Клятвопреступник

      Чимин, никогда не выезжавший за пределы дворца настолько далеко, испытывает смесь восторга и дикой усталости: ему нравится наблюдать как за окном меняются удивительно красивые пейзажи и не нравится сидеть, слушая стук колёс и бесконечный перестук копыт. Сидеть целыми днями, плавно слившимися в целую неделю.              Они, разумеется, делают перерывы на обед и останавливаются на ночь чаще в шатрах, чуть реже — в тавернах, которые в течение часа слуги обустраивают и преображают вещами самого Чимина, меняя перину, одеяла, подушки и укладывая на все поверхности дорогие покрывала. Ощущение брезгливости это, конечно, притупляет, но не убирает полностью: Чимин пару раз морщит недовольно нос, замечая на себе косые, полные издёвки взгляды Чонгука.              Он выбешивает тем, что смотрит.              А Юнги выбешивает тем, что этого не делает.              — Он толком не разговаривает со мной! Не приходит по ночам! Мы сидим за одним столом, но никогда рядом! А они все видят, что он меня просто игнорирует и ни во что не ставит!              — Чимин, — предостерегающе шипит Тэхён, оглядываясь на закрытую дверь. После кивает на накрытый столик. — Тише. Откуда всем знать, спит он с тобой или нет? Они видят вас вместе днём, этого хватает. И поешь уже. Если начнёшь походить на скелет, он точно к тебе…              — Не хочу. Еда отвратительна.              — Её готовил королевский повар.              — Значит он готовит отвратительно.              — До Каннама ещё недели две. Будешь воротить нос от нормальной еды — это плохо закончится.              Чимин капризно поджимает губы.              — Хорошо, ваше высочество. Как скажете, — раздражённо шипит Тэхён.       Тот смотрит на тарелку, думая, следует ли её опрокидывать на Тэхёна, но решает этого не делать — им ещё находиться в одной карете кучу времени, а путешествие уже стало невыносимым.              Этой ночью Чимин в постель залезает не в красивом каннамском платье, а в обычной ночной тунике.       

***

      Комната ещё погружена в предрассветную тьму, когда сквозь сон Чимин ощущает касание и различает голос Тэхёна:              — Пришёл Чонгук. Говорит, что это важно. Накинь что-нибудь. Ну же. Быстрее.              Когда три минуты спустя сонный и напуганный Чимин стоит посреди комнаты, укутавшись в халат, Тэхён впускает Чонгука. Непривычно хмурого Чонгука, без этой его ухмылки, успевшей приесться.              — Ваше высочество. Боюсь, что нам нужно выдвигаться в путь прямо сейчас.              — Что случилось?              — Король скончался этой ночью, — вдруг.              Сердце падает в пятки.              — А где... кронпринц?              — Он выдвинулся в путь с небольшим отрядом сразу после получения известий. Вам тоже следует поспешить, поэтому возьмите с собой только то, что понадобится в первые несколько недель — мы выедем налегке. Но не волнуйтесь, стража будет в необходимом количестве.              Чимин не понимает что на него влияет больше: сама весть, отсутствие Юнги, прохлада комнаты, гнетущая полутьма или же мёртвый в своей вежливости тон Чонгука, — но страх накатывает мучительными волнами, заставляя сжиматься. Говорить глухим, дрожащим голосом:              — Мне стоит чего-то опасаться?              — Нет.              — Но Юнги бы просто так не сорвался посреди ночи без причины.              — Юнги осторожен, потому что я не единственный его брат. И не все такие, как я. Предусмотрительность никому и никогда не вредила, ваше… — он усмехается кривовато, — полагаю, я могу называть вас уже величеством.

***

      Обширные территории, впечатляющий внутренний двор, в котором бы поместилось несколько городских улиц, и огромные пространства, эхом отражающие каждый шаг — вот что видит Чимин, переступая порог дворца. Ожидаемо роскошного, но неожиданно огромного.              И, конечно, он переполнен. Знать, слуги, стража — десятки и сотни новых лиц.              Десятки и сотни глаз, жадно впивающихся с намерением обглодать его до костей.              Это было ожидаемо. Привычно. Чимин старался держаться уверенно и у него получалось. Но несмотря на это, напряжение, сдавливающее глотку, отпускает лишь в тот момент, когда ему навстречу выходит Юнги. Кажется, собственное облегчение скрыть не получается, потому что Юнги замечает — вздёргивает брови в намёке на удивление, когда склоняет в полупоклоне голову и протягивает руку, в которую Чимин вкладывает свою ладонь.              — Ваше… величество.              На лице Юнги мелькает тень. И как-то запоздало Чимин думает: «А ведь смерть отца он мог тяжело переживать».              — Чимин. Ты, должно быть, устал.              — Немного.              В покои Юнги ведёт его молча, ни о чём не расспрашивая, но простой факт его нахождения рядом радует, потому что это — демонстрация особого отношения и уважения к положению Чимина, за которым наблюдает вся знать, съехавшаяся на коронацию.              А ещё можно притвориться, что не было тотального равнодушия со стороны Юнги.              У дверей в покои их ждёт мужчина, который оказывается управляющим дворцом, однако, внутрь они заходят только вдвоём, оставив сопровождающих снаружи. Чимин оглядывает огромные необжитые покои. Подмечает, что дверей несколько, и одна, к его восторгу, ведёт на балкон.              — Отдохни. Тебе принесут еду в комнату и подготовят ванну. Завтра днём коронация.              — Хорошо. Благодарю. Мне… — он прочищает горло, перехватывая нечитаемый взгляд… и вдруг подмечая: Юнги выглядит слегка потерянным. — Жаль. Что я не успел познакомиться с вашим отцом.              Ответом ему становится сухой кивок и короткое «благодарю», после которого Юнги удаляется. С его уходом покои заполняются слугами, вносящими вещи. А Чимин осматривается. Оказывается, что у него есть большая гардеробная, выход на действительно красивый балкон и купальня с огромной мраморной ванной, а не уродливой деревянной бадьёй, в которых приходилось мыться во время путешествия. В купальне и на балконе, правда, оказывается ещё одна дверь. Слуги объясняют ему, что эти двери ведут в покои Юнги.              — Короля? — переспрашивает Чимин.              — Да, ваше величество.              Он переглядывается с Тэхёном.              — Необычно, — заключает тот.              — Этого требуют обычаи, милорд, — отвечает ему слуга. — И в этих покоях традиционно живёт исключительно королева или королевич.              — Вот как, — бормочет Чимин, вновь оглядываясь. И вдруг понимая, что страх, снедающий его с самой свадьбы, ослабил хватку вокруг глотки. Так что, наконец-то, получается вдохнуть полной грудью. — Когда приготовят ванну? Я хочу отдохнуть перед завтрашней коронацией.

***

      Юнги выглядит хорошо с короной на голове.              На него хочется смотреть, и Чимин смотрит. Не отрываясь. Думая. Наблюдая за этим опасно-чарующим, уверенным взглядом, неторопливо скользящим по людям. По подданным. И делающим это так, что тянет внизу живота. Немного спирается дыхание. Сердце сбивается с привычного ритма, взволнованно стуча о грудь и...              «И это не то, о чём следует думать», — решает Чимин, опуская глаза.              Ему необходимо сосредоточиться на знати и на том какое впечатление он на них производит. Всё складывается хорошо: он видит интерес, восхищение, плохо скрываемую, похотливую жадность и зависть, скрываемую уже лучше. Правда, лорды постарше, кланяясь, не успевают вовремя спрятать досаду. Эти свои почему-я-должен-кланяться-какому-то-мальчишке взгляды.              Мальчишке-королю.              Нет, королевичу.              Так здесь принято его называть.              К Юнги они относятся иначе. По этому поводу Чимин не ощущает ни неприязни, ни недовольства, а внутренне радуется — если знать довольна своим королём, то и у королевской семьи меньше проблем. Уж в правдивости этого утверждения Чимин убедился лично.              Юнги в его отношении весь день ведёт себя… уместно.              Ничего надумывать Чимин не спешит. Вновь впадать в отчаяние, как в путешествии, тоже — Юнги не вытер о него прилюдно ноги, как Чимин того боялся, и, видимо, делать этого не собирается и впредь. А всё остальное — решаемо. У них по брачному контракту должно быть не менее двух альф, следовательно, времени наедине будет достаточно, чтобы Чимин мог хотя бы попытаться задобрить Юнги. Правда…              Юнги к нему не приходит и второй ночью.              И третьей.              И четвёртой.              Они каждый день обедают вместе в каменной, просторной беседке, расположенной в саду. Юнги вежливо интересуется у Чимина о его самочувствии, позволяет задавать себе вопросы касательно дворца и дворян, а потом заканчивает обед, сухо прощается. И уходит. Тэхён говорит, что ему нужно время. Вероятно, он тяжело переживает потерю отца. Вероятно, ему не до Чимина сейчас. Вероятно, что у Чимина проблемы, да, но самое правильное, что он сейчас может делать — терпеливо ждать и наблюдать.              Чимин ждёт.              Наблюдает.              К концу второй недели терпение заканчивается, а страх и тревога возвращаются. Ему кажется, что все узнают о том, что король не приходит в покои мужа, а потом всплывёт причина и…              — Ваше величество, вам дурно? У вас лицо такое же скукоженное, как у вашего дражайшего Тэхёна.              …и кто-то услышит, как Чонгук позволяет себе с ним разговаривать.              — Не думаю, что вы настолько близки, чтобы обращаться к нему по имени, — сухо, но вежливо отвечает Чимин, глянув на Тэхёна. Тот стискивает зубы и откладывает книгу в сторону.              Это происходит всё время.              Тэхён бесится.              Чонгук скалится.              Чимин злится.              Юнги по-прежнему сморит на других опасно-чарующим взглядом, но внизу живота в ответ тянет уже неприятно.              Кажется, это в Чимине растёт тревога и злость. И когда их накапливается столько, что становится тяжело дышать, Чимин делает что-то немыслимое — набирается храбрости поговорить с Юнги. Как хорошо, что во время обеда с ними присутствуют исключительно слуги.              Чимин сжимает в руках вилку. Говорит осторожно:              — Я считал… и со дня нашей свадьбы прошло полтора месяца.              — Вот как. Уже столько?              — Да.              — Время летит незаметно, — небрежно роняет Юнги, цепляя кубок со стола.              Он отпивает.              А потом медленно поднимает на застывшего Чимина нечитаемый взгляд. «Он знает», — понимает Чимин. Боже, ну конечно. Иначе почему кивком указывает слугам на выход, а сам…              — Хочешь что-то спросить?              Давай. Спроси.              — Вы не приходите ко мне.              — М… я занят.              Занят.              Хах.              Это можно расценивать как завуалированное предупреждение? Чимин не уверен. Поэтому находит в себе силы и шепчет глухо:              — Это моё наказание?              — То, что тебя не трахают — для тебя наказание?              Чимин сжимается. Опускает глаза, потому что знает — чужой взгляд уничтожит любой намёк на храбрость. И он умолкнет. Тэхён бы посоветовал ему умолкнуть, верно? Хорошо, что его нет, и получается сказать тихо:              — Я не понимаю, в чём смысл этого брака. От обедов дети не рождаются.              — Да, я тоже склонен так думать. Иначе бастардов у нас было бы в разы больше.              — Хватит, — сдавленно шепчет Чимин, поднимая на Юнги взгляд. Лицо того спокойно. Почти безразлично. Это отзывается едким уколом негодования где-то в груди. Почему бы просто не объясниться прямо? Чтобы обоим было ясно, что, чёрт возьми, происходит. — Просто объясните что вам от меня надо.              — Похоже на то, что мне от тебя что-то надо?              — Ты издеваешься надо мной.              — Уже «ты», — усмехается он.              — И тебе это нравится, — шипит Чимин. Подождите. Шипит? — Зачем…              Язык прикусить он успевает. Потому что да — он шипит. А этого… этого делать явно не следует. Нужно вдохнуть. Выдохнуть. Обратить внимание на то, что Юнги выглядит спокойным, и взять с него пример.              — Зачем я здесь?              — Ненавижу обедать в одиночестве.              — О, правда? — натянуто сладко шепчет Чимин.              Пальцы подрагивают.              Истончившаяся ниточка терпения — тоже.              Он до боли в руках стискивает вилку, чтобы не швырнуть её в Юнги. А лучше — засадить в глаз. Приходится напомнить себе — нельзя. Нужно быть спокойным. Терпеливым. Покорным. И это даже почти получается.              А потом уголки губ Юнги поднимаются в усмешке.              И вилка летит на стол, со звоном бьётся о тарелки и валит недопитый кубок с соком, а Чимин вскакивает на ноги, шипя:              — Тогда приятного аппетита, мой дорогой муж.              В спину прилетает хмыканье.       

***

      Каждый день он просыпается с желанием воткнуть ногти в чьи-нибудь глазницы. Каждое утро ему кажется, что обступивший со всех сторон воздух пытается сжать его до точки и размазать в ничто. Каждую ночь поперёк глотки встаёт плотный ком, выдавливающий из глаз слёзы.              Чимин зол.              Подавлен.              Несчастен.              Ему хочется обвинить во всём Юнги, но Тэхён услужливо напоминает — во всём виноват он сам. Иногда Тэхён идёт нахуй, потому что Чимин вспоминает — Тэхён всегда и во всём винит только его.              Конечно, он не сидит безвылазно в покоях. На каждый день находит массу дел: привыкает к новому статусу и новым обязанностям, осваивается с чужой культурой и, конечно, оттачивает свой талант к притворству — медленно натягивает лощёную каннамскую шкурку и продолжает знакомиться с дворянами. Чимин выцепляет мужей и жён самых влиятельных из них, демонстрируя благосклонность и дружелюбие, а в ответ получая интересные слухи и полезные сведения. Те, кто поумнее, помалкивают и больше присматриваются, конечно, но это было ожидаемо.              Как и вопросы о Юнги.              — Вы светитесь.              Он застенчиво опускает глаза. В конце концов, он замужем едва ли два месяца, ещё нужно казаться невинным в таких вопросах, верно?              — Да, я... Брак оказался чем-то более приятным, чем я предполагал, — шепчет с ноткой кокетства.              Раздаются хихиканье и смешки, но две омеги очень быстро переглядываются между собой. Отчего-то. Надо их запомнить. А потом расспросить о них слуг. Слуги. Те, кто опутал дворец паутиной и действительно знают что в нём происходит. Дома в центре этой паутины была мать Чимина. Здесь — должен был быть он. И, судя по всему, у него это медленно, но верно получалось.              Не без помощи Тэхёна, разумеется. Всю грязную работу выполнял он.              И если не брать во внимание то, что Чимин толком не виделся с Юнги, а по ночам сжимался в комочек под одеялом, дрожа от страха и захлёбываясь горечью, у него… всё было хорошо.              Интересно, он сможет забыться во власти, если сцапает её в свои руки достаточно много?              Первой проблемой становится появление Юнги во время очередной посиделки, на этот раз в саду. Чимин встаёт на ноги вместе со всеми, смотрит на Юнги поверх чужих склонённых голов, пока тот скользит по омегам странно-весёлым взглядом, здоровается в ответ и…              Подходит к Чимину.              Тот улыбается.              Даже несмотря на то, что от тревоги скручивает кишки — разыгрывать довольного браком омегу проще, когда о его притворстве знают только Тэхён и он сам.              — Чимин.              — Юнги.              — Хорошо проводишь время, да? — он вновь коротко оглядывает омег, пока Чимин продолжает растягивать губы в нежной улыбке. Конечно та дрожит, когда к нему возвращается взгляд Юнги. Уже чуть насмешливый. Словно… понимающий.              Просто уйди, пожалуйста.              — У меня на редкость хорошая компания. Не хочешь остаться с нами?              — В другой раз, дорогой.              Дорогой?              Чимин растерянно моргает, не успевая правильно отреагировать, когда Юнги внезапно наклоняется к нему и… коротко целует в лоб? Что? А после заглядывает в широко распахнутые глаза, усмехается, повеселев ещё сильнее, и потом уходит.              Чимин натянуто улыбается ему вслед.              Присаживается, а пока все остальные делают то же самое, смотрит на Тэхёна что-чёрт-возьми-произошло-глазами. Тот отчего-то хмурится.              И лишь когда Чимин отходит от удивления, на него вдруг обрушивается запоздавшее понимание — Юнги пах кем-то другим.       

***

      — Ты почувствовал на нём чужой запах?              — Нет, — отвечает Тэхён.              Отвернувшись от окна, Чимин нервно проходит в центр покоев, где застывает, ощущая себя запертым в своём теле. Как будто настоящий он там, внутри, под кожей. И барахтается бессильно, пытаясь вырваться и…              И что, в самом деле?              — А если почувствовал кто-то другой?              — Сомневаюсь. Близко он подошёл только к тебе. И даже ты не сразу понял, что что-то не так.              — Он специально, — сдавленно произносит Чимин, опуская глаза.              Перед ними оживает недавняя картина: Юнги оглядывает омег один раз, оглядывает второй, смотрит на Чимина и произносит это странное «дорогой», будто вовсе и не ему. Будто это всё было для кого-то другого.              — Специально подошёл к тебе, чтобы разозлить чужим запахом?              Это звучит как вопрос, да. Но в животе всё равно мучительно щемит, потому что Чимин не слышит привычного прекрати-нести-чушь-тона Тэхёна, когда он не был согласен с Чимином.              — Ты ведь и сам понял, что что-то не так, верно?              — Я не уверен.              — А тебе следует быть уверенным, — тихо отвечает Чимин. Решается взглянуть в хмурое лицо и признаётся, давясь каждым словом: — Потому что… он пах одним из омег, которые сидели там.              Тэхён мрачнеет. Но — хах, можно было и не сомневаться, да? — не удивляется.              — И ты не знаешь кем.              — Не знаю.              У каннамцев вообще не было принято прикасаться друг к другу, если вы не близки — никаких объятий, прогулок за ручку, коротких поцелуев в ладонь или в щёку. Даже рукопожатий. Он не подходил ни к одному из омег так близко, чтобы понять чем они пахнут, но в общей смеси всё равно различал ту сладость, которую нёс на себе Юнги.              Ради которой он…              Чимин болезненно жмурится. Голос срывается, звучит тонко и истерично, царапая глотку:              — Тэхён… Тэхён, это очень плохо. Конечно, я не ожидал чего-то другого, но если этот омега ни шлюха, ни слуга, а дворянин… Тэхён, — беспомощно повторяет Чимин, не находя в себе сил договорить. Тэхён… просто недовольно поджимает губы. Выражение его лица тут же хочется развидеть, и это случается — слёзы пеленой ложатся на глаза. — Он смотрел на них. Он смотрел на него. А если омега знает, что между нами ничего не было? Получается, что он… он смеялся надо мной. А вдруг… знает не только он, а они все?              — Прекрати, — шипит сквозь зубы Тэхён. Чимин, рвано хватающий воздух в попытках не расплакаться, замирает, испуганно отпрянув. — От того, что ты скулишь, ничего не изменится.              Это снова происходит — жажда утешения раскалывается под чужим недовольством, едким и острым, как отравленный нож. Чимин отворачивается. Паника всё ещё душит, сдавливая когтистые руки вокруг шеи, но к ней примешивается злость.              И — совсем чуть-чуть — ненависть.              Он не станет посмешищем.              С ним не будут разговаривать так.              — Слуги знают. Точно знают, — он облизывает губы. Голос звучит рвано, нервно, но увереннее. — Найди мне его. И ещё. Я видел как переглядывались… Хван Лисон и Кан Джинёль, когда речь шла о Юнги.              — Я попытаюсь.              — Не пытайся, — рычит сквозь зубы, встречая чужой взгляд, холодный и режущий, своим — злым и отчаянным. — А сделай.              — И что ты будешь делать, даже если я узнаю? Сомневаюсь, что ты сможешь испортить чужие отношения так же хорошо, как свои.              — Если ты не понял, — скрежещет Чимин, — это был приказ. Возьмись за его исполнение немедленно.              Долгое мгновение они молча смотрят друг на друга.              После Тэхён выдыхает раздражённо, сквозь зубы цедит «будет исполнено» и уходит. Проводив его взглядом до двери, Чимин отворачивается и случайно ловит своё отражение в зеркале — он выглядит злым и напуганным, а в этом — готовым на всё что угодно.              Знакомо-незнакомым.              До странной тошноты.              Чимин поспешно отводит взгляд.       

***

      Это не он, а она.              Кан Джинёль.              И внешне она — осознание чего отдалось внутри мучительной волной — полная противоположность Чимина: с белой кожей, чёрными прямыми волосами, худыми, длинными руками и низким, спокойным голосом. Замуж её в спешке выдала мать Юнги, когда была ещё жива. Объяснение этому напрашивалось само собой: её сын лишил невинности омегу из уважаемого, старого рода, и с этим срочно нужно было что-то сделать.              Это, по крайней мере, проблеял слуга, из которого пришлось вытряхивать каждое слово. Он же сказал: то, что Юнги её трахает – не секрет, но и не то, о чём говорят громко и смело. Её муж знает. Но сам, видимо, промышляет тем же, потому что находится в вечных разъездах. Или находится в вечных разъездах, пытаясь не встретиться лишний раз с Юнги и со всем двором. Интересно то, что с появлением Чимина, Джинёль и Юнги никому не попадались, но…              — Но?              Омега всхлипывает и смотрит жалобно, слезливо. Упирается руками в пол, переводит взгляд на Тэхёна в поисках помощи. Чимин кривит губы.              — Ваше величество, я просто…              — Но?              — На кухне… Хена… она много раз приносила им завтрак в покои госпожи Джинёль. Но она сказала мне по секрету! Нам запрещено обсуждать личные дела его величества, я клянусь!              — Ну, конечно, — выплёвывает Чимин. — Когда в последний раз она это делала?              — Сегодня утром.              Ах, вот оно что. Вылез из её постели и по какой-то причине полез к Чимину с поцелуем? С этим елейным «дорогой»? Демонстрируя привязанность, которой не было? Проклятый ублюдок.              — Это всё?              — Н-нет. Они… вчера обедали вместе в саду.              Чимин задыхается.              — Неужели. Обедали в саду. В беседке, я так полагаю, — с мрачным, злым весельем в голосе тянет Тэхён.              Омега кивает.              — Как неожиданно, — хмыкает Тэхён.              Прикрыв глаза, Чимин стискивает кулаки.              — И ещё… — неуверенно начинает омега. — Сегодня снова нужно было отнести в беседку обед на двоих, но госпожа Джинёль… её там не было.              Конечно.              Она была на обеде с Чимином. Боже. Какой позор.              — А теперь скажи мне правду. Сколько людей об этом шепчутся?              — Н-не так много. За нами постоянно следят, когда мы готовим еду для его величества.              — Я сказал правду.              — Некоторые. Не все.              — Что говорят обо мне?              — Ничего плохого.              — Ох, правда что ли? — шипит Чимин.              Омега испуганно распахивает глаза и кивает.              В это не верится. Чтобы не говорили ничего резкого в сторону омеги, у которого альфа спит с замужней женщиной?              — Я не лгу. Его величество… он… всегда возвращается к госпоже Джинёль. Уже много лет. Она редко покидает дворец. Никто… не удивился тому, что ничего не поменялось.              Ох. Вот как.              Уязвлённо поджав губы, Чимин отворачивается и проходит мимо Тэхёна, к окну. Обхватывает себя руками и крепко сжимает, пытаясь прийти в себя. Ему нужно… что-то придумать. Нужно же?              — У него есть кто-то ещё? — спрашивает, пытаясь звучать по-прежнему зло, а не подавленно. — Или был одновременно с ней?              — Д-да.              — Был или есть?              — Был. Или… две недели назад у него оставался… слуга.              — Кто? Женщина или мужчина?              — М-мужчина.              Хорошо. Это значит, что Юнги не предпочитает исключительно женщин. Не предпочитает исключительно её.              За спиной слышится вздох, а потом — звон монет.              — Это тебе, — говорит Тэхён. — Об этом разговоре никто не должен знать. Но обо всём, что касается Джинёль и короля, должен знать ты. Его величество будет ещё щедрее, если останется тобой доволен, понимаешь?              — Я… да.              — Успокойся. Выйди собранным. Скажи, что ты заходил, потому что…              — Потому что у его величества есть пожелания на завтрашний обед, — прерывает Чимин, оборачиваясь.              Юнги может совать свой член в кого хочет. Но ни он, ни кто-либо другой не должны забывать о том, что есть существенное отличие между Чимином и всеми, кого он трахает.       

***

      Он нетерпеливо крутит в руках кубок, когда за спиной слышится небольшой шум и приглушённые голоса, а потом — отчётливые шаги. Его обдаёт запахом Юнги, когда тот проходит мимо и расслабленно опускается в кресло напротив.              Если принюхаться — можно уловить лёгкий шлейф чужой сладости.              Значит, пришёл вместе с ней, но её оставил позади?              Страшно хочется обернуться, но Чимин не позволяет себе. Вместо этого смотрит на Юнги — прямо и смело. У того в глазах плещется любопытство.              — И что ты тут делаешь?              — Подумал, что хочу отобедать со своим мужем, — ядовито улыбается Чимин.              — Вот оно что, — хмыкает Юнги, откидываясь назад и ставя руки на подлокотники. Он слегка щурится. Подозревает? — С твоими попытками обречь меня на голодную смерть покончено?              — Зависит от того, будешь ли ты следить за языком.              Он вскидывает брови в намёке на удивление. Склоняет голову набок, заставляя сердце Чимина пропустить удар — он перегнул палку? Может, его вообще сейчас выгонят? Напряжение, вмиг окольцевавшее внутренности, отпускает, когда Юнги хмыкает как будто бы… насмешливо? Будто бы довольно?              — Ты, конечно, забавный, когда щеришь зубки, но я надеюсь, что понимаешь — за языком следить следует в первую очередь тебе.              Забавный, да?              Пожав плечами с демонстративной невозмутимостью, Чимин берётся за вилку, накалывает на неё кусочек мяса и обмакивает в соус. Значит, Юнги предпочитает далеко не кротость?              — Наедине между нами не должно быть никакой недосказанности, верно? Что до других — очевидно, что я буду вести себя иначе, — и невинно хлопает ресницами. — Ты же об этом?              Фыркнув, Юнги берёт в руки столовые приборы.              — Даже если и нет, не похоже, что ты примешь это ко вниманию.              Чимин улыбается.       

***

      Юнги отчего-то и правда находит Чимина чертовски забавным, и ему хватает наглости этого не скрывать.              Каждый раз он смотрит неотрывно. Усмехается насмешливо. Слушает внимательно. Время от времени вскидывает ехидно брови и тянет своё тягучее «неужели», заставляя Чимина беситься, давиться ядовитой улыбкой и… и стискивать бёдра, пытаясь игнорировать закручивающееся внизу живота возбуждение. Потому что иногда ему кажется, что Юнги вылизывает его взглядом с головы до ног.              А иногда — что Чимин сходит с ума.              Потому что да. Юнги смотрит неотрывно, усмехается насмешливо и слушает внимательно, но это единственное, что он делает. Помимо того, конечно, что просто продолжает сидеть, являясь средоточием всей снисходительности этого проклятого мира, когда Чимин находится напротив и…              И хочет.              Расцарапать в кровь чужое лицо, всадить ногти под кожу, а потом почувствовать, как в него толкаются одним слитным движением. Заполняя. Растягивая. Подминая под себя.              Юнги бы хорошо его трахнул.              Но хорошо он трахает только Джинёль.              И Джинёль хочется убить. Действительно убить — содрать с неё красивое платье, протащить по каменистой земле, расцарапывая белоснежную кожу в кровь, а потом… это «потом» Чимин старается себе не представлять — у него адски начинают зудеть дёсны и ногти, усиливается запах и наружу рвётся что-то жестокое, древнее, животное.              Омега.              И каждый раз Чимину становится мучительно стыдно из-за того, что его низменные инстинкты берут вверх, даже если здесь, в Каннаме, это не порицается так, как дома. Хуже было, пожалуй, только осознание — по какой-то причине он ужасно хочет себе альфу, который не хочет его в ответ. Хотя нет.              По-настоящему мучило Чимина то, что об этом могли узнать все.              То, что Юнги соблюдал видимость приличия, конечно, успокаивало, но не сильно. От слуг Чимин узнал, что два своих последних гона он провёл с этой тварью, а до его нового оставалось около месяца или полтора. Юнги должен был провести его с Чимином, но что… что если он не захочет? И течка, как назло, отчего-то задерживалась. Или этому стоило радоваться, потому что вдруг бы Юнги оставил его одного?              Такого унижения Чимин не вынесет.              Просто… нет.              Уже достаточно унизительно то, как ревностно он подбирается, когда Юнги и Джинёль оказываются рядом. Как сейчас, когда она кланяется, заглядывая тому в глаза на секунду дольше, чем положено. Улыбается, блять, и Чимину. Здоровается. Полагая, что он не знает. Тогда как он… просто понимает тошнотворную и отвратительную данность — с Джинёль не стоит вступать в открытое противостояние, когда понятно кто проиграет. Он может пока себе позволить любезничать с ней на людях, потому что для этих людей он красивый, вежливый, молодой омега-король, которому ещё рано быть в курсе всех событий.              Пока.              — Вы чудесно выглядите, ваше величество.              — Вы тоже, — Чимин улыбается.              Думая — чудесно бы она выглядела зашуганной, не смеющей поднимать на него взгляд. И уж тем более — на Юнги. Тем более — так, с выходящим из-под контроля кокетством. Хочется сцапать Юнги за локоть, вжаться, показывая — моёмоёмоё. Этого желания хватает, чтобы начать злиться ещё и на себя.              Идиот.              — Вы куда-то направлялись? Я вас не задерживаю?              — Чимину, — Юнги, глянув в его сторону, кладёт ладонь ему на талию, — захотелось взглянуть на Лунный храм, а потом на королевскую конюшню.              Прикосновение ощущается призрачным. Выдуманным. Настолько непривычно чувствовать руку Юнги где-то, помимо ладони. Чимин теряется не слишком откровенно и чуть-чуть радуется из-за того, что Юнги хватает совести не заигрывать с ней открыто, вновь выставляя Чимина дура…              — Не хотите составить нам компанию?              …ком.              «Ублюдок», — думает Чимин, пытаясь удержать на лице улыбку.              «Будь ты проклят», — думает он, не отрывая от Джинёль глаз, когда приходится протянуть сладкое:              — Да, кстати. Это было бы замечательно.              Он видит краем глаза как Юнги оборачивается к нему, и как Джинёль прослеживает этот взгляд. Уголки её губы слегка опускаются дёрнувшись. На крошечный миг, конечно, но Чимин замечает.              — Я была бы счастлива, но боюсь, что мне немного нездоровится. Прошу меня простить.              — Если вам нездоровится, то следует посетить лекаря, — с небольшим нажимом произносит Юнги, слегка склонив голову. Чимин стискивает челюсти, прежде чем наскрёбывает в себе ещё притворства на вежливое:              — Юнги прав. Вам бы это не помешало, вдруг ваше состояние ухудшится.              И чужое имя вдруг звучит на языке невероятно вкусно.              Потому что она его произносить права не смеет. И, кажется, именно об этом и думает, потому что уголки губ вновь опускаются. Она не задерживается — прощается, кланяется и проходит мимо. Чимин смотрит ей вслед, чувствуя, как внутри наливается и крепнет такая желанная, необходимая уверенность.              Уверенность в том, что она ни о чём не знает.              Зачем ей расстраиваться, если она знает, что они не делят постель? Осталось понять — Юнги не сказал ей, потому что ему нравится выводить её на эмоции, или из каких-то других соображений? Не то чтобы хоть один из вариантов отменял того…              Чимин оборачивается и ловит на себе внимательный взгляд.              …не отменял того, что Юнги грёбаный ублюдок.              — Что-то не так? — спрашивает, вдруг надавливая на поясницу и притягивая Чимина ближе.              Между ними повисает судорожный, растерянный вздох. Чимин хлопает ресницами, взволнованный и оглушённый. Чужой близостью, настойчивым давлением, окутывающим запахом и тем, что этого хватило. Хватило, чёрт побери, чтобы вся злость вмиг растаяла и утекла сквозь пальцы, словно её и не было.              Это всё, наверное, метка.              Да.              Она в нём всё бесповоротно поменяла. Он не был таким… таким… таким жалким в своей податливости.              — Всё нормально, — бормочет Чимин, опуская глаза.              Тут же вспоминается «ни перед кем, Чимин», но голос матери заглушает биение сердца. Собственное дыхание, такое смущающе-громкое.              — Тебе виднее, — хмыкает Юнги, делая шаг назад. Его глаза странно поблёскивают.              Чимин думает, что нет.              Всё не нормально.       

***

      Спустя время всё остаётся по-прежнему.              Чимин продолжает исследовать дворец. Погружаться в чужую культуру, местами непонятную, но интересную. Начинает свыкаться с новым титулом. В вежливой форме собачится с Чонгуком, который не может молча пройти мимо него и продолжает бесить Тэхёна. Обзаводится новым гардеробом, соответствующим каннамской моде, но сшитым с некоторыми корректировками под его вкус. Нежнее. Откровеннее. Позволяя себе чуть больше открытой кожи, чем положено, пока погода позволяет щегольнуть телом. Его наряды ему мог запретить только Юнги.              Но Юнги, впервые увидев его в новой одежде, лишь вскинул брови с намёком на удивление и — пока позади Чонгук растерянно моргал, а стража опускала глаза — сказал ровное:              — Замечательно выглядишь.              И Чимин, на самом деле, почувствовал в тот момент болючий укол ненависти к себе, потому что улыбнулся раньше, чем понял что делает. Потому что правда обрадовался. Как он опустился до того, чтобы радоваться такой мелочи? Радоваться следовало, если бы Юнги не мог оторвать от него глаз или пытался не смотреть, как стражники.              Хотя…              Они сблизились. Наверное, то, что было между ними, могло так называться. Юнги удивительно точно запоминал мимолётно упомянутые Чимином вещи: разрешил кататься на лошади по округе, узнав про любовь к верховой езде, иногда прогуливался с ним по саду после обеда и никогда не отказывался от беседы, о чём бы она ни была. Ещё он находил забавными комментарии Чимина касательно дворян, смеялся над особо ядовитыми и…              И Чимину нравился этот звук.              Нравилось продолжать рассказывать и вести себя так, как раньше он мог вести себя только с Тэхёном.              А однажды Юнги вдруг спросил его про Джинёль. Воздух тут же встал поперёк глотки, не давая выдавить ни слова. Конечно, Чимин быстро спохватился — притворно поморщился, сказал, что цветом своей кожи она напоминает ему покойника, а потом демонстративно уставился на Юнги. Точнее, на его белоснежное лицо. Тот фыркнул, закатив глаза, и непонятно почему быстро поменял тему.               Правда, комок в горле не исчезал у Чимина вплоть до следующего обеда.              На котором Юнги не было.              К вечеру стало известно, что Джинёль нездоровится. К следующему полудню до Чимина дошёл… слух. Ощущения от которого остались такие, будто сердце Чимина вырвали, обваляли в моче и запихнули обратно.              Она могла быть беременной.              Бе-ре-мен-ной.              Раньше, чем Чимин.              — Я постараюсь узнать правду у придворных лекарей. Не нервничай, тебе ли не знать насколько абсурдные слухи могут ходить по двору?              Был ли Тэхён прав? Да. Чувствовал ли Чимин себя менее униженным? Нет.              Сразу возникла проблема — выяснилось, что её осматривали не придворные лекари, а королевский. У которого что-то узнать представлялось невозможным. Через час после этого известия Чимина вывернуло. По пути в сад он поймал на себе ехидный взгляд одной из придворных омег. Беседка в саду оказалось пустой.              Снова.              Чимин смотрит на пустое кресло напротив. Чувствует как колет в носу. Как к горлу вновь подступает тошнота. И хочет только одного — чтобы Юнги медленно и мучительно умер. И его шлюха. И его отродье. И каждый, кто об этом шепчется. Каждый, кто смеётся над ним.              — Позовите Тэхёна, — мертвенно-спокойно требует он, приступая к еде.              И именно в таком настроении его находит Чонгук.              Он беспардонно садится в кресло напротив. Привычно скалится и умудряется разговаривать ни о чём вплоть до прибытия Тэхёна, для которого не сразу находится кресло, отчего-то ему завуалированно предлагают присесть не то на колени, не то у ног. Не то присесть на что-то другое, отчего лицо Тэхёна в один момент краснеет, а в другой белеет.              Чимин сидит и понимает — его злит всё: вкус еды, неуверенность служанки, подающей еду, голос Чонгука, запах Тэхёна, отсутствие Юнги, поддувающий ветер и даже то, что мясо во рту нужно прожёвывать. И омега, подливающая ему в кубок вино, выбирает самый неподходящий момент для того, чтобы заробеть от скользнувшего по ней взгляда Чонгука, и разлить вино на Чимина.              На его ослепительно белые рукава.              — О боже! Ваше величество, я… простите, пожалуйста! Мне очень жаль!              Прикрыв глаза, Чимин стискивает зубы.              День становится таким… чудесным. Таким чертовски прекрасным. Сложно представить его ещё лучше. Он медленно встаёт из-за стола под напряжёнными взглядами Тэхёна и Чонгука. Берёт в руки наполненный кубок и поворачивается к омеге. Её повлажневшие глаза распахиваются, когда он поднимает кубок выше её головы и наклоняет. Вино тонкой, алой струйкой льётся на светлые волосы, по белому лбу и светлому хлопковому платью. Омега жмурится, кусая подрагивающие губы, дрожа, но не пытаясь отодвинуться.              Вылив всё до последней капли, Чимин шипит:              — А теперь убирайся. И чтобы я тебя больше не видел рядом с моим обеденным столом.              Она кивает. На дрожащих ногах выходит.              Проводив её разъярённым взглядом, Чимин садится обратно. Роняет, даже не глядя в сторону слуг:              — Наполните мой кубок. И убирайтесь.              Они выполняют его приказ в полной звенящей тишине. Тэхён сжимает губы и смотрит вниз, а Чонгук — неотрывно и прямо — на Чимина. И стоит слугам выйти из беседки, как роняет сухое:              — Это было жестоко.              — Жестоко было бы приказать её высечь за то, что она не может нормально выполнить самую простую работу и портит одежду, на стоимость которой не сможет накопить, даже если будет работать всю жизнь.              — Забавно слышать, что вы говорите так, будто хоть что-то знаете о работе.               — Забавно видеть, как вы вертитесь рядом, будто мне нужна ваша компания, — холодно парирует Чимин, окатывая Чонгука всем презрением, на которое способен.              Тот щурится.              Без привычного оскала это выглядит внезапно угрожающе. Особенно, когда в нос бьёт запах — терпкий, густой, резкий. Тэхён вжимается в спинку кресла. Чимин не ведёт и бровью.              — Я уже слышал человека, который разговаривал таким тоном, — вдруг усмехается Чонгук. — Вы удивительно похожи на свою матушку.              …что?              Чимин стискивает кулаки. Втягивает воздух сквозь сцепленные губы, злобно, по животному скалясь.              — Так как ты не понимаешь намёков, скажу прямо: избавь меня от своей компании. Сейчас.              — И беда у вас с ней одна и та же, да? — хмыкает Чонгук, подаваясь ближе. — Никто не предоставляет в пользование член, предпочитая бесполезных служанок и хворающих дворянок.              Ублюдокублюдокублюдок.              — О, у кого-то взыграло сочувствие? — ядовито скалится Чимин. — Ты же тоже наполовину чернь, по счастливой случайности затесавшаяся среди знати?              — Бастард будет короче.              — Грязный, низкородный ублюдок будет честнее.              — Чимин, — тихо зовёт Тэхён.              Предупреждает.              Никто в его сторону даже не смотрит.              — Вам явно придётся несладко, ведь, судя по всему, скоро этих грязных, низкородных ублюдков во дворце будет целый выводок.              Это ощущается, как будто кто-то оттянул край заживающей раны, скользнул грязными, шершавыми пальцами между кожей и плотью, отрывая их друг от друга. Выставляя на обозрение красное, пульсирующее мясо, сморкающееся от боли даже от прикосновения воздуха.              …слуги могли услышать, да?              Чимин подскакивает. Подлетает к Чонгуку, хватая со стола графин.              — Чимин, не над… — звучит голос Тэхёна, подрывающегося с места.              Но он не успевает — Чимин выливает на голову Чонгука весь графин, пачкая в алом их обоих.              Чонгук даже не дёргается.              Смотрит вниз, смаргивая со слипшихся ресниц капли.              А Чимин задыхается.              От слёз. От злости. Переполняющей и раздирающей его на кусочки — нет места ни для глотка воздуха, ни для чего-то ещё.              Не сказав ни слова, он вылетает из беседки. Не видит лиц людей, не разбирает голоса, не замечает ничего, кроме дороги, ведущей в покои. Покои Юнги. Стража перед которыми стоит в полном составе, что значит — он там.              И он там.              Только не один.              Чимин, прошмыгнувший мимо растерявшейся стражи, замирает на пороге покоев разъярённым демоном. Юнги медленно встаёт с кушетки, а Джинёль, секунду назад жмущаяся к его боку, каменеет и смотрит. Не то испуганно, не то ошеломлённо.              — Убирайся, — рычит Чимин.              Он вспоминает, что его белый костюм испачкан в вине, а она сидит там — чистая, красивая, обедающая с Юнги, который должен был быть не с ней, и Чимина захлёстывает настолько едкая ненависть, что он начинает дрожать. Он делает пару нетвёрдых шагов вперёд, чтобы ухватиться рукой за спинку кресла и не свалиться на пол:              — Т-твои услуги потаскушки сейчас не требуются. Убирайся.              — Следи за языком, — мрачно предупреждает Юнги.              Едва ли глянув в сторону Джинёль, он кивает ей на дверь. Она подбирается, послушно встаёт и огибает Чимина по широкой дуге, словно боится, что он на неё набросится. Чимин тоже этого боится, поэтому смотрит исключительно на хмурое лицо Юнги.              Они остаются одни.              — В чём дело?              — Держи своего цепного пса на привязи! — кричит Чимин. И слышит в своём голосе слёзы раньше, чем мир становится мутным. — М-мне всё равно, брат он тебе или кто-то ещё! Прикажи ему держаться от меня подальше и держать язык за зубами! — всхлипнув и ощутив, как по щекам текут слёзы, Чимин мотает головой. Он сойдёт с ума. Он точно сойдёт с ума от этого злого отчаяния, если никуда его не выплеснет. — Я не хочу, не хочу, нехочуеговидеть!              — Что произошло?              — Он… — и замирает.              Потому что — а что он скажет? Как он это скажет? Твой ублюдок-брат сказал, что твоя треклятая любовница беременна? Он сказал, что я похож на…              Нет.              Нет, нет и нет.              Но что он тогда тут делает? Как ему объясниться?              Грудь стискивает невыносимо сильно и больно, словно в лёгкие засыпают горячие угли. Чимин низко опускает голову, прижимая ладонь ко рту. Чтобы ни звука не вырвалось. Но они вырываются. И по ощущениям — вырываются, разрывая кожу и мясо. Он не хочет, чтобы Юнги это слышал, поэтому торопливо разворачивается и почти делает шаг к двери, как его настойчиво тянут на себя за дрожащие плечи.              — Чимин.              От того, как ласково звучит голос Юнги, плакать хочется лишь сильнее. Чимин пытается спрятать лицо, но его хватают за подбородок и тянут вверх, заставляя вскинуть голову.              — Он что-то сказал тебе?              Усилием воли Чимин делает кивок. Губы Юнги сжимаются в плотную линию, а потом он тянет Чимина к креслу и усаживает, укладывая ладонь на подрагивающую спину.              — Тш-ш, не плачь, — и всего через мгновение громче, заставив испугаться: — Стража. Позовите Чонгука. И сходите к лекарю за успокаивающим отваром.              — Я не хочу его видеть, — жалобно тянет Чимин.              — Тогда вставай.              Когда Чимин неуверенно поднимается на ноги, Юнги кладёт ему ладонь на талию и ведёт к двери, пересекает вместе с ним ванну и заводит в покои Чимина. Когда он убирает руку, Чимин проходит внутрь и, нерешительно помявшись, оборачивается. Юнги оглядывает комнату, задерживаясь взглядом на туалетном столике, книге, отложенной на подоконнике, и на кровати, прежде чем смотрит на Чимина и тут же отворачивается, словно не хотел этого делать.              — Подожди, пока не принесут отвар.              Через пару минут в комнату заходит Тэхён, который тут же проглатывает готовые вылететь изо рта слова, когда видит, что Чимин сидит на кровати и трясётся. Трясётся. Трясётся. Трясётся даже после того, как его отпаивают вонючей смесью и просят прилечь.              Подобие безразличия накрывает постепенно.              Он обводит покои взглядом раз пять, прежде чем Тэхён спрашивает:              — Что произошло? Король выглядел адски злым.              — Злым? — растерянно моргает Чимин.              — Это тебя удивляет? — хмурится Тэхён.              Чимин ничего ему не отвечает. Язык шевелится так же лениво, как и мысли, наливающиеся непривычной тяжестью.       

***

      Просыпается Чимин под вечер.              Кое-как садится на постели, ощущая снедающую сонливость, и болезненно морщится, прикладывая ладонь ко лбу.              — Проснулся, — доносится голос Тэхёна. Тот встаёт с кушетки, откладывая книгу в сторону. — Тебя ждёт король. Приведи себя в порядок.              — Ж-ждёт?              — Он заходил днём, когда ты спал, и сказал доложить когда проснёшься. Чонгук пробыл в его покоях дольше часа и вышел не менее взбешенным.              Вздохнув, Чимин прикрывает глаза и откидывается обратно на кровать. Проходит куча времени, прежде чем он набирается сил, чтобы встать. Смотрит в зеркало и кривится от вида своего измученного, опухшего лица. Но… может, не надо пытаться это скрыть? Вид его слёз заставил Юнги… пожалеть его? Утешить? А ведь поначалу он разозлился, когда Чимин назвал…              Его глаза распахиваются.              Проклятье. Он назвал Джинёль потаскушкой.              — Что такое? — хмурится Тэхён, заглядывая ему в лицо. — Ты…              — Не сейчас.              Слушать нотации Тэхёна не хотелось — Чимин и сам знал, что совершил глупость. И ворвавшись, и даже… вылив на Чонгука вино. Хотя проступок самого Чонгука этого не отменяет.              Чимин ведь выше его по положению.              Выше всех, кроме Юнги.              — Позови слуг. Пусть помогут мне одеться.       

***

      Юнги молчит некоторое время, вглядываясь в лицо Чимина.              — Чонгук мне всё рассказал, — наконец говорит он, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.              Звучит… прохладно. Чимин поджимает губы. Что ж… это было ожидаемо, не так ли?              — И что рассказал?              — Правду. Он никогда мне не лгал.              Хочется ощетиниться. Юнги звучит так, будто собирается оправдать Чонгука, и попытки казаться ещё более измученным и несчастным, чем Чимин себя ощущает, начинают проваливаться.              Он злится.              Юнги, кажется, замечает.              — Он повёл себя недопустимо. И больше никогда себе этого не позволит.              Ах, да. Точно. Чимин кивает, немного успокаиваясь. Сдерживая кривую усмешку: Юнги же никому, кроме себя, не позволяет его унижать.              — Он попросит у тебя проще…              — Нет, — обрывает Чимин. Он помнит, как непринуждённо Чонгук извинился ещё до свадьбы. Извинения для него не стоили усилий. А такие Чимин слышать не хотел. — Мне не нужны его извинения. Я просто не хочу его видеть.              Юнги поджимает губы. Его взгляд оседает на плечах неприятной тяжестью.              — Хорошо. Но хочу тебе напомнить — Чонгук мой брат.              Чимин сжимает подлокотники кресла.              — Я помню.              — Тогда хорошо запомни и не забывай то, что он ещё и лорд. Независимо от того, кто его мать и как он родился. Никогда больше не смей равнять его со слугами, — он произносит это с нажимом, подаваясь вперёд, словно хочет убедиться, что Чимин услышал каждое его слово. —Ты должен относиться к нему с уважением.              Хочется огрызнуться. Напомнить что сделал Чонгук. Но Чимин молчит. Юнги не оправдывает Чонгука. Он… не оправдывает никого. Поэтому следует просто опустить вот так вот взгляд, выражая смирение, а ещё лучше — испытывая.              — Ты извинишься перед ним.              Чимин вскидывается, распахивая глаза.              Уверенный, что ослышался.              — Что? — он недоверчиво качает головой. Это, должно быть, шутка. Извиниться? Извиниться?! — Нет, ты не можешь быть серьёзен.              Но Юнги выглядит так, словно да.              — Ты слышал что я сказал.              — Я не ста…              — Это приказ, — жёстко обрывает он.              Голос должен напугать. Взгляд должен заткнуть. Запах задавить. Всё в Юнги кричит: осторожно. Чимин… видит. Но почему-то в ушах отдаётся только это треклятое «приказ» и… хах. Вот как, да? Приказ? Приказ?              Чимин задирает подбородок.              — Нет.              Глаза Юнги сужаются. Он толкает язык за щёку, до побелевших пальцев стискивая кулаки и предостерегая на грани шипения:              — Чимин.              — Я. Сказал. Нет.              — Не надо меня злить.              — Ты меня не заставишь.              Это происходит быстро — вот они оба сидят, кромсая друг друга глазами, а вот Юнги уже дёргает Чимина за локоть наверх и сжимает подбородок, шумно дыша в рот:              — Ошибаешься, мой хороший, — опасно ласково, почти, кажется, касаясь губ. — И поверь мне — тебе не понравится.              И Чимин… Чимин верит.              Чимин вообще вдруг обнаруживает, что у него сердце бьётся в глотке, а желудок сползает к пяткам. Он решает замолчать. И не сразу понимает, что звучащий голос — его:              — Ты требуешь от меня… слушаться тебя? Уважать его? Выполнять свой долг?              Он почти уверен, что кто-то толкает его в спину. Тянет за язык. Что из-за этого голос дрожит от бешенства. Из-за этого между ними остаётся ничтожно крошечное пространство. Он бы мог ещё чуть-чуть приблизиться — и вгрызться в губы Юнги, чтобы обкусать их до крови. Вот только вгрызться сейчас хотелось только в его глотку.               — Почему бы тебе не вспомнить, что у тебя он тоже есть? Передо мной. Перед государством.              Челюсти Юнги сжимаются. Чимину на мгновение кажется, что он слышит, как хрустят и крошатся чужие зубы. И это такой потрясающий момент, чтобы торжественно замолчать.              Но язык он прикусить не успевает:              — Ты обрюхатил её?              Проклятье.              Он не хотел этого говорить.              Юнги делает шаг назад. Чимин сжимает кулаки и вскидывает подбородок. Ждёт. Показательно и решительно.              — Нет.              — Скажи мне правду.              — Нет.              Наружу рвётся вздох облегчения. Чимин его проглатывает, ясно осознавая — он скорее умрёт, подавившись воздухом, чем покажет, как сильно его это пугало.              — Это всё равно ничего не меняет, ясно? — с вызовом бросает он. Юнги удивлённо вскидывает брови. — Не жди от меня ничего до тех пор, пока сам путаешься с этой потаскушкой.              В лице Юнги что-то неуловимо меняется. Он склоняет голову набок.              — Мне вот любопытно: что позволяет разбрасываться такими словами тебе? Лицемерие? Наглость? Глупость?              Чимин подаётся вперёд, шипя:              — Не смей меня в чём-то упрекать.              — Я разве упрекал?              — Этого права у тебя уже нет. Знаешь почему?              — И почему же? — хмыкает Юнги.              Требуется мгновение, чтобы не задохнуться от злости. Или Чимину хочется думать, что это злость, потому что голос вдруг начинает дрожать так унизительно… больно.              — У меня выбора не было. А у тебя он был.              Взгляд Юнги тут же становится нечитаемым.              Кажется… притворяться умеет не только Чимин, да? Но он прав. Он не выбирал Юнги. А вот Юнги его выбрал. Зная, какой он. Зная, что его никто, например, не заставит спать с отвратительным, воняющим стариком.              — Я тут потому, что ты так решил, — добавляет Чимин твёрже. — Ты мог бы разорвать помолвку и уйти. Мог бы оставить меня в пути, когда твоего отца не стало. Мог бы даже… даже прирезать и жить счастливо с твоей… с нею. Но ты ничего из этого не сделал. Поэтому… не смей больше меня ни в чём упрекать.              — Что же. Справедливо.              Убийственно серьёзно.              Вот как это звучит.              Это вводит в ступор. Вызывает злость на себя, не успевшего спрятать растерянность. Отчего-то появляется желание взглянуть в зеркало, потому что кажется, что Чимин красный, растрёпанный и в разорванной одежде. Он расправляет плечи, прочищая горло и спрашивая как можно ровнее:              — И что теперь? Ты задолжал мне… объяснения.              — Вернёмся к этому разговору через две недели. И прежде, чем этот срок истечёт, я жду, что ты извинишься перед Чонгуком.              Удавись своим ожиданием.              И своим братом тоже.              — Жди.       

***

      — Ты не собираешься извиняться.              — Не произноси это так, будто я должен, — глухо произносит Чимин, закрывая шкатулку с украшениями и отодвигая её на край туалетного столика.              — Если бы ты родился не в королевской семье, тебя бы давно вздёрнули за твой характер, — ледяным тоном сообщает Тэхён.              Ярость, остывшая под наплывом дикой, сковывающей усталости, вновь шевелится. Чимин плотно сжимает губы, поднимая голову. Отражение Тэхёна в зеркале кривится.              — Я должен был смолчать? — ядовито спрашивает Чимин у отражения. — Или, быть может, извиниться? Ты сам слышал, как он посмел разговаривать со мной из-за какой-то служанки.              — Тебя разозлило это или то, что он сказал про твою мать?              Чимину кажется, что Тэхён всаживает ему нож между рёбер. Хочется обернуться и проверить, потому что своё лицо в отражении выглядит так, словно да — ему воткнули что-то. И ему больно.              Но не должно же, да?              Это бред.              — Он ничего не знает про мою мать и меня.              Почему это прозвучало так тихо?              — Это не меняет того, что он сказал правду.              — Это не…              — Это правда, — с нажимом произносит Тэхён. И выглядит так, будто ему невыносимо даже находиться с Чимином в одной комнате. От этой мысли Чимин вдруг вздрагивает сжимаясь. Ощущая себя крошечным и ничтожным перед Тэхёном и его презрением. — Она так же в упор не хочет видеть свои ошибки, так же отказывается признавать свою вину, так же не позволяет произносить вслух правду тем, над кем имеет власть. И знаешь что? Ты такой же. Просто её отражение.              Взгляд Чимина скользит к своему лицу.              Так похожему на материнское.              На секунду словно ставшее им.              В носу щиплет. А возражение слетает с губ нерешительно, тихо:              — Ты только и делаешь, что говоришь то, что я не хочу слышать. Но ты всё ещё тут.              — Потому что я тебе полезен. И делаю то, что ты не можешь доверить кому-то другому.              — Уходи.              — Но сколько раз ты меня…              Они говорят это одновременно. Чимин каменеет, а Тэхён кривовато улыбается. Хочется вернуться назад и никогда не говорить это «уходи», чтобы никогда не видеть это лицо. Это я-же-тебе-говорю-об-этом-лицо.              — Не похож, да?              Я хочу, чтобы ты ушёл.              Уходи.              Это так просто сказать. Он уже сказал? Так почему не получается? Чимин опускает голову. Щипать начинает и глаза.              — Я уйду сам. Не переживай, — фыркает Тэхён.              И уходит.              Чимин не знает сколько так сидит, прежде чем поднимает взгляд на зеркало. И его тут же захлёстывает острая жалость к себе. Хочется себя обнять. Стереть слёзы. Погладить по голове и сказать: нет, это неправда. Тэхён может говорить что угодно. Чонгук может говорить что угодно. Юнги может сколько угодно произносить слова, которые Чимин когда-то обращал к матери. Даже собственное отражение может иногда быть отчаянно злым и в этом — готовым на всё что угодно.              Это не значит ничего.              Его мать никогда не проходила через то, через что проходил он.              Она никогда…              …никогда не находилась среди чужаков, которых набирается на целое государство. Не терпела упрёки из-за того, что у неё не получалось изменить. Не была второй после короля, чтобы иметь власть над всеми, но только не над тем, над чем хотела. Она… она…              Чимин прикладывает руку к груди и жмурится.              Нет.              Нетнетнет.