Беззвучный режим

— …шиди Лю… Шиди Лю!..       Вздрогнув, заснувший прямо у койки Минъянь Лю Цингэ дёрганно обернулся к встряхнувшему его за плечо Му Цинфану. Вокруг царила темнота. — Иди отдыхать, — тихо произнёс целитель. — Если хочешь позаботиться о сестре, лучше проведи с ней время завтра днём. — Я погружусь в медитацию, — кивнул Лю Цингэ, моргая заспанными глазами и чувствуя, как от дремоты в неудобном положении затекли плечи и ноги.       Голова была чугунной. Мысли текли вяло, вязко. — Не советовал бы, — уже непререкаемым тоном целителя сказал Му Цинфан и положил руку ему на спину, начиная считывать состояние духовной системы и озвучивая: — Из-за душевных тревог твоя ци неспокойна. Я понимаю твои опасения за сестру, за деву Ци, за своего Учителя и свою шиму, но медитация скорее не поможет, а навредит. Иди-ка лучше спать. Помнишь, где комната Шэнь Цзю? — Да, — ещё не забыл удивившийся Лю Цингэ уютную комнатку, похожую на что-то среднее между складом, библиотекой и мастерской, в которой словно бы по ошибке стояла кровать. — А что? — поднял он удивлённый взгляд. — В ней можно жить, — ответил Му Цинфан. — Если хочешь с самого утра проведать сестру, можешь остаться переночевать там.       Не видя проблемы в том, чтобы действительно остаться переночевать в поместье Акации, с учётом тягостной атмосферы в доме Дикой сливы после всего случившегося между Учителем и шиму, Лю Цингэ согласился. Шэнь Цзю всё равно ушёл спать к себе, вытребовав у Му Цинфана убойную дозу снотворного. Глядя под ноги с этими мыслями, наполовину спящий Лю Цингэ вскоре доплёлся до нужной комнаты. Вдали жилого коридора жёлтое пламя свечи скрылось за дверью — Му Цинфан ушёл к себе, завершив обход.       Комната Шэнь Цзю изменилась — Лю Цингэ блуждал сонливым взглядом по голым тёмным стенам, прежде покрытым диковинными рисунками, по пустым углам и полу, когда-то заставленным и заваленным всем подряд. Из мебели в комнате осталась только большая кровать под окном. Короткие муслиновые шторы не шевелились; было душно.       Стягивая с себя цзянсу и зевая, Лю Цингэ уселся на краю постели, чтобы стащить с ног сапоги. Глаза слипались. Всё произошедшее, это жуткое нападение на пик Сяньшу, находка девушек и их состояние — всё это теперь казалось дурным сном. Абсурдом. Жутью. Стянув с себя всё, кроме нижних штанов и рубашки, и заплетя волосы в свободную косу, он устало вытянулся привычным столбиком на постели и сразу же погрузился в сон.       Пробуждение наступило от того, что стало тяжело дышать. И дуло в плечо.       С трудом разлепив горящие от недосыпа глаза и скосив их, подавляющий зевки Лю Цингэ обомлел — прямо поперёк его груди собственнически лежала чужая рука, а уткнувшийся носом в его плечо Шэнь Цзю сопел настолько умиротворённо и уютно, что Лю Цингэ как вытаращился на него, так и не сумел вернуть выкатившиеся от шока глаза на место. Чего-о-о?!..       Му Цинфан!!! Старый ты!.. старый!.. Сводник! Вот!       Спокойствие, только спокойсв…       В душе взорвалась петарда!       Лю Цингэ рухнул головой на подушку! Благо не каменную.       Сердце колотилось настолько громко, что, казалось, разбудит даже глухого. Попытка угомонить его бешеный ритм не увенчалась успехом, а когда завозивший о его плечо лицом Шэнь Цзю то ли замурчал, то ли застонал во сне, Лю Цингэ выкатился из постели с таким грохотом!       Упав на пол и глотая пыль, он боялся подняться и встретиться взглядом с разбуженным, завозившимся на постели человеком и лишь сейчас заметил на полу до боли знакомую курительницу, из которой поднимались тонкие струйки благовонного и навевающего глубокий сон дыма. Рядом лежали снятые серьги-артефакты. И, возможно…       Собрав всё мужество в кулак, Лю Цингэ медленно высунул нос из-под кровати.       Шэнь Цзю спал. Уткнулся носом в матрас и мирно сопел.       Шум никак не помешал его сну. Совершенно. Наоборот, сейчас его лицо казалось удивительно умиротворённым: разгладилась извечная складка между бровей, поджатые губы приоткрылись, сделав выражение лица мягче и доверчивей. Невинней. Чарующей…       Положив голову на кровать, оставшийся сидеть на полу Лю Цингэ задумчиво и мечтательно смотрел — казалось, его взгляду предстал нечаянно задремавший на земле небожитель.       Он и во сне необычаен.       Вот только глаза слипались. Голова клонилась к груди. В медицинском покое поместья не оставалось ни одной свободной койки, он знал это, а выползать на улицу, чтобы лететь по холоду в темени досыпать на Байчжань та-а-ак не хотелось!..       Теперь уже тоскливо глядя на кровать, на которой перевернувшийся на другой бок Шэнь Цзю словно нарочно освободил тёплое место, Лю Цингэ аккуратненько улёгся обратно — главное было с утра пораньше тихонько уйти и всё. Никто ничего не заметит. С этими вяло текущими мыслями устроившись поудобней, он постарался уснуть. Не вышло — постоянно ворочаясь во сне, Шэнь Цзю полз то ли на него, то ли на край кровати с завидной упёртостью, а желающий наконец просто выспаться Лю Цингэ, которому было, конечно, приятно, сонливо отпихивал его и думал: там ещё целая кровать, давай, перекатывайся сам!       Лёжа на прилипушках в положении, где одна рука свисала с матраса, а нога грозила вот-вот повторить её судьбу, потерявший надежду спокойно доспать Лю Цингэ в отчаянии взглянул на оставшуюся у окна часть постели. Да там отряд размесить можно! Что тебя не устраивает?!       Аккуратненько выползя из-под одеяла и оставив свернувшегося креветкой Шэнь Цзю властвовать на отвоёванной им половине, Лю Цингэ покорно обошёл кровать в обнимку с подушкой и, недолго подумав — вернее вообще не задумываясь, — устроился у стенки под окном.       Теперь между ними могло спокойно спать ещё двое.       Могло.       Но Шэнь Цзю в кровати занимал место за четверых.       В очередной раз проснувшись под приятной тяжестью живого одеяла уже куда более отдохнувшим, Лю Цингэ, к своему стыду, ощутил вместо желания снова уснуть кое-какое иное. Куда более… приземлённое. Однако, не желая искушать судьбу и снова получить курительницей в лоб, он попытался тихо выползти из-под запутавшегося между хитросплетениями их конечностей одеяла — попытка не увенчалась успехом, а лишь привела к тому, что Шэнь Цзю вновь заворочался, прижимаясь теснее и внаглую забрасывая на него ноги. Глубоко-глубоко втянувший воздух носом Лю Цингэ медленно выдохнул. Что ж. Видимо, такова его судьба — спать под тяжестью любимого человека. В конце концов, это звучало даже неплохо, хорошо даже!       Так Лю Цингэ и встретил утро — нежно-розовый рассвет струился в окна, ветерок чуть колыхал занавеси, Шэнь Цзю тихо дышал ему в шею, перекинув руку через грудь, пока сам Лю Цингэ придерживал его за плечо.       Сам момент чужого пробуждения Лю Цингэ не уловил, но в один момент Шэнь Цзю заворочался и, скатившись в сторону, завозил узкими ступнями по матрасу. Сел на кровати, ничего вокруг себя не замечая и подогнув под себя одну ногу, так что оставшаяся вытянутой оказалась вдобавок и голой. Не оборачиваясь, он вслепую нащупал за собой одеяло и набросил то на ссутулившиеся плечи. Звякнули серьги в ушах. — М-м-м! Как хорошо-то!.. — потянулся Шэнь Цзю всем телом до довольного писка. — Всегда бы так высыпаться, — выдохнул он и рухнул спиной назад!       Тощая тушка возлюбленного выбила из крякнувшего Лю Цингэ весь дух, так что он сумел лишь натужно закашляться, в то время как тело над ним ощутимо задеревенело. Какое-то время они лежали неподвижно, а затем, уперев ему острый локоть в грудину, а коленку прямиком в пах, Шэнь Цзю перевернулся.       Они оказались лицом к лицу.       Глядя Шэнь Цзю в глаза с такого близкого расстояния, что удавалось рассмотреть каждую из его чуть выцветших от солнца ресниц, чувствующий носом кончик чужого носа Лю Цингэ решил начать с самого очевидного: — Доброе утро.       Ничего не ответивший Шэнь Цзю начал медленно пятиться под одеяло.       Когда его оцепеневшее от шока лицо уже почти скрылось в тени, он на миг замер и наоборот двинулся вперёд — со стороны очень походило на вспугнутую улитку.       Стараясь не дать ему снова спрятаться в своей ракушке, подтянувшийся на руках и пятернёй зачесавший волосы назад Лю Цингэ в ответ на раздавшееся: — Ты что тут делаешь? — с волнением произнёс: — Ну, мы оба вчера устали… — а зачем он себя-то упомянул? — Тебе хватило времени отдохнуть? После всего?       Понимания во взгляде ошалелых спросонья зелёных глаз не прибавилось. Убрав пару прядок густых волос за уши, так что волосины перепутались с серьгами, Шэнь Цзю аккуратно и опасливо уточнил: — А на чём мы вчера остановились? — На том, что продолжим с утра, — с трудом припомнил Лю Цингэ, чем закончился вчерашний их последний разговор, больше уповая на удачу.       Юркнувший под одеяло Шэнь Цзю завошкался и вскоре выполз с другой стороны. Сел в изножье кровати и резко поправил сползший ворот одежд на плече, сипло спрашивая: — А что мы уже успели сделать?.. — с опасливой недоверчивостью и въедливостью уточнил он, когда от распахнувшейся настежь двери раздалось преувеличенно бодрое: — Вы зря боялись, старейшина Му! Всё случилось само собой.       Лю Цингэ резко повернул хрустнувшую шею — переступив порог спальни, появившийся из ниоткуда лорд Ван обвёл их взглядом, приценился и, явно разочаровавшись увиденным, обратился с укором: — Шичжи Лю, то, что ты затащил предмет своих неустанных дум в постель, это, конечно, замечательно, но! Ты не сделал самое главное.       Оставшийся стоять у дверей Му Цинфан с сомнением пробормотал: — Лорд Ван, может, они сами как-нибудь разберутся? — Старейшина Му, полагаться на помощь природы — это, конечно, хорошо, это, я бы даже сказал, замечательно, — добавил Ван Илян через плечо и, вновь взглянув на них двоих, подвёл итог: — Но конкретно сейчас природа им не подскажет, что делать. Потому что это вообще против природы. Наш долг — помочь им.       Шэнь Цинцю, с каждым новым перлом отползающий всё ближе к изножью кровати, бросил затравленный взгляд на распахнутое окно, но подошедший Ван Илян ненавязчиво упёрся коленом о прогнувшийся матрас и самым естественным жестом захлопнул створки, чем лишил несчастного пути к отступлению.       В итоге подтянувший к себе одеяло Шэнь Цинцю, окружённый и загнанный в угол, завернулся в него, как в кокон, ясно намекая, что снимут то лишь вместе с его кожей.       Поймав его яростный взгляд, вставший на ноги Ван Илян невинно спросил: — Ты чего так нервничаешь? Был ведь уже опыт.       По потемневшим зелёным глазам стало видно, что старший адепт Цинцзин жаждет сказать многое, очень многое, но Лю Цингэ успел открыть рот первым, чтобы понять хотя бы: — Вы о чём?       Ван Илян, удивившийся тому, что у кого-то возник подобный вопрос, пояснил: — Как о чём? О том, чтобы ты научился передавать свою ци Шэнь Цзю. Ты на него посмотри, он же, того и гляди, снова с постели встать не сможет, — окинул Ван Илян взглядом хмурое и осунувшееся лицо наследника. — Передача ци — сугубо искусственный продукт, который природой не предусмотрен, поэтому существует масса тонкостей!..       В лицо лорда Цинцзин с размаху ударила подушка.       Бросивший её Шэнь Цинцю стал буквально багровым от злости, но Ван Илян лишь швырнул подушку ему обратно в грудь вместе с риторическим вопросом: — Ты совсем страх потерял? — А вы — совесть? — не остался в долгу старший адепт, но Ван Илян патетично изрёк: — Неблагодарный ребёнок! Я о тебе пекусь, ночей не сплю, ищу заботливые руки, которым твою болезную тушку сплавить смело можно, а ты нос воротишь!       Придерживая пальцами задёргавшееся веко, Шэнь Цинцю просипел: — Издеваетесь. — А где нужная вопросительная интонация? — не преминул попенять ему учитель, на что получил в ответ: — Это было утверждение, а не вопрос.       И, подползя к краю кровати, хотел было встать со словами: — Мне не нужно передавать ци. Я в норме. Плечо мне вправили. Оно прошло. Остальное тоже. — Ты в норме, и плечо прошло, — повторил Ван Илян и предложил: — Хорошо, раз так, сделай пятьдесят отжиманий.       Отжиманий?       Почему чуть что, так сразу отжиматься!       Награждённый вспыхнувшим взглядом наследника Ван Илян издевательски предложил: — Хочешь, можешь даже отжаться только при мне, хочешь, только при Му Цинфане, если тебе так будет морально легче. Сделаешь, и тогда без вопросов — пойдём делать дела и оставим Лю Цингэ стирать руку об одиночество.       От кого-то на днях уже слыша эту фразу, потерявший дар речи Лю Цингэ сам воспылал желанием поотжиматься — хоть при десятке, хоть при сотне свидетелей! Сколько там надо? Пятьдесят раз? Пф! Считайте!       Не разделяя его праведного возмущения, Шэнь Цинцю так и продолжал сидеть на краю кровати со спущенными ногами, сжимая в руках сбившуюся простынь. Ван Илян, не дождавшись никакой реакции кроме этой, тоном победителя изрёк: — А если рука не позволяет и болит, то лёг на живот, ноги под одеяло, нечего мёрзнуть, на улице не лето, на спине только нижние одежды. — Нет. — Что нет? — с мукой протянул Ван Илян, глядя на вновь укутавшегося в одеяло ученика. — Что на этот раз нет? — Спереди, — только и произнёс Шэнь Цинцю, а следом добавил: — Я. Должен. Его. Видеть. — Хорошо, ложись на спину! — воскликнул уже готовый со совсем согласиться Ван Илян. — Лю-шичжи, прости, но твой шисюн не приемлет классику и во всём предпочитает риск. В целом, я с ним согласен, молодость для этого и дана. Согласен? — Да, — ответил Лю Цингэ, слабо представляя, а на что, собственно, он даёт своё согласие.       Из-за спины Ван Иляна раздался бесконечно уставший голос прежде молчащего Му Цинфана: — Как вы себе это представляете? Без опыта сразу спереди. — Вот и узнаем! — оптимистично ответил главный экспериментатор Поднебесной и повернулся к продолжающему сливаться с занавеской Лю Цингэ, которому зверский взгляд Шэнь Цинцю сулил все муки Диюя, с ободряющими словами: — Ну и что ты, не знаешь, что делать? Всё, вот, он лежит, он готов, переходим к основной части.       И, тяжко вздохнув, коснулся пальцами виска, после чего поднял взгляд и обратился к Небесам: — Всему учить надо…       Рывком севший на кровати Шэнь Цинцю, чьё багровое лицо ничего хорошего не предвещало, прошипел: — Я сваливаю. — Лю-шичжи, как можно так долго думать?! Действуй! Бездействие хуже мечтаний!       Му Цинфан, уже давно закрывший глаза не только веками, но и ладонью, безэмоционально произнёс: — Если Лю-шиди ошибётся, мы добьёмся только того, что у шисюна Шэня начнётся кровотечение. — Да не ошибётся он! — отмахнулся Ван Илян. — Там же всё интуитивно понятно. — В первый-то раз не ошибётся? Лорд Ван, боюсь, у Лю-шиди не то что небогатый опыт в подобном вопросе — того опыта вообще нет.       Ван Илян с искренним разочарованием на лице спросил у просто сидящего на краешке постельки Лю Цингэ: — Что, всё настолько плохо? Заблудишься?       Вспоминая упрёки А-Ци относительно его непонятливости, тот неуверенно проблеял: — Да не заблужусь я… Там одна дорога — прямая…       Хотя, если верить взгляду Шэнь Цзю, он даже дверцы не отыщет, если продолжит умничать. — А давайте!.. — А давайте без давайте, — перебил его Му Цинфан.       И тут взвившийся на кровати Шэнь Цинцю со всей дури саданул босой пяткой по книжному шкафу!!! Тот с грохотом рухнул в проход, камнями с полок посыпались книги! Оба бессмертных мастера, жаждущих научить молодое поколение премудростям и оградить их от опасностей, оказались перебиты грохотом.       В опустившейся вслед за тем на комнату тишине раздался вкрадчивый голос: — А давайте мы без вас разберёмся? Вдвоём.       Первым вставший со своего места Му Цинфан ухватил не успевшего опомниться Ван Иляна за широкий рукав и насильно потащил за собой к выходу, шагая прямо по задней стенке книжного шкафа и говоря: — Нам и правда лучше уйти. Оба они уже взрослые, понимают, что делают. У шисюна Шэня вдобавок богатый опыт, он вполне способен самостоятельно научить Лю-шиди всему необходимому, даже с учётом своих индивидуальных особенностей. — Погодите!.. — встрепенулся Лю Цингэ, но Му Цинфан уже захлопнул дверь с той стороны.       Неожиданно оставшись наедине с тяжело дышащим Шэнь Цинцю, внезапно лишившийся поддержки Лю Цингэ услышал: — Что теперь-то стоишь? Продолжим с того места, на котором вчера закончили. — Мы ещё не начали. — А недавно ты говорил обратное. Ты не умеешь удивлять, шиди Лю. Только расстраивать.       Полыхая щеками и ушами, Лю Цингэ безрассудно и отважно сделал громкое заявление: — Спорим, я смогу тебя удивить? Прямо здесь и сейчас. — В постели? — Да!       И завис.       Что он только что ляпнул?..       Что, Небеса, позорище, отмотайте его жизнь назад! Не смотри на него таким взглядом, пожалуйста!!!       В повисшей тишине раздался сухой смешок. — Лю Цингэ, — обратился к нему Шэнь Цинцю, после чего весьма выразительным взглядом из-под ресниц глянул на него, на кровать, на него и снова на кровать. — Если ты сможешь удивить меня в постели… — Мы заключим брак до первого снега! — Вот как…       С этими словами предмет его мечтаний лёг на кровать на бок и, подперев голову, многозначительно и мрачно улыбнулся.       И под шум сломавшейся ветки за окном многозначительно предложил: — Отчего ж нет? Давай. Удиви меня.       Лю Цингэ нефигурально размял плечи. Так, всё, момент настал.       Фух!       Спокойно!       Теперь главное не опозориться.       Не опозориться, не упасть лицом в грязь, сделать всё чётко, быстро и на одном дыхании, это всего лишь двенадцать тысяч отжиманий, он выдержит, он тренировался, он справится — так, подбадривая самого себя, Лю Цингэ подался навстречу ехидно улыбающемуся Шэнь Цзю, который ещё не догадывался, что его ждёт…       И проснулся от толчка.       За окном уже вовсю светило солнце, комната была залита светом, от которого промаргивающийся Лю Цингэ закрылся одной рукой, пока на второй лежал дышащий ему в шею и мирно спящий Шэнь Цзю. От движения воздуха выбившиеся из ночной причёски волоски касались кожи и щекотали её.       Ужас.       Всепоглощающий ужас начал затоплять всё существо Лю Цингэ. Голове стало жарко, ладони взмокли. Спину покрыла испарина.       Это… был сон?       Какого демона?! Какого демона ему снится такая пошлая понесуха, при чём здесь Ван Илян, что за уроки такие, почему он вообще должен повторно переживать пробуждение человека рядом с собой, зачем попёрся спать сюда, почему не ушёл, когда понял, что спит не один, почему не лёг хотя бы на пол в комнате Минъянь, в коридоре, не знаю где ещё — где угодно, но точно не под одно одеяло с Шэнь Цзю!!! Не в угол! Почему он ночью вообще не ушёл спать к себе на Байчжань, боги милосердные, да за что же?! Не-е-ет!!!       Трясясь от ужаса и потрясения, нервно облизывающий губы Лю Цингэ робко и несмело попытался выбраться из-под опеленавшего его руками и ногами тела. Когда стало ясно, что Шэнь Цзю всё равно проснётся и смыться незамеченным не получится, осталось лишь смириться со своей незавидной участью. По вискам потёк пот.       Перед глазами стояли обрывочные картинки из сна. Чёткое воспоминание таяло, но детали всё равно припоминались: почему-то между ними в постели был Ван Илян, Шэнь Цзю что-то говорил про отжимания, они обсуждали повисший в воздухе вопрос с браком, но что Лю Цингэ лучше всего запомнил — так это своё неуёмное желание удивить его в постели.       Чем он собирался Шэнь Цзю удивить?       Просто чем?!       Он не демоница-соблазнительница, чтобы творить подобное!       Изводясь так и эдак, Лю Цингэ умудрился добиться лишь того, что особенно глубокий вдох дал знать о чужом близящемся пробуждении — выцветшие на солнце ресницы затрепетали. Снова.       Затем приоткрылся один глаз. Второй продолжал спать. Взгляд Шэнь Цзю из-под едва приподнявшихся век был сонным. Рассеянным. Почти как во сне.       Воскуренные сонные травы делали своё дело и никак не позволяли Шэнь Цзю окончательно прийти в себя и отличить сон от яви. Ещё тяжёлые после сна веки сомкнулись вновь и приоткрылись, зрачки слабо сужались и расширялись, силясь сфокусироваться на увиденном, брови дрогнули, чуть-чуть сдвигаясь к переносице. Глаза заторможенно скользили по лицу Лю Цингэ.       И вытаращились на него, чуть не выкатываясь из глазниц.       Робкая попытка сесть — и чужой взгляд впился в него осколками битого стекла; Лю Цингэ понял, что действовать нужно стремительно, изображать улитку, как во сне, никто не станет. Упор в здоровое плечо — и вот едва очнувшийся ото сна Шэнь Цзю повален на спину. Ладони у него были нежные и очень тёплые ото сна.       Не отвлекаться! — Не ожидала, что выдержка позволит тебе не поддаться моим соблазнам, меч Сюя, — решил биться Лю Цингэ, импровизируя на ходу и добиваясь откровенного непонимания на прежде перекошенном от злости лице. — Я думала, обольстить тебя демоническими чарами во сне будет проще простого, но нет. Посмотрим теперь, насколько же, увидев меня наяву, ты останешься… стоек.       И, обливаясь в душе горючими слезами, ухватился рукой за средоточие чужого Ян.       У осоловевшего Шэнь Цзю не дёрнулся глаз.       У Шэнь Цзю дёрнулись оба глаза. Попеременно.       Никак от удивления.       Незадачливая же демоница-соблазнительница, роли которой отчаянно решил придерживаться старший адепт Байчжань, начала неуклюже шариться рукой в чужом паху, чем вызывала у своей жертвы не жаркие стоны, а усугубляющийся нервный тик. Плохо понимая, что именно периодически попадает ему под руку, Лю Цингэ судорожно соображал: где-то в этой области дислоцировались «тугие колечки мышц и влажные пульсирующие стеночки», о существовании которых он знал только из книг, и не представлял даже, куда именно нужно совать руку, чтобы всё это вслепую нащупать.       Что же делать со вновь оказавшимся в его грабалке по воле случая хозяйством он и вовсе не представлял: в конце концов, даже собственный корень ян он трогал, только когда мылся, а потому весьма размыто представлял себе, что и как с ним можно делать, когда ты в кровати не один и если сей корень вообще чужой.       Лю Цингэ ведь никогда ни с кем так не был. Ни с женщинами. Ни с мужчинами. Ни сам с собой.       Осознав, что отчаянной смелости, достойной героев прошлого, в нём не найдётся, но желая биться до конца, Лю Цингэ с трудом разжал руку и начал шагать пальцами вверх, к пупку и по груди… — Чт-т-ты-?!.. — невнятно промычал Шэнь Цзю, у которого спросонья происходящее мракобесие явно никак не единилось с реальностью.       Хватая ртом воздух, он никак не мог понять, кто всё же решился залезть в его постель, чтобы облапать: оборзевший вкрай шиди или оборзевшая демоница.       Лю Цингэ же, на чьей макушке можно было тушить мясо и овощи, настолько её пекло от гремучей смеси страха и стыда, старался ничем не выдать себя и отчаянно соображал: что делать, что теперь ему делать?! Лечь справа или лечь слева, или он уже лёг сверху, и теперь нужно что-то там начать растирать, притирать и вытирать? Кусать, или сосать, или стонать, что делать и кому из них?!       В памяти обрывочно всплывали все прочитанные бульварные романчики с полок А-Ци заодно с даосскими трактатами. Перебрав всевозможные варианты дальнейших действий в собственном исполнении, Лю Цингэ решил, что нужно всё же лечь слева, смять чужие податливые губы в жёстком поцелуе, чтобы вырвался тихий стон удовольствия, а глаза заволокло поволокой удовольствия, как было у очередной пассии Протагониста из книженции Флейтиста, смотрящего на небеса.       Вот только, как именно тот добился подобного эффекта, Лю Цингэ хоть убей не помнил. В памяти всплывало лишь то, что Протагонист целовал свою Седьмую истинную любовь на протяжении аж целой мерки варки риса, исследуя её рот языком, после чего накрыл губами вишенки её сосков и проложил дорожку из поцелуев вниз, — дальнейшей тактики Лю Цингэ, хоть убей, не помнил, а значит придётся либо признать поражение прямо сейчас и во всём сознаваться, либо бежать, либо после поцелуев переходить к отжиманиям.       А ещё он запоздало осознал, что понятия не имеет, обязательно ли требуется масло, коего под рукой, как у большинства героев романов А-Ци, не оказалось, или достаточно плюнуть себе на ладонь и размазать слюну где-то там, как делали все те, у кого пресловутого флакончика или бутылька, или хотя бы жирной тарелки после съеденных пирожков под рукой не находилось. И зачем ему вообще масло? Он же не собирается!.. Или собирается? Нет, не собирается!       От дичайшего накатившего нервного напряжения Лю Цингэ уже не соображал, чего понабрался у праведных даосов, а что вычитал в подсунутых любовных романах: в голове всё перемешалось, он взопрел под одеждой, момент затягивался.       Демон! И почему А-Ци не согласилась переспать с ним?! Хоть бы тренировку с ним провела, хоть одну!       Взяла и отказала, сказала, что у Шэнь Цзю там то же самое, что и у самого Лю Цингэ, что никоим образом ему не помогало! Просто проигнорировала его мольбы, а ведь он так хотел попрактиковаться, всучила книжки, голую теорию, а теория без практики мертва, и он теперь должен в моменте пытаться отгадать, где все теоретически известные координаты искать, а тактики — претворять на поле боя!!! Хоть бы подсказала, что снаружи, что внутри, что спереди, что сзади!       И почему к нему наяву, как во сне, не придёт Ван Илян и не научит любиться, плодиться и радоваться наперекор природе?!       Лю Цингэ чувствовал, как у него дрожат и подкашиваются локти — а ведь он ещё ни единого раза не отдался! В смысле не отжался!!! — Лю Цингэ, ты спятил… — начал обо всём догадываться зашипевший Шэнь Цзю, и ничего больше не оставалось, кроме как повторить вычитанную фразочку: — Да, сладкий, я весь твой. Кричи моё имя, — выдавил из себя Лю Цингэ, едва не сбившись на полфразы.       Уверенность аж икнувшего Шэнь Цзю в том, кто над ним, резко поуменьшилась.       К слову, Протагонист после этой фразы резко раздвинул ноги своей Двадцать пятой единственной истинной любви коленом и вторгся в её истекающее любовными соками тело без подготовки, глубоко и жёстко, так что на её животе образовался бугорок, а оная очередная единственная истинная любовь пронзительно закричала от удовольствия и боли, тотчас подстраиваясь под бешеный ритм.       В душе не чая, куда именно нужно вторгаться, Лю Цингэ в духе самой закоренелой демоницы-совратительницы заявил: — Упорно не желаешь отдаться мне? — обиженно надул он губы, уповая, что не стал похож на карпа. — Ты слишком холоден, меч Сюя. А я так надеялась похитить тебя, — сощурился он, — твоё сердце и… твою невинность~       Что это вообще сейчас получилась за интонация? — Демоническое отродье, — зашипел внезапно реально поверивший ему Шэнь Цзю и, полыхая щеками, заплетающимся языком сипло пролепетал: — О-окуда ты сс-тесь? — Из твоих грёз, — польстил себе Лю Цингэ.       В оригинале «Повести о гордом бессмертном драконе» Протагонист после этих слов, которые заставили его Тридцать третью единственную истинную любовь проливать соки возбуждения на шёлковые простыни, одной рукой начал играть с вишенками её сосков, второй оглаживал внутреннюю сторону бедра, а пальцами другой руки ласкал её податливое тело изнутри. Первая же робкая попытка Лю Цингэ повторить сей, казалось бы, не самый сложный трюк привела к холодящему осознанию: ему катастрофически не хватало «другой руки».       От резких движений рассыпавшиеся за ночь из косы волосы упали с плеч и скользнули вдоль шеи, падая возле покрытого испариной раскрасневшегося лица Шэнь Цзю. Его нервные попытки освободить руки ни к чему не приводили: Лю Цингэ даже перенапрягаться не требовалось, чтобы подавить чужое сопротивление. Вот только дыхание у внезапно истерично забившегося под ним Шэнь Цзю стало тяжёлым, рваным, с откровенными сипами, а глаза часто забегали. В них засквозил испуг. На пальцах заклубилась инь-ци.       Нет-нет-нет, только давай вот без этого, что делать, как его успокоить, что нужно сделать, что он вообще может сделать?! Отпустить? Да ему ж инь-ци прямо промеж глаз зарядят! Насмерть!       Весьма кстати вспомнилось, что можно либо поцеловать, либо с гортанным рычанием впиться зубами в чувствительное местечко за ушком. Никогда никого таким образом не кусавший и в принципе никого никогда всерьёз не кусавший Лю Цингэ и сейчас не собирался этого сделать, но в попытке успокоить Шэнь Цзю, чей пульс шарашил, он склонился к чужому уху, но запоздало осознал, что даже тут потерпит неудачу: кожа за ухом плотно прилегала к черепу, и вообще там уже росли волосы. Недоумённо засопев, Лю Цингэ начал лихорадочно соображать, куда же именно целовать, когда внезапно захихикавший Шэнь Цзю начал уже извиваться под ним и приглушённо заявил: — Не щекоти, — и, наклонив голову, почесался ухом о голову Лю Цингэ. — Не щекоти!       Тот от неожиданности уткнулся носом прямо в чужую шею, отчего из груди боднувшего его лбом Шэнь Цзю вырвался хохоток! Неожиданно успокоившись, он уточнил: — Ты зачем явилась-то? Совратительница? — Я войду так глубоко в тебя, что ты будешь чувствовать это каждой частицей своего неопытного тела? — неуверенно предположил взглянувший ему в лицо Лю Цингэ.       Вместо того, чтобы жарко простонать его имя в ответ, успокаивающийся на глазах Шэнь Цзю недоумённо изогнул бровь. — Какого тела? — уточнил он, а в его всё ещё немного напуганных глазах отразилась тяжёлая работа мысли, сравнимая с многотрудными думами о судьбах империи. Лю Цингэ покорно повторил: — Неопытного? — Не на того напала, — прыснул со смеху Шэнь Цзю и, скосив глаза вниз, с издёвкой уточнил: — Я так понимаю, в широких штанах ты скрываешь бархатный ствол, такой большой, что я не смогу обхватить его двумя руками, и такой твёрдый, что способен ударом сломать камень?       Настал черёд Лю Цингэ оторопело заморгать. Он никогда не пробовал ломать… тем своим мечом камни. Да и по размеру тот был не то чтобы не обхватить… не креветка, конечно, но и не дубинка, как должно.       И вот у Протагониста в ПГБД была дубинка. И он ей крушил камни. Кстати! А ещё ему после этих слов удалось окончательно покорить сердце своей Сорок восьмой по счёту единственной истинной любви! Почему у него так не вышло? А ведь Лю Цингэ говорил А-Ци, что это всё фуфло!       А она ему: ты просто не пробовал, ты просто не пробовал, а вот попробуй!.. Да больно надо. Шэнь Цзю вон, лежит, разве что не ржёт над ним! И это они ещё до креветок и дубинок не дошли.       Ой. — Запомни, детка, — прошелестел с многозначительной улыбкой Шэнь Цзю, а его незаметно как и когда оказавшаяся в штанах Лю Цингэ здоровая рука опытно нашла явно ту самую точку. — Неосторожно выбирая жертву, — медленно заводил он пальцем прямо вот т-там. — Ты рискуешь сама ею оказаться. Вникаешь?       На глазах у окаменевшего Лю Цингэ выступили скупые слёзы — как оказалось, при желании и должной сноровке всё можно сделать и без масла, и без слюны.       Вот только ж-жётся как-то…       Паскудно заулыбавшийся при виде его окосевшего лица Шэнь Цзю откровенно осклабился. Он не торопился двигать пальцем ни вперёд, ни назад, и скорее всего не из собственного нежелания, а потому что Лю Цингэ, чей цветок столь неожиданно сорвали, этого не давал сделать. — Ясным месяцем, полным, Медленно переплывал ты небеса В странствии любовном… — в жесте притворной ласки утёр меч Сюя вчера только вправленной рукой выступившую на горящем глазу Лю Цингэ слезу. — Ах, вечно глядел бы я на твой лик светозарный, Проливающий на мои рукава слёзы!       Лю Цингэ прежде никогда не слышал этой лирики и предпочёл бы не слышать впредь. Его любовное настроение куда-то испарилось: осталось жжение в одной-единственной точке и покалывание, то едва ощутимое, то резкое и почти болезненное.       Смакующий его реакцию Шэнь Цзю невинно уточнил: — Продолжим? Обещаю, милая, я буду нежен, — похлопал он сгорающего от смущения Лю Цингэ по щеке той самой «другой рукой», — и не стану входить глубоко, чтобы не повредить твоё неопытное тело, — а его свободные пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, чтобы…       Ой-ёй-ёй-ёй-ёй! О-ё-ёй! — Поначалу ты совершенно не попала в образ шиди Лю, — посетовал творящий что-то неописуемое своей пятернёй Шэнь Цзю, отчего у Лю Цингэ подгибались локти и стоять в планке становилось всё сложней. — Но под конец тебе удалось передать то, что так меня в нём влечёт. Невинность…       Невинность? — Неопытность… И абсолютная неготовность к чему-либо, кроме поцелуев в щёчку.       Вот так, значит. Неготовность, значит.       Лю Цингэ, понимая, что ни за что сегодня не отважился на откровенно эротичные действия и поиск всяких там колечек, дырочек, щёлочек и прочих естественных отверстий, блестящих от возбуждения, путь к которым Шэнь Цзю нашёл вслепую, почувствовал, что его внаглую берут на слабо, а потому решился на то, что с двенадцати лет находилось для него под строжайшим запретом.       Он улыбнулся.       Улыбнулся неловко и обезоруживающе, чем добился того, что чужие щёки пошли нездоровыми красными пятнами, приоткрывшиеся губы задрожали, а на лбу рухнувшего на подушку Шэнь Цзю выступила испарина. Взгляд его и вовсе утратил всяческое выражение, словно пред глазами внезапно возникла солнечная вспышка.       Лю Цингэ внутренне напрягся: произведённый эффект оказался ещё сильнее, чем в годы ученичества, когда он последний раз позволял себе открыто проявлять симпатию к посторонним. Именно из-за подобного недостатка своей мимики он и старался сохранять на людях бесстрастное выражение лица, позволяя себе открыто демонстрировать лишь две эмоции — холодное недовольство и кипящую злость, когда было совсем невтерпёж. На них реакция окружающих всегда была намного спокойней.       Вот только ситуация вариантов действий не оставляла. Удостоверившись в действенности запрещённого приёма, он решился усилить впечатление, а потому чуть прищурился и приподнял сильнее один уголок губ, чтобы улыбка приобрела обольстительные нотки. Раздумывая над тем, как бы теперь не довести Шэнь Цзю до остановки сердца, а заодно красиво уйти и не дать себя заподозрить, Лю Цингэ продолжал многозначительно улыбаться и поглаживать чужие холодеющие ладони с дрожащими пальцами, пока наконец, склонившись к лицу напротив, не совершил то, чего так часто и отчаянно желал, — коснулся пересохших губ своими.       В первый миг поцелуя показалось, что на раскалённые камни начали лить воду и та с шипением принялась испаряться. Пш-ш-ш!.. Даже энергии не прибавлялось — она испарялась прежде, чем достигала меридианов, шипя на камнях и заволакивая разум густым, жарким и влажным паром.       Обжигающим. И это при том, что они лишь касались губ друг друга! Больше ничего!       А уж что-что, но это Лю Цингэ знал: правильные даосские поцелуи должны быть глубокими, с языком и обильной слюной, танцами и всяческими хитросплетениями, а они какие-то неправильные даосы и делают неправильные поцелуи! Целуются едва ощутимо, как самые настоящие демоны.       Губы соприкасались вновь и вновь, соскальзывали к щекам, пальцы сжимались вокруг чужих подрагивающих кистей, тело горело, разум вело. Казалось бы, кипяток должен обжигать сильнее, но этот нагретый пар причинял почти ощутимую боль.       От близости и откровенности момента Лю Цингэ обмирал изнутри. Когда же энергия инь потекла между губ тоненькой, дразнящей струйкой, покачнувшемуся Лю Цингэ показалось, что он весь день пробывший на солнцепёке путник, приникший к подземному ключу, из которого била лишь та струйка, мочащая язык и горло, лишь пуще раззадоривающая жажду, почти пытка! Невольный стон сорвался с губ — он так и не понял с чьих. И как люди занимаются двойным самосовершенствованием?! Для этого же нужна концентрация, а какая может быть концентрация, когда ты!.. ты!.. ты…       Тренированные руки мякли, ноги млели. С трудом вспомнив, зачем он вообще всё это начал, Лю Цингэ скользнул рукой к сонной точке на чужой шее и, мягко надавив, погрузил Шэнь Цзю в сон.       Собственные судорожные попытки после этого встать успехом не увенчались — связанные перекрутившимся одеялом ноги всё ещё шебуршились где-то в районе коленей Шэнь Цзю. Глядя на него, Лю Цингэ попятился к краю кровати, но неожиданно рухнул ниже уровня кровати. Задрал голову. Переворошённая постель была похожа на место весенней битвы: одеяло комом лежало на полу возле пытающего отдышаться Лю Цингэ, простыни перекрутились, так что обнажённые ноги Шэнь Цинцю лежали на голом матрасе.       Не зная, что лучше сделать, Лю Цингэ укрыл не шевелящегося Шэнь Цзю одеялом и на карачках с бешено колотящимся сердцем пополз к дверям.       Поймав его, словно беглого любовника, тайком пробирающегося из чужой спальни, Му Цинфан сначала не понял, что происходит, а потом его брови поползли вверх, рот приоткрылся. Прежде, чем прозвучал первый вопрос, Лю Цингэ рванул прочь.       День прошёл как в тумане. Ближе к вечеру прилетевшая к нему на пик Байчжань птица-посланница развернулась в записку, написанную каллиграфическим почерком, которая была столь же кратка, как и все речи Шэнь Цинцю:

«Нужна помощь.

Приходи в поместье Акации».

      И на этом всё.       Кому нужна помощь? Самому Шэнь Цинцю? Ему плохо после случившегося утром? Или помощь нужна Му Цинфану? Или что-то с Минъянь?! Сорвавшись на Цяньцао, Лю Цингэ прилетел на пик пущенной стрелой! Взглянув на него, сидящий в травнической комнате Шэнь Цинцю лишь закатил глаза. Его вывихнутая при вызволении дев Сяньшу рука висела на перевязи. Здоровой он с журчанием наполнил пиалу водой из графина и подал её пришедшему под краткое: — Выпей и отдышись.       Не видя смысла перечить или спорить, Лю Цингэ принял пиалу и одним глотком осушил её под привычно пристальным взглядом.       Вода горчила. Стухла, что ли? — Что стряслось? — Отдышись, — сам тоже нетерпеливо поглядывая то в тетрадь, то на Лю Цингэ, то на дверь, повторил Шэнь Цзю. Постукивал острыми ногтями здоровой руки по подлокотнику.       Прохаживаясь по пустующему кабинету и восстанавливая дыхание, Лю Цингэ дёрнул ворот. Жарко. И тошно. Вроде не настолько он быстро летел, да и на улице середина осени. Нужно будет незаметно у Му Цинфана какую микстуру спросить, а то как он к делам вернётся, если вот-вот желудок опорожнить готов?       Присев на край самой дальней кушетки, он запрокинул голову и начал дышать глубоко, чтобы прогнать резко нахлынувшую тошноту, когда раздался непривычно неравнодушный вопрос: — Как себя чувствуешь? Тошнит?       Анализировать, какая именно эмоция в голосе была лишней и царапнула слух, Лю Цингэ не стал и только махнул рукой. — Ерунда.       Шэнь Цинцю кивнул, казалось бы даже сочувственно, поправил на плече перевязь, но стоило только Лю Цингэ вновь глотнуть воздух, как раздалось: — Так и запишем. Первые признаки: жар, тошнота.       Подняв лицо к опешившему от услышанного Лю Цингэ, придвинувший к себе свиток Шэнь Цзю въедливо уточнил: — Что-нибудь ещё? — Что было в той воде? — запоздало сложил два плюс два подопытный и вскочил на ноги, но в глазах потемнело, и его повело в сторону. — Головокружение, слабость. Угум. — Что было в той воде?! — Потом скажу.       Когда? В следующей жизни?!       Мягкая, нежная рука, какая не у каждой девушки бывает, легла на запястье Лю Цингэ. Чуткие шелковистые на ощупь пальцы без следа мозолей чуть нажали на чувствительную кожу внутренней стороны запястья. Сердце заколотилось!.. — Пульс повышен. Интересно.       Внимательный и заинтригованный взгляд бамбуковых глаз и столько эмоций лице! Ни злости, ни гадливости, ни раздражения. Ловкие пальцы одной руки легко расстегнули ворот цзянсу, скользнули под ткань, размазывая испарину. — Лимфоузлы воспалены. Должно подействовать.       С этими словами Шэнь Цзю надавил Лю Цингэ на плечо, заставив сесть, и, нависнув над ним, с препоганой улыбочкой протянул: — А теперь говори правду, правду и только правду.       Лю Цингэ сглотнул — его заманили в ловушку. — Чем ты занимался с утра? — Спал, — честно ответил Лю Цингэ, который не знал, от чего его больше колотило — от страха за содеянное, от ухудшающегося самочувствия или языка, который бежал впереди ума. — А после того, как проснулся? — продолжил допрос Шэнь Цзю, и взгляд его обжёг злостью. — Улетел помогать Юэ Цинъюаню с организацией дня отбора новых учеников, — не менее честно ответил Лю Цингэ по поводу того, чем занялся после бегства с Цяньцао. Пускай он не привык врать, но сейчас предпочёл бы… недоговорить.       Шэнь Цзю раздражённо нахмурился. — Чем ты занимался сразу после пробуждения? — Пытался соблазнить тебя, — против воли признался Лю Цингэ и, видя злое торжество на чужом лице, добавил подробностей: — Под бдительным присмотром лорда Вана. Он инструктировал, что и как делать, но стоящему рядом Му Цинфану это не нравилось.       Понимание исчезло из взгляда Шэнь Цзю. Почувствовав же, что пересказ сна тоже засчитывается неясным снадобьем как правда, Лю Цингэ яро продолжил баррикадироваться: — А потом Му Цинфан и лорд Ван ушли, а ты предложил мне удивить себя. За это пообещал жениться, в смысле выйти… — Хватит, — прервал поток его слов Шэнь Цзю. Перед глазами Лю Цингэ поплыли чёрно-красные пятна, голову пекло. — Ты издеваешься или?.. мгм.       Последнее, что удалось разобрать, прежде чем сознание соскользнуло в спасительный обморок, так это слова: — Четверть палочки благовоний — потеря сознания…       Очнулся он уже от чьих-то попискиваний, шипения и строгого: — …и примешать к подобным травам успокоительное со снотворным и маковым молочком, А-Цзю! Я их тебе дал! Чтобы рука не болела! Как ты вообще догадался, как тебе такая мысль в голову взбрела?! Такая смесь способна вызвать паралич! Паралич дыхательных путей! — восклицал Му Цинфан, это ведь голос Му Цинфана? — Не доказано! — непререкаемым тоном возразил этот!.. Этот!.. и продолжил с криком препираться: — Ты видел! Нет паралича! — Откуда ты знал, что его не будет? — Да потому что он здоровый как бык! — казалось бы, дал совершенно не относящийся к вопросу ответ Шэнь Цинцю, после чего взвыл только громче! — Это не оправдание! — продолжал распекать его Му Цинфан. Лю Цингэ попытался поднять веки, но безуспешно. — Ведь меня даже рядом не было, а если бы случилось что? — Это был строго контролируемый опыт, ау-ай-яй!       Специально?       Повернув голову на странный звук, Лю Цингэ наконец узрел то, что вымыло из его души всю обиду за произошедшее, оставив лишь лёгкое раздражение и сладкое чувство отмщения: Му Цинфан исполнил свою давнюю угрозу и трепал пищащего, шипящего и всячески выдирающегося Шэнь Цинцю за красное ухо. Никто в этом мире не мог себе позволить оттаскать возвышенного и недосягаемого мастера Сюя за уши, точно нашкодившего ребёнка, и при этом не остаться без рук.       Никто. Кроме Му Цинфана.       Заметившие, что Лю Цингэ пришёл в себя, они одновременно спросили: — Как ты? — Нормально.       Шэнь Цинцю светло ему улыбнулся, так что Лю Цингэ забыл, что хотел ему сказать и по каким местам ударить, но слова, которые сопровождали новые записи в испещрённую иероглифами тетрадь: — Шичэнь — полное восстановление, — заставили растерять весь благодушный настрой.       Исследовательский интерес в Шэнь Цинцю не потух, несмотря на пламенеющее закатным заревом ухо. — А если бы я умер? — Потомки бы отблагодарили тебя.       Какие потомки? — У меня детей нет. — Тут уж не моя вина.       Ну, знаете ли!.. Правда, конечно, но всё равно.       Чувствуя себя вполне сносно, Лю Цингэ сел на койке и, решив придерживаться прежней тактики, «уточнил»: — Ты зачем меня сывороткой правды напоил? — на что Шэнь Цзю смущённо ответил: — Да так. Во сне привидилось. Демон с твоим лицом, вот я и… забудь. Извини, — даже буркнул он и шевельнул пальцами висящей на перевязи руки. — Это у меня нервное. После всего.       С этими словами Шэнь Цзю передал ему пиалу теперь уже точно с обычной водой. Вспоминая тот отвратительный привкус и бережные касания изнеженных тёплых рук, Лю Цингэ взглянул в оттаявшие под сегодняшним солнцем глаза и произнёс искреннее: — Из твоих рук я и яд приму.

***

      Глядя на своего клятвенника и его молодую жену, Шэнь Цзю подпирал подбородок кулаком. Молчал. Думал. Он с трудом мог понять, вошёл Мобэй в период полового созревания или уже вышел из него, поэтому, предпочтя не мучиться, с тяжким вздохом задал несчастным молодожёнам нетривиальный вопрос: — Окей, Мобэй, — привлёк он удивлённый взгляд синих глаз, — скажи честно, демоны читают порнуху из мира людей?