутренних, которые располагались в северной части поместья. Ворота женской части дома начали запирать на ключ и приставили к ним для охраны евнухов. Без уважительной причины мужчины туда не заходили даже к своим жёнам, а женщины оттуда не выходили под страхом публичного битья розгами.       Благодаря этому то, о чём мужчины говорили снаружи, не достигало женских ушей, а даже если какие-то вести из внешнего мира и становились известны невесткам и дочерям их рода, это под строжайшим запретом не обсуждалось на женской половине.       Ничего предосудительного в этом не видели, списывая всё на старомодность древнего клана Лю, их приверженность традициям и высоконравственность главы.       Да, Лю Цингэ прекрасно знал о том, каково жилось его сестре взаперти хотя бы потому, что сам три года после дедушкиной смерти прожил на женской половине родного дома в силу детского возраста. Минъянь, когда он только вернулся, была грудничком.       Ему самому повезло: мужчину почитают за его силу, а женщину ценят за её слабость. Поэтому древняя пословица и гласит: «Тот, у кого имеется сын, надеется, что он станет сильным как волк, и опасается, как бы он не вырос подобным червю. Тот, у кого есть дочь, мечтает о том, чтобы она стала подобной мыши, и опасается, как бы она не обратилась тигрицей».       Именно поэтому наследник клана Лю поперву легко покидал дом и убегал в Янчжоу на поиски приключений и проблем. Когда же отцу надоело рвать связки от ругани и колотить его после каждой выходки, Лю Цингэ попросту заперли во внутреннем дворе. Попытки бегства заканчивались провалами и битой спиной. Так пятый молодой господин Лю полгода прожил, не выходя за порог, из приятного только возясь с четырёхлетней сестрёнкой.       В то время Минъянь стала его единственной отдушиной, и он сам с удовольствием играл с ней в лошадки, прятки и догонялки, волан и мяч, даже в куклы, потому что махать деревянным мечом и душить змей сестрёнке не разрешали. Зато он в свои десять с удовольствием таскал её повсюду по двору, держа поперёк живота, как ту же куклу, под радостный визг Минъянь закидывал на деревья, уча лазать по веткам и искать птичьи гнёзда, показывал, как разгрызать орехи и не ломать зубы, как ловить рыбу руками, стоять на голове и ходить на руках, а ещё втайне научил её зажигать огоньки на ладонях и прочим простеньким заклинательским штучкам. Ничего из этого не находило одобрения у старших, а посему и молодого господина, и молодую госпожу Лю в равной мере учили покладистости. Его — палками по спине, её — усаживанием за вышивку, в которой Минъянь только путала нитки.       Когда же пятый молодой господин Лю выпросил у отца право отправиться в храм на моления о душе дедушки в годовщину его смерти, единственный человек, о ком он думал, вышибая дверь кареты и сигая вниз с обрыва под вопли слуг, была сестра.       И возможно…       Даже нет — если бы не Минъянь, Лю Цингэ бы в отчий домой ещё реже возвращался.       Он за неё боялся. Всегда. Узнав от шиму, как свободно и легко может житься женщинам, осознав, как много угроз таит мужская похоть, и почувствовав её на себе, Лю Цингэ боялся за свою сестру чем дальше, тем сильней.       Ведь ни высокие стены и запертые ворота, ни покладистость не спасали его сестру от чужих взглядов, и уже к восьмилетнему возрасту Минъянь пережила четыре попытки похищения. Наваждению поддался даже один из мужчин в клане, которому помогли соблазнившиеся обликом Минъянь жена и наложница. В семье тогда разразился страшный скандал, который чудом не вышел за пределы поместья; родственничек вместо покаяния тыкал пальцем в ничего не понимающую и рыдающую взахлёб Минъянь и визжал, что это она его совратила своим грехоблудным лицом, что оно проклято и заставляет всех терять рассудок, а его женщины с воем вторили ему.       Отец благо что выслал этого урода в верховье Янцзы, тем самым отлучив от клана, но отправил Минъянь три дня стоять в храме предков на коленях и молить предков о том, чтобы они избавили её от желания блудить и совращать благородных мужей.       Примчавшийся домой сразу, как только узнал о случившемся, Лю Цингэ сцепился языком с отцом, впервые в жизни сорвал горло, но забрать сестру с собой в Цанцюн не сумел. Его сил хватило лишь на то, чтобы унести едва не угробившую свои коленки Минъянь с каменного пола храма предков, где она стояла, не вставая, уже полтора дня. Передав её заботам кровной матери, Лю Цингэ тогда сам отстоял в храме наказанный ей срок, после чего вновь разругался с отцом, доказывая тому, что сестра сохранит возможность входить в люди, хотя бы скрыв «греховное» лицо.       Так на его спине появилось ещё несколько вскорости заживших отметин, а на лице Минъянь — вуаль.       Виршеплёты в Янчжоу праздно болтали, что это сделало деву Лю подобной скрывающемуся в тумане высокогорному цветку, до которого не добраться ни одному страннику. Ничем хорошим это не кончилось.       О женщине не должно быть слышно вне её дома — поэтому, когда в народе пошла молва о непостижимой красоте Лю Минъянь, отец, сам уже с трудом способный смотреть родной дочери в лицо, впервые велел высечь её прутняком по стопам и запретил развратно себя вести. Вновь вернувшийся ради сестры в ненавистное поместье Лю Цингэ в очередной раз нарвался, но хотя бы не допустил того, чтобы Минъянь и вовсе заперли в четырёх стенах собственных покоев. Однако выезжать за пределы поместья она с тех пор стала лишь по значимым поводам и то в закрытой карете или паланкине; ни с кем за пределами поместья не знакомилась и не общалась.       Опасаясь, как бы от одиночества и поэтичности натуры у вступающей в пору взросления дочери не возникли в душе скороспелые весенние чувства, отец решил всерьёз заняться её нравственным воспитанием.       Приставленная к Минъянь наставница принялась вдалбливать в её голову не только науку о шелководстве и ткачестве, домоводстве, историю и музицирование, но и всё то, что составляет основу женского благочестия: так женщине надлежало быть молчаливой и преисполненной уважения к старшим, скромной, кроткой и покладистой, тщательно выбирать слова, стараться не смеяться и не шутить, никогда не выказывать неудовольствия и ни при каких обстоятельствах не спорить. Если она неизменно осторожна, словно тень или эхо, кто сможет найти в ней изъян?       До тесного знакомства с шиму Лю Цингэ мог быть уверен, что подобная тактика на диво полезна, ведь Минъянь, о которой стало не слышно даже в пределах родного дома, избежала множества припадков отцовского гнева, но с годами он осознал, что всё стало только хуже.       Минъянь не привыкла жить своим умом.       Нет, она не была глупа или наивна! Просто у неё отняли свободу воли.       Ей давали лучшее образование, но всегда указывали, что делать. Её без конца обучали абстрактным наукам и изящным искусствам, но без устали твердили: людские отношения определяются умением мужчины господствовать и руководить и повинностью женщины идти следом и подчиняться. Так мужчина выделяется несгибаемой волей, а женщина — немудрящей покорностью.       Живя с этим непреложным и неоспоримым законом, Минъянь никогда всерьёз не брала в расчёт собственные желания, и Лю Цингэ знал это. Не умея отказывать, его любимая сестрёнка моментально покорялась воле берущего её за руку мужчины, исполняла его желания и податливо следовала за ним, даже если сама того отнюдь не желала.       Именно поэтому для Лю Цингэ стало таким шоком узнать, что ныне Минъянь не покорилась воле похитителей, а сбежала при первой возможности, ещё и дважды ранив обидчика.       Вот только всё случившееся в плену Минъянь позабыла. И, узнав от иных бессмертных красавиц, что произошло, не уверенная в сохранении собственной добродетели, Минъянь стала вести себя ещё страннее. Большей частью она молчала, отвечала односложно, и Лю Цингэ с трудом удалось вытащить из неё и то предполагаемую причину, по которой она могла сбежать: — Меня так шисюн Шэнь научил делать.       Оказалось, Шэнь Цинцю, обучая Минъянь, беспокоился о том, какие последствия могут повлечь её облик и воспитание, едва ли не сильней Лю Цингэ. Поэтому он отвёл его сестру на пик Сяньшу, где девы-охранницы наказали ей, что, если кто-то позарится на неё, нужно не покоряться и молчать, а кричать. Если есть шанс — бить и бежать.       Шэнь Цинцю потом сам не раз и не два разговаривал с Минъянь и увещевал, что, даже если знакомый человек будет делать с ней что-то постыдное или просто то, чего она не хочет, нужно сначала попытаться остановить его, если не вышло — сопротивляться, если это злит обидчика, то лучше покориться и постараться выжить. Но что бы ни произошло, кто бы её ни обидел и ни позарился на её красоту, не обвинять себя, не бояться, не молчать, а идти к брату, к нему, к лорду Вану, к госпоже пика Сяньшу и рассказать о случившемся, даже если страшно и стыдно, и обязательно — обязательно! — обратиться к целителю. — Почему ты мне ничего не сказала? — осипшим голосом допытывался у сестры Лю Цингэ, на что пожавшая плечиками Минъянь тихонько и заученно ответила: — Отказ от кротости и послушания сбивает женщину с пути истинного и ведёт к потере ею добродетели, а это есть зло. — Минъянь! — Прости… — понурилась сестра и стыдливо опустила взгляд. — Я не хотела тебя расстраивать. Просто мне казалось, я подумала, — неловко повела она плечиками, — папа говорил, что все девы Сяньшу — падшие женщины, но я подумала… прости. Я знаю, это непристойно.       Усадив поникшую сестрёнку себе на колени, отчего та нервно затеребила пуговицу на его одежде, Лю Цингэ аккуратно сказал: — Ты сделала правильно, что доверилась своему шисюну Шэню и своим шимэй с пика Сяньшу, — и, заглянув в печальные глаза сестры, спросил: — Почему ты так беспокоишься? Я ведь не ругаю тебя.       Минъянь покачала головой и снова прижалась к нему. — Потому что, потеряв честь, я бы опозорила тебя. Коли не соблюла себя, лучше очистить запятнанное имя семьи смертью. — Даже не думай об этом! — в испуге рявкнул Лю Цингэ, на что Минъянь спокойно ответила: — Нет, конечно. Пань-дагэ вовремя меня спас, шисюн Шэнь подтвердил это.       Подтвердил? Как подтвердил? Это был первый вопрос, который он задал пришедшему навестить свою шимэй Шэнь Цинцю, когда они вышли на крыльцо. — Так, что она не лишилась девственности, — коротко и просто ответили ему, на что Лю Цингэ несдержанно выкрикнул: — Ты велел проверить её тело? Это же унизительно! — Я велел, — выплюнул Шэнь Цинцю в ответ, — целительнице убедиться в том, что здоровье шимэй Лю не пострадало. И что ей не придётся лечиться от подхваченной заразы, полученных разрывов, внутренних кровотечений, будущего бесплодия или наоборот ранней беременности и прочих ни для кого не желанных последствий.       Лю Цингэ заткнулся. — Почему ты ничего мне сразу не сказал? Почему не сказал, что учил Минъянь… как выжить при нападении? — спросил он, услышав ожидаемое после вырвавшейся претензии: — Я не был уверен в твоей реакции, — так и сказал ему потирающий недолеченное плечо Шэнь Цзю. Подбрасывая на ладони ставшие на время бесполезными серьги-артефакты, из которых исцеление вывихнутого сустава высосало последнюю ян-ци, он уже незаслуженно добавил: — Если бы шимэй Лю правда пострадала, я не знал, кого ты обвинишь, принудившего к близости ублюдка или свою сестру, которую всю жизнь учили молчать и подчиняться.       Не знал? Не знал, не верил, что Лю Цингэ в клочья порвёт того, кто посмеет обидеть его сестру?!       Не желая больше разговаривать с ошарашенным Лю Цингэ, раздражённый Шэнь Цзю выпросил у Му Цинфана сонные благовония, отказался любыми способами обезболивать вывихнутую при спасении дев Сяньшу руку и сказал, что пойдёт спать к себе.       Мысли вернувшегося к сестре Лю Цингэ стали ещё безрадостней и безысходней: если он, ненавидя собственное лицо, уже в отроческие годы мог если не попытаться изуродовать себя, то выбить зубы развратникам, а то и кастрировать всех, кто пытался опрокинуть его на живот и раздвинуть ноги, Минъянь была даже не по-женски, а подлинно по-детски беззащитна перед мужской силой и насилием. В её годы Ся Фэй и А-Ци размышляли по-взрослому, добились положения и славы, силы, были на пороге обретения бессмертия, а что Минъянь?       Она дитя.       Сейчас им повезло — Ци Пань успел предотвратить самое худшее, но что потом? — Гэгэ, — несмело обратилась почувствовавшая смену его настроения после возвращения Минъянь с вопросом, которого сейчас он от неё никак не ожидал: — Раз я не лишилась чести, я смогу выйти замуж? — Конечно, — уверенно произнёс севший на стул возле неё Лю Цингэ и добавил: — Если захочешь, обязательно выйдешь. — А если меня захотят выйти замуж? — спросила Минъянь, коверкая слова, за что и получила: — Выдать. — Я знаю что «выдать», — заныла Минъянь, — но выдать меня замуж можешь ты, ну или Учитель, или шисюн Шэнь, но если меня захотят взять в жёны? — Тогда он должен спросить об этом тебя и меня, — твёрдо произнёс Лю Цингэ. — А если не спросит? Захочет и возьмёт, — задала Минъянь какой-то странный и нехороший вопрос, который Лю Цингэ совершенно не понравился, и он, приблизившись к сестрёнке глаза в глаза, так что их ресницы соприкасались и заставляли их обоих моргать, ответил: — Тогда я откушу ему нос. — Нос? — округлились глаза Минъянь, позволяя разглядеть её незапятнанную душу. — Это как? — Это вот так, — грозно произнёс Лю Цингэ и!..       Жвакнул сестру за нос!       Минъянь взвизгнула! Расхохоталась! — Прекрати! — прогундосила она и принялась выкручиваться, елозя у него на коленях. — Ну ты чего! — возмущалась Минъянь, пока Лю Цингэ настойчиво и безболезненно грыз её нос. — Отпусти! Пусти! Пусти же!..       Лю Цингэ развёл колени!       И тотчас же их крепко сдавил. Угодившая прямиком между ними и оказавшаяся зажатой в позе «книжки» Минъянь заскользила вниз к полу, задыхалась от смеха и сквозь его приступы просила: — Упаду сейчас! — неловко цеплялась она руками за его рукава и плечи.       Глядя на Минъянь, на её раскрасневшееся от смеха и натуги лицо без тени печали, боли и страха, Лю Цингэ с трудом мог признать тот факт, что уже через пару месяцев она достигнет брачного возраста. Это не укладывалось в голове. Минъянь была слишком неопытна и ведома. Замуж? Ну нет. — Хватайся за шею, — омрачнело сказал Лю Цингэ и склонился, чтобы притихшей сестре было удобней сцепить руки у него на затылке, после чего аккуратно поднял её и, держась за ещё совершенно не оформившуюся талию, сам встал с места.       Он не то что нос откусит — он глаза выколет тому, кто засмотрится на его сестру до срока, язык вырвет тому, кто попытается её опутать сладкими речами. Он отрежет все выступающие части тела, включая конечности, тому, кто тронет её, не спросясь. Он разорвёт в клочья душу нечестивца, который действительно принудит Минъянь к близости, — а её ошмётки принесёт Шэнь Цзю, чтобы тот больше никогда не сомневался в нём.       Крепко-прекрепко прижав единственного родного человека к себе, глубоко вдохнувший Лю Цингэ начал неспешно раскачиваться из стороны в сторону, касался растрепавшейся макушки губами. Приговаривал: — Я всё сделаю для твоего счастья, Минъянь. Чтобы тебе жилось тихо, спокойно. Чтобы ты улыбалась. В безопасности была, — посмотрел он в глаза поднявшей лицо сестры. — И случись что, я приду за тобой, где бы ты ни оказалась, я вернусь с того света, если оставлю тебя беззащитной. — Я знаю, — с теплом пробормотала уткнувшаяся ему в грудь Минъянь, так же крепко обнимая в ответ. — Ты всегда возвращаешься.

***

      Сидя на крыльце главного храма в монастыре Чжаохуа, Ван Илян смотрел на голубое небо. Твёрдые шаги при шаркающей походке было невозможно не узнать. И не вспомнить уже, тысячу лет назад великий мастер Учэнь ходил так же тяжело или тогда на его спине лежал меньший груз? — Ты пришёл сюда с мыслями о тяготящих тебя грехах, так зачем задумываешься о моей ноше? — задали ему спокойный вопрос. Посмотревший на древнего монаха Ван Илян произнёс: — Но мне правда интересно.       Совершенно неожиданно великий мастер Учэнь тепло улыбнулся. Искренне. Добродушно. Кряхтя и опираясь о посох, он тяжело опустился рядышком на разрушающиеся каменные ступени и протяжно выдохнул. — Ты всегда был любознательным, Илян-эр. — Скорее любопытным, — усмехнулся он, но великий мастер Учэнь покачал головой. — У тебя пытливый ум. Он подарил нашему миру множество чудесных вещей и не меньше горя, — но прежде, чем Ван Илян успел даже скривить губы, добавил: — Так и должно быть. Это правильно. — Тогда почему вы пожелали мне смерти? — прямо спросил Ван Илян. Посмотрел испытующе в выцветшие от времени спокойные глаза.       Великий мастер Учэнь не начал юлить. Уходить от ответа. Он сказал как есть: — Я никому и никогда не желал смерти. Однако ты всерьёз вмешался в ход мироздания, и продолжение твоего нынешнего перерождения стало опасно. — Среди живых много грешников, — поджал Ван Илян губы. — То, что я с годами стал сильнее прочих, не должно было стать поводом к… — Ты и твои близкие точно такие же грешники, как и ваши враги, — перебил его великий мастер Учэнь и тем заставил замолкнуть. — Твой воспитанник. Твой наследник. Твоя жена. Твой глава. Твои ученики и друзья. Все вы убили десятки невинных людей, предавали, покорялись похоти или прелюбодейству, воровству, гордыне, лжи… — покачал он головой.       Ван Илян, у которого внутри всё вскипело от этих слов, поднялся с места. — Не желаешь признавать? — не оборвались слова великого мастера. — Или не желаешь знать? — Мне прекрасно известно, что каждый из нас не раз совершал ошибки, но приравнивать их с грехами прогнившего старика, полного одной только похоти к детям и… — Твой собственный воспитанник полон похоти к ребёнку, — прозвучало как гром среди ясного неба.       Ван Илян, вытаращив глаза, медленно повернулся к монаху.       Что? — Что вы сказали?       Это… это просто смешно! Смехотворно! — Твой любимый воспитанник, а не Лао Гунчжу, по твоему приказу и из собственного желания убил не один десяток простых людей, детей и тех, кто был с ним не согласен или узнал о нём то, что не должен был, — продолжил великий мастер Учэнь, сверляще глядя ему в глаза и заставляя пятиться. — Твой воспитанник, которого ты вынянчил, вырастил, выпестовал, словно собственного сына, презирает родного отца, как земляного червя, даже не думая помочь ему. Он лжец и гордец. И, как я уже сказал, он вожделеет девочку, у которой ещё даже нет лунных кровей. Ты уверен, что желаешь знать об иных его грехах?       Едва ли…       Нет.       У Ван Иляна чуть колени не подгибались. Он мог поверить в греховность Шэнь Цзю. Сяо Лэ. Главы школы. Легко. О себе он вообще молчал — но Пань-эр? Его Пань-эр? Его!.. — Не желаешь, не верь, — понял его великий мастер Учэнь. — Не готов к правде, не спрашивай о ней. — Я спрошу, — угрюмо прошептал Ван Илян. — У него.       Убийства?.. В них легко можно было поверить. Он знал о них. О многих.       Гордыня? Пань-эру было с чего гордиться собой. Возгордиться.       Ложь? Она свойственна всем, и даже ложь по отношению к себе со стороны Пань-эра Ван Илян мог понять и простить.       Презрение к отцу? Ван Илян осознавал причину, пусть и не одобрял. Вмешиваться не собирался.       Но похоть? Вожделение к ребёнку? Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ци Пань не переносил охотников за яшмой и нежным ароматом. Те, причинившие его матери больше всего в жизни горя, были всё равно что его кровными врагами, а тех из них, кто смотрел в сторону учениц Сяньшу, Ци Пань был готов линчевать собственными руками и линчевал. Любителей детских бутонов он презирал. Насильника своей юной сестры упросил у Ван Иляна пытать своими же руками, но самому возжелать… нет.       Нет. Да ни за что на свете! — Возвращайся на хребет Тяньгун и проследи за взглядом того, кого ты с подлинно отеческой любовью и полной самоотдачей воспитал, — дал понять великий мастер Учэнь и, покачиваясь, с трудом поднялся на ноги. Ван Илян подал ему посох. Руки его дрожали, как у старика. — Ты сразу поймёшь, о ком я веду речь, ведь с того самого дня, как Ци Пань узрел её, он больше ничего в этом мире видеть не способен. Она заслонила собой свет и луны, и солнца для него.       Не веря сказанному, он развернулся и направился прочь. Даже если… Даже если!.. Как так? Почему? — Потому что от свободы до своеволия — один шаг, ведущий в пропасть, — услышал он сказанное в спину.       Повернулся.       Глядя ему в глаза, великий мастер Учэнь произнёс: — Напомни об этом Ци Паню.       Прекрасно знающий подлинный смысл этих слов Ван Илян едва не бегом покинул монастырь Чжаохуа и спешно вернулся к себе на пик.       Однако нашёлся Пань-эр вовсе не там, а на Цяньцао. Там, стоя в беседке, он издали смотрел на залитую бледным осенним солнцем полянку, где в невинной игре старались забыться спасённые ученицы Сяньшу. Ломко звенел девичий смех. В один момент умыв лицо ладонями, но не отняв их от носа, Пань-эр продолжил следить за играющими детьми.       Проследив за его взглядом, Ван Илян не сразу понял, о ком говорил великий мастер Учэнь, но, когда одна из девочек, отличная от своих светлоликих подружек, словно нефрит от жемчужинок, отбежала и устремлённый в её сторону жадный взор стал очевиден, сомнений не возникло.       Незаметно поднявшись в беседку и встав за чужой спиной, Ван Илян многозначительно и с прохладцей произнёс: — А я вас повсюду ищу, старейшина Ци.       Напрягшаяся шея Ци Паня враз покрылась гусиной кожей.       Ещё бы — чует, стервец, чем пахнет. Ван Илян редко звал своего воспитанника полным именем, но по титулу обращался к нему и вовсе лишь на официальных мероприятиях высочайшего уровня. Тотчас обернувшись, не понимающий, что стряслось, Ци Пань начал было: — Дядя, что случилось? — Разве этот лорд разрешил перебить себя? — спросил он, и Ци Пань прикусил язык. Подойдя ближе к перилам, Ван Илян задал новый вопрос: — Сколько тебе лет? Напомни. — Сто шестнадцать. — Уверен? — Д-да, — уже не так уверенно подтвердил Ци Пань, не зная, чего ждать. — Тогда скажи, — повернулся Ван Илян лицом к уже давным-давно взрослому по годам мужчине, — почему этот лорд обязан выслушивать нотации по поводу твоего недостаточного воспитания, словно тебе на сто лет меньше? Да что там на сто? На все сто десять!       Ци Пань начал спасать себя с простейшего: — Этот ничтожный виноват. — И в чём же ты виноват? — В чём?.. — робко поднял Пань-эр глаза, в которых читалось страстное желание понять, что же именно ему хотят вменить и как бы не признаться в большем. Ну да, конечно!       Ван Илян помогать не собирался, но намёк всё же дал, чтобы случайно не узнать чего-то совсем уж лишнего и внезапного: — Спасая свою шимэй Лю, где ты совершил промах? Перешёл черту? Или думал, я не узнаю? — Я был уверен, что всё делаю как всегда и не ошибусь в заклятии, — неловко начал Ци Пань признаваться явно не в том, в чём следовало: — Я не хотел, стирая шимэй Лю память, повредить её рассудок и душу.       У Ван Иляна от услышанного откровения застучало в виске. — Ты стёр Лю Минъянь память? — едва совладая с голосом, чтобы не заорать, просипел он, и запнувшийся на полуслове Ци Пань понял, что выстрелил себе в ногу. — Ты спятил? — Я уверен был, что уже наловчился с этим заклятьем! Кто виноват, что в итоге пришлось звать целителей?!       Целителей? Это известно посторонним?! — Ци Пань! — рявкнул Ван Илян. — Сколько раз я тебе говорил, что об этом шакальем заклятье никто узнать не должен?! — проорал он.       Всплеснул руками, а хотелось схватиться за голову! — Вмешательство в чужие души карается лишением бессмертия и рабством, а то и Небесной карой! — никак не мог уняться он. — Я велел тебе без приказа не прибегать к нему! — Но свидетелей появиться не должно было! — оправдывался Ци Пань. — Мы с шимэй Лю были одни! Никто бы и не заметил, что случилось, если бы я не перенервничал и не переборщил с потоком ци! — Да неужели? — всплеснул-таки руками Ван Илян, на что ему заявили: — Ну никто ж не заметил, что я лишил памяти Шэнь Цинцю! И Небесная кара на меня не обрушилась!       Не способный больше держать себя в руках Ван Илян схватил зашипевшего воспитанника за ухо и, вздёргивая, как сопливого мальчишку, тихо напомнил: — Я сам велел избавить Шэнь Цинцю от воспоминания о том, что ты убил его дочь, — ткнув хмурому Ци Паню этим фактом в лицо, напомнил немаловажное: — И после твоего треклятого заклятья, о котором чудом никто до сих пор не прознал, он заявился ко мне полуживым, а затем свалился с искажением ци и сердечным приступом. И то, что никто не связал его состояние с вмешательством извне, вовсе не говорит об уровне твоего мастерства, — процедил он.       Ци Паню оставалось только угрюмо молчать. Ван Илян отпустил покрасневшее ухо. Лишь услышав детский смех и возвратившись в русло правильных мыслей, он повернулся лицом к не обращающим на них внимания девочкам. — Это всё, конечно, отвратительно, — пространно начал он, чтобы успокоиться, и перешёл к главному лишь в конце: — Но я не об этом тебя спрашивал.       Ци Пань, которого настигло осознание того, что он не просто наговорил лишнего, но ещё и напомнил о ненужном, мученически выдохнул и отвёл глаза. Вот только те, зацепившись за детский бег, вновь прикипели к одной-единственной фигурке. Взгляд его вновь потерял разумение. Словно позабыв, что не один, позабыв обо всём на свете, Ци Пань завороженно сделал шаг в сторону. Никогда прежде не видевший его в подобном состоянии омрачения рассудка, Ван Илян обратился к нему в спину со строгими словами: — И на кого же устремлён твой взор, полный тоски и огня? Не на спасённую ли тобой Лю Минъянь?       Пань-эр вздрогнул — нет! Содрогнулся всем телом, оцепенев побелевшим вмиг лицом. — Именно твоё изменившееся с недавних пор отношение к деве Лю я изначально хотел обсудить, — прямо сказал он и вновь встал рядом с Пань-эром.       Тот следил за ним, как за зверем, и больше даже шевельнуться не смел, не то что спорить и дерзить. Удивительно. — Знаешь, наша с сяо Лэ разница в возрасте никогда не была в моих глазах поводом для гордости, — признался Ван Илян, наблюдая за детской забавой. — Однако, когда я впервые встретил её, сяо Лэ было шестнадцать — девушка брачного возраста. Когда я возжелал обладать ею как женщиной, сяо Лэ было тридцать, и пусть облик её был юнее, по уму она являлась взрослой. — Дядя, я… Я объясню… — залепетал Ци Пань, не зная, куда деть покрасневшие глаза, как не делал уже много десятилетий, взгляд его забегал по полу. Щёки предательски и нездорово пунцовели. Казалось, он больше не разбирал обращённых к нему слов.       Видя жалкий вид всегда сохраняющего самоконтроль и присутствие духа Ци Паня, Ван Илян лишь посуровел. — Я мог бы понять твой выбор с точки зрения выгоды, — отметил он нейтральным тоном. — Молодая госпожа Лю, рождённая в главной ветви столь достославного рода, — это великолепная партия. Превосходная во всех отношениях. — Дядя! — Политически и экономически выгодная, — проигнорировал Ван Илян возмущение в чужом охрипшем голосе. — Также ты укрепишь отношения с Лю Цингэ и с Шэнь Цинцю. — Тот меня с горы кубарем спустит, если узнает, что я испытываю к ребёнку! — и прикусил язык.       Ван Илян опёрся локтями о поручень. — Вот и у меня появился вопрос. Какого демона ты испытываешь чувства, отличные от братской нежности, по отношению к девочке её лет?! — рявкнул он! Ци Пань попятился. — Если бы ты влюбился в неё хотя бы через три-четыре года, я и слова не сказал бы. Испытывай ты через пять лет влечение или даже стремление обладать ей, я бы закрыл глаза! — вскинул Ван Илян руку. — Но ты и сегодня испытываешь к этому ребёнку иные чувства, я прав? — Ты не видел её, дядя… — зажмурившись и чеканя слова, выцедил Ци Пань, но Ван Илян не желал даже слушать: — Плевал я на то, как она выглядит. Я знаю год её рождения и её характер — мне этого достаточно! — А мне нет! — заорал взвившийся Ци Пань.       Кажется, сам от себя такого не ожидая, жадно глотая воздух ртом, он хотел было что-то ещё добавить, но лишь впустую разевал рот и кривился, а в итоге схватился за волосы и взвыл! Взвыл! — Да! — раскинул он руки, сгорбился, всем телом подаваясь вперёд. — Да. Да. Да, я знаю, сколько ей лет. Знаю! — забил он себя рукой в грудь. — И мне от этого не легче, уж поверь!       Смежив веки, он накрыл глаза ладонями и, надавив, отвернулся. — Я чувствую себя ублюдком. Конченной мразью, — выдавливал он из себя, прислонился спиной к столбу беседки. — Моральным уродом и извращенцем. Ничем не хуже всех этих мразей из Цветочного дворца и им подобных.       С этими словами он съехал на пол. Поднял взор — и Ван Илян поразился. Никогда он не видел в глазах Пань-эра такой бури чувств. Никогда не видел его в состоянии близящегося помешательства. Подлинного умопомрачения.       Ци Пань зашептал тихо и невменяемо: — Она проклята, дядя. Проклята и меня прокляла. — Брось твердить глупости. Все подобные оправдания оставь Лао Гунчжу, — непререкаемым тоном велел Ван Илян, который, прежде слыша подобные слухи о своей ученице, проверил их и ничего в девочке не нашёл, но Пань-эр его словно не слышал: — Ты даже представить себе не можешь, какова она… Её облик нельзя описать. Подобное невозможно вообразить. Ни одна кисть не способна изобразить её ни в живописи, ни в стихах.       Искривив губы, он повернул голову, чтобы сквозь балясины устремить тоскливый взор на предмет своего нежеланного и больного вожделения: — Говорят, контур и детали всегда волнуют больше, чем целое. Человеку утончённому достаточно увидеть краешек красоты, и его разум дорисует остальное. Краешек красоты Лю Минъянь может увидеть каждый, он волнует и восторгает, однако цельный образ сводит с ума. — Раз так, почему ты всё ещё не познал её? — склонился Ван Илян к самому уху воспитанника.       Ци Пань посмотрел на него как на безумца. Взгляд его отразил и ужас, и отвращение. — Она же дитя! Она — дитя и телом, и умом! — Я рад, что ты способен отдавать отчёт в этом.       Удостоверившись в остатках благоразумия Ци Паня и подойдя к перилам беседки, чтобы поглядеть на Лю Минъянь так и эдак, всё пытаясь рассмотреть лицо, скрытое за полупрозрачной вуалью, спускающейся с соломенных полов шляпки-доули до самых плеч, Ван Илян с нарочитой небрежностью отметил: — Неужели она настолько красива? — Красивее Лэ-эр, — раздался шёпот. — Ну тут ты явно преувеличиваешь, — безапелляционно парировал Ван Илян. — Отнюдь. Ты не знаешь, какова она! — воскликнул несчастный, глядя больным взглядом. — Минъянь — фея, поселившаяся на пике Цинцзин. Да, феи, обитающие в Лунном дворце, потеряли одну подружку! — горько рассмеялся Пань-эр, а губы его дрожали. — Когда я прибыл в Хотан, там царили лишь мёртвые пески, но, когда дева Лю родилась в Янчжоу, в Хотан пришла весна. Она словно непорочный небесный дух, спустившийся на бренную землю. Она несравненна.       С горечью глядя в сторону невинно резвящейся Лю Минъянь, Пань-эр тихо с тоской спросил: — Это ведь ненормально так думать? — Ну-у-у, — не смог дать чёткого ответа Ван Илян. — Я тебя понимаю, — озвучил он самое нейтральное из того, что мог.       Кривить душой не хотелось, да и толку корить Пань-эра он теперь не видел. Тот походил на одержимого, а потому лучше было не дать случиться непоправимому и задуматься о том, что делать дальше. Пока ситуацию можно контролировать, она не принесёт проблем.       Вновь взглянув на свою ученицу, Ван Илян спокойней спросил: — Напомни её восемь знаков судьбы. — Минъянь родилась на пятый день цветения абрикосов в год Великого Счастья, в час, когда нефритовый заяц готовил на Луне снадобье бессмертия, — без запинки прозвучал ответ.       Припомнив знаки судьбы Ци Паня, а затем нужный раздел Книги перемен и погадав на супружескую совместимость этих двоих, Ван Илян не без удовольствия отметил: — Пусть и не идеально, но ваши знаки совместимы. — Знаки? — словно не понял смысла его слов Пань-эр. — Ты о чём, дядя? — Никто не мешает тебе планировать своё будущее, — произнёс Ван Илян вслух. — Я ведь сказал, брак с молодой госпожой Лю — прекрасный выбор во всех отношениях. Можешь начать с того, чтобы поговорить с Лю Цингэ о помолвке. — Помолвке? — Именно.       В конце концов, если счастье само витает рядом, зачем от него отмахиваться, как от слепня у водоёма? — Я создам условия, благодаря которым Лю Минъянь будет освобождена от бытовых работ и сможет больше времени посвятить учёбе, себе и тебе. — Но, дяд!.. — подорвался с места Пань-эр. — А с наступающего учебного года ты будешь раз в седмицу вести у неё теорию литературы. Что? — не понял Ван Илян значения устремлённого на себя взгляда. — У Лю Минъянь превосходные для её возраста сочинения. Кроме того, младшие наставники и Шэнь Цинцю неоднократно упоминали о её тяге к писательству. — Я не буду ничего препод!.. — Пань-эр, — оборвал его уже всё спланировавший Ван Илян. — Я надеюсь, это не уйдёт дальше нас двоих, но, воистину, вырастить себе хорошую жену — это шанс, который выпадает далеко не каждому. Однако же и отдавать Лю Минъянь тебе на поруки чревато — обречь её на участь прекрасной игрушки в твоих руках я не желаю. Заиграешься и сломаешь до срока. — Дядя.       Ничего нового за сегодня. — Поблагодаришь лет через десять, — завершил он разговор. — Десять?! — Не так уж и долго ждать, — оскорбился Ван Илян, не сумев промолчать: — я, вон, вообще век ждал, и ничего, дождался, — вот только в ответ он вместо благодарности получил: — Не так долго ждать, да какая разница, сколько ждать?!.. — практически сорвался на шипение Пань-эр. — Я с ума раньше сойду! — Значит, вернёшься в Хотан, — оборвал все эти пустые угрозы Ван Илян, который окончательно уверился в правильности своего решения. — В конце концов, ты не животное. И не настолько обезумел, чтобы бросаться на ребёнка средь бела дня или уподобляться всякой погани из Цветочного дворца. — Да не наброшусь я на неё, но десять лет!.. — Если в штанах жать начнёт, спросишь у мамы, что делать, — заставил он Пань-эра побледнеть. — Она подскажет тысячу и один способ, как отбить желание, особенно к столь юным созданиям. Или с Лю Цингэ посоветуйся, он, насколько мне известно, всё ещё девственник.       Что было попросту невообразимо! Сдержанность, достойная монаха.       Ци Пань всё это время молча разевал рот, будучи не в силах ничего из себя выдавить. Смежил веки. Брови его мученически сошлись у переносицы, и, переборов себя, он сел спиной к Лю Минъянь, которая рванула навстречу пришедшему брату. Видя отчаяние во взгляде воспитанника, Ван Илян невольно смягчился: — Ты вместо того, чтобы о подобных глупостях думать, поразмысли, как уладить вопрос с Лю Цингэ и привлечь внимание девы Лю. А пока хорошенько следи за её обучением, чтобы не было послаблений или слишком тяжёлой нагрузки.       К тому же за десять лет неразумная и больная страсть должна была утихнуть, а то и вовсе сойти на нет. Ведь Лю Минъянь правда была ещё ребёнком и легко могла вырасти кичливой, ленивой, вульгарной, грубой, лицемерной, безнравственной или попросту несносно глупой особой, несмотря ни на какое обучение.       Но что-то подсказывало Ван Иляну — Ци Пань вытащил счастливую карту.       Понимая, что в очередной раз безбожно потакает своему воспитаннику, давно позабывшему слово «нет», он, памятуя слова великого мастера Учэня, положил руку напротив среднего даньтяня Пань-эра и изрёк Слова запрета: — Однако если ты до истечения десятилетнего срока коснёшься её тела или одежд хотя бы пальцем, хоть невзначай, хоть проходя мимо, хоть передавая кисть для письма, если позволишь себе вольные речи или непристойные намёки в её присутствии, неподобающий взгляд или жест, если принудишь или даже подтолкнёшь её к близости речами ли, зельями или заклинаниям, ты в тот же день лишишься возможности подходить к Лю Минъянь ближе пяти шагов не на какой-то срок, а навсегда, — вслед за вспышкой жёстко дал он понять, что наложенное заклинание ослушания не потерпит. — Я понял, — соскользнуло с онемевших губ Ци Паня. — Я не допущу ошибки.