Клятвопреступник

      Реальность следующего дня начинается с опухших глаз и болезненно саднящего затылка. Чимин отсылает слуг и очень долго смотрит на своё отражение. Чувствуя отвращение. Оно пульсирует в животе, поднимается к глотке и сгибает пополам. Хочется вывернуть внутренности. И не получается. Он ложится обратно, тянет к себе подушку и укутывается в одеяло, натягивая его до самого носа.              Он всегда любил спать так.              С ощущением чего-то вокруг тела.              Иногда, как сейчас, одного одеяла не хватало. И Чимин обнимал свободную подушку, представляя, что она живая. Что это… кто-то. Кто-нибудь.              …Его так давно не обнимали.              Может, даже слишком давно — кажется, последней, кто это делал, была его кормилица. А может… может и единственной. Чимин не помнил её лица. Не помнил голоса, но точно знал — он всегда был ласковым, а она всегда вкусно пахла. Была тёплой и мягкой. Чимину даже казалось, что его обнимает большое ласковое облачко.              Его добрая Ынха.              Почему-то одно только её имя вызывает слёзы, которых не должно было остаться после прошлой ночи. Или даже не должно было остаться после всех тех лет, в течение которых он, будучи ребёнком, плакал о ней, мечтая вновь оказаться на её коленях.              Это всё она.              Из-за неё он скучает по ощущению кого-то.              Скучает так много лет.              …Интересно, маме было о ком скучать? Она жаждала… этого?              Чимин закрывает глаза сжимаясь. Он… хотел думать, что нет. Ему нужно было за что-то ещё цепляться, чтобы ненавидеть её. Он не хотел… не хотел испытывать сочувствие. Не хотел её оправдывать. Не хотел её понимать. Не хотел больше смотреть в зеркало, ощущать боль и думать: разделяла ли она когда-то и это чувство.              Он так страшно не хотел быть ею ещё больше, чем сейчас.              И так боялся того, что не знал — как.       

***

      Ему нужно было перестать злиться.              Кажется.              Когда перед глазами вставал образ матери, первыми он видел суженные глаза и искривлённые губы. Видел злобу, разжигаемую бессилием. Видел и — внезапно — понимал. Не мать, конечно. Злость. Она в этой злости давно захлебнулась, а он — только начинал. Так что… да. Нужно перестать злиться.              Так Чимин думает на следующее утро, улыбаясь своему отражению.              Улыбается шире.              Он злится. Очень злится. Но притворяться у него всё равно выходит хорошо. В надевании масок — он мастер.              Он сможет, наверное, даже притвориться перед самим собой.              А может, и не «наверное», потому что у него внезапно получается притвориться даже перед Тэхёном, хотя он сам, ожидая когда слуги позовут его, был уверен, что после вчерашнего не сможет. Смог: он выдыхает беззаботное «ты задержался» и, не промедлив и секунды, делится подробностями позавчерашнего дня, пока Тэхён хмурится. Смотрит испытующе. Удивлённо. Чимин и сам теряется почему-они-так-легко-слетают-словам и поспешно отворачивается, открывая шкатулку.              — Я назвал её потаскушкой, застав с Юнги, — сообщает, демонстративно меряя кольца и решая какие надеть сегодня. — Она знает, что мне всё известно. Нужно решить как с ней быть. Потому что если она распустит слухи, от меня будут ждать, что я или с ней разберусь, или со всем смирюсь. И во втором случае уважение ко мне поубавиться, не так ли?              — Просто избегай пока её компании, — отвечает, немного помолчав. Кажется, решил проигнорировать странность происходящего. — Если пойдут слухи — начнём думать что с ней делать. Главное, что она не носит ребёнка.              — Что-то с ней делать нужно в любом случае, — хмыкает Чимин, определившись с выбором. И что важнее — взяв себя в руки. По крайней мере, ему так кажется, пока он не разворачивается и не слышит стрелой прошивающее:              — А король позволит?              Губы трогает кривая усмешка:              — Вряд ли он мне простит, если она случайно скинется из окна или глотнёт пару капель яда, но что-то другое можно попробовать.              Глаза Тэхёна холодеют. И вдруг проносится догадка — Тэхёна злит то, что он растерян.              — Может, прежде чем выкинуть её из его постели, следует самому в ней оказаться?              — Может, ты знаешь как? — изгибает бровь Чимин. Ответом становится ожидаемое молчание. Фыркнув, он направляется к двери. — Юнги сказал, что к этому разговору мы вернёмся через две недели. Вот через две недели и попробую.              Это тоже слетает с губ легко, но каждое слово впивается иглой в кровоточащую гордость. Ещё чуть-чуть и Чимин начнёт чувствовать себя псом, ползающим у хозяйской постели в надежде, что его туда тоже возьмут. А его не берут. И смотрит на него сверху худая дрянная сука.              Унизительно.              Утешает только корона на голове. И отражение.              Такое убедительно-уверенное.              — Увидев как ты оделся, мне показалось, что ты знаешь — как.              — Я выгляжу плохо? — поворачивает голову Чимин, выходя из покоев.              — Напротив.              Хах. Есть исключительное удовольствие в том, чтобы слышать подобное от Тэхёна — тот его на дух не переносит, но не может отрицать, что Чимин красив. Хотя это не отрицает даже Юнги. Пусть у него каждый раз пропадал весь интерес, когда он окидывал Чимина взглядом и произносил пустое «замечательно выглядишь».              Да.              Замечательно. Лучше, чем любой из омег, которые у тебя были.              — Весь двор стягивается из-за предстоящей охоты. Я не могу позволить себе выглядеть плохо.              Пусть его украшает одежда, если не внимание мужа.       

***

      Королевская охота.              Так называют ежегодный выезд всего двора в Королевский лес на охоту. Здесь эта охота считается чем-то священным – данью уважения к обычаям предков, а дома — одной из диковатых каннамских странностей. Сначала Чимин с раздражением ждёт предстоящий выезд, где придётся прожить неделю (проклятые шатры, он успел их возненавидеть), но потом перед ним разворачивается грандиозная подготовка, и во дворец начинает стекаться знать.              В том безумном количестве, в котором присутствовала на коронации.              Разве только на этот раз он имел возможность познакомиться с большинством придворных: не был потерян и напуган, как тогда, и каждый день проводился какой-нибудь праздник, куда все стягивались (хорошо, что в Каннаме было запрещено держать траур дольше одного полного лунного цикла). И Чимин делает это. Знакомится. Улыбается. Смеётся. Демонстрирует – он счастлив. И, на самом деле, он правда немного счастлив. Потому что лорды, не живущие при дворе, могут себе позволить некоторую дерзость: глазеть.              Точнее, хотеть его и иметь неосторожность это показывать.              Это тешит самолюбие, уязвлённо кровоточащее где-то под ногами, потому что от такого внимания Чимин успел отвыкнуть: альфы, часто посещающие дворец или проживающие в нём, были с Чимином исключительно сдержанны, вежливы и доброжелательны. Словом — осторожны. Впрочем, осторожным становится абсолютно каждый, когда недалеко от Чимина появляется Юнги. Как сейчас, когда Чимин на пару с двумя альфами смеётся над шуткой Ли Богома, и тот вдруг резко меняется в лице, кланяется, а вновь поднятое лицо оказывается сначала почтительно-настороженным, а потом — таким же, как у каждого, кто живёт в этом дворце.              И Чимину даже не требуется оборачиваться.              Он знает кто там до того, как чувствует запах, лёгкое прикосновение к локтю и голос:              — Поделитесь, что вас так рассмешило?              Они не виделись неделю. Так получилось (Чимин старался).              — Ваше величество.              Требуется приложить усилия, чтобы не вздрогнуть от внезапной близости Юнги. Это получается. Но не выпасть из реальности, пропуская завязавшийся диалог мимо ушей, уже нет. Ощущение его рядом напоминает: Юнги… настоящий. Это не лицо и тело, которое можно просто видеть и смотреть, а лицо и тело, к которому можно прижиматься. Которое можно трогать. И кто-то — и от этого желчь подкатывает к глотке — трогает. И Чимин, кажется, тоже хочет.              Но не может.              А не получать желаемое непривычно до отвращения.              — …Да, его компания на редкость приятна, — хмыкает Юнги, поворачиваясь к Чимину.              Это он про него, да?              И снова приходится сделать это — приложить усилия. Чтобы не дать натянутой улыбке увянуть. Улыбнуться шире. Как омеги улыбаются альфам, которые делают их счастливыми. В чужих глазах мелькает что-то странное за секунду до того, как Юнги отворачивается к заговорившему Богому.              А Чимин думает, что ненавидит это. То, какой Юнги красивый.              И то, какой красивый у него голос.              И то, какие красивые глаза.              И всё в нём — такое красивое — Чимин ненавидит.              Не-на-ви-дит.              Всё это — Джинёль. Не его. И этот факт он ненавидит даже сильнее, чем сейчас самого Юнги.              Тот, внезапно, в форме вежливого намёка приказывает альфам оставить их одних. Приобнимает Чимина за плечи и плавно ведёт в сторону, подальше от столов, где знати, поглядывающей на них, будет чуть меньше. Скрывать растерянность становится сложнее, когда Юнги заговаривает, а его дыхание оседает на щеках:              — Не припомню, чтобы когда-либо видел тебя таким весёлым.              Чимин подбирается. И уже не только от того, что Юнги так внезапно стало много вокруг него — в его голосе звучит… это что, предостережение? Оно же лишено смысла: Чимин хоть и упивался вниманием, но не позволял себе забыться, соблюдая почтительное расстояние и тщательно подбирая слова, чтобы не дать сорваться с губ чему-то чрезмерно кокетливому. Так почему?              — Решил, что это надо исправить? — спрашивает, слегка поворачиваясь.              Зная, что окажется чудовищно, катастрофически близко. Но почему-то всё равно замирает, не смея шелохнуться. Он может рассмотреть на лице Юнги каждую ресничку. И, наверное, лучше рассматривать по очереди каждую, чем смотреть в глаза, потому что глаза у Юнги сейчас темнее, чем когда-либо до этого.              Хватка на плече усиливается.              Юнги к нему наклоняется.              Воздух застревает поперёк горла.              — Может, я хочу знать как заставить тебя смеяться.              — Не замечал за тобой к этому тяги.              — Ты очень многого не замечаешь, дорогой.              Дорогой?              Чимин резко окидывает взглядом зал в поисках Джинёль. Её нет? Или он не замечает?              — Можешь свалиться с коня или упасть с трона. Я буду смеяться, как последний раз в жизни, — ворчит, морща нос и медленно поворачиваясь обратно.              Хмыкнув, Юнги отодвигается. Что-то привлекает его внимание, и Чимин быстро прослеживает его взгляд, ожидая, что вот сейчас точно наткнётся на Джинёль, но… её нет. Ни за столом, ни среди танцующих. И что он там увидел?              Взгляд Юнги капельку задумчивый.              Недалеко от них в танце мелькают альфа с омегой, и в голове Чимина проскакивает догадка. В Каннаме альфам и омегам после вступления в брак разрешено танцевать только друг с другом. Неужели Юнги хочет…              — Вряд ли. Ты будешь притворяться, что страшно взволнован.              …нет. Конечно, нет.              Подскочившее сердце проваливается обратно, больно шмякаясь куда-то под ноги.              — Нет, если… — возьми себя в руки. — Если нашими свидетелями будет только твоя стража.              — Я учту, — кивает Юнги, подталкивая Чимина в спину, ближе к выходу, где людей поменьше. — В попытках очаровать всю знать разом, ты ничего не забыл?              Он невольно напрягается. Потому что нет. Не забыл.              — А ты не забыл что я тебе ответил?              — Загляни через час в покои. Тебя ждёт сюрприз.       

***

      Сюрпризом оказывается шкатулка. Внутри лежит красивый, золотой ошейник. И записка.               «Для цепного пса. Хотя мне больше нравится называть тебя ручным сучонком, чем цепным псом. Если мой приказ не будет исполнен — с этим ошейником ты проходишь всю лунную охоту».              Письмо клочьями летит в воздух, ошейник в стену, а Чимин…              — Не смей, — шипит Тэхён, впиваясь пальцами ему в плечо и дёргая обратно.              — Убери руки, — рычит Чимин, вскидывая к нему лицо.              — Нет.              — Я сказал…              — Нет. Хватит уже испытывать его терпение. Твоим родителям было необходимо тебя оберегать, чтобы выдать замуж за него, но от твоего благополучия ему не…              — С чего ты решил, что я иду к Юнги?              Тэхён растерянно моргает.              — Ты хочешь?..              — А у меня есть выбор? — цедит, вырываясь из крепкой хватки; не удаётся сделать и шага — в грудь упирается ладонь.              — Через час уже начнёт темнеть. Мы не знаем где его искать. Думаю, это может подождать до завтра.              Чимин кривится. Находит взглядом треклятый ошейник, лежащий на полу, и прикрывает глаза выдыхая. Противно. Нужно было расплакаться тогда перед этим ублюдком, может, ошейник этот сейчас отправили бы Чонгуку. Но вдруг не поздно это сделать и сейчас? Влететь к Юнги, вновь разрыдаться, как неделю назад, строя из себя самое несчастное, беззащитное существо на свете. Интересно, это бы сработало?              Почему-то казалось, что Юнги не особо нравится вид его слёз.              Так что… может быть, да.              Вот только, что унизительнее: пойти извиняться перед Чонгуком или пытаться разжалобить Юнги?              Ответ был очевиден. Вздохнув, Чимин обходит Тэхёна и идёт к двери.              — Ты куда? — тут же прилетает в спину.              — В сад. Пойду подышу и посижу в одиночестве. Хочешь пойти посторожить меня?              Фыркнув, Тэхён отворачивается. Правда, выскальзывая за дверь Чимин всё равно замечает, как он что-то говорит слугам, которые так или иначе должны были сопровождать Чимина. Это не раздражает, потому что он, оказавшись в саду у качелей, запримеченных им во время прошлой прогулки, говорит им не показываться ему на глаза, что они и делают. Оставшись один, Чимин садится, опирается виском о тугие канаты и смотрит в небесную даль. На солнце, медленно прячущееся за горизонтом, но напоследок окрашивающее облака в потрясающие розовые и золотые оттенки.              Нежно.              Красиво.              И так тоскливо, что в этом хочется потеряться.              — Если бы вы улыбнулись,то могли бы заменить солнце.              Чимин испуганно дёргается. Из-за этого качели ведёт, и мир кренится, заставляя задохнуться и зажмуриться. Но удара не следует. Вместо него он чувствует руки. Запах. Тепло чужого тела. А распахнув глаза встречает самый тёплый взгляд, которым когда-либо на него смотрели. Так, кажется, смотрела когда-то Ынха.              Он не сразу приходит в себя.              И не сразу заставляет себя вспомнить — находиться в чужих объятиях нельзя.              — От… отпустите.              Его отпускают не сразу.              Так он знакомится с Ким Минсоком.       

***

      — Ваше величество, — удивлённо и немного настороженно.              Это непривычно — слышать это обращение не с тонной ехидства. Чонгук встаёт, откладывая меч в сторону. Чимин поджимает губы, оглядывая нескольких альф, находящихся в оружейной, и говорит, не сдерживая шипящего раздражения:              — Оставьте нас одних. Все, кроме Тэхёна.              Его приказ выполняется без вопросов. Становится так тихо, что он слышит собственное дыхание. Это давит, напоминая зачем он тут и…              Нет.              Он не сможет. Не так сразу. Вчера он не пришёл к Чонгуку, с наигранным нежеланием согласившись с Тэхёном, когда тот выдавил недоверчивое: «Сделай это завтра – сегодня поздно». Завтра наступило, а вот необходимость извиняться в готовность так и не превратилась.              Абсурд.              Всё это абсурдно: хмурый Чонгук, странно мнущийся Тэхён, Чимин, стоящий в дорогом, расшитом золоте наряде… здесь. В оружейной, среди клинков, щитов, копий и ещё кучи непонятных, опасных на вид предметов, выстроенных в ровный ряд на какой-то необычной конструкции. Под ногами нет ни плитки, ни камня, ни дерева — только шуршащая земля. И, конечно, запах. Терпкая смесь, вызывающая желание сжаться и… заскулить?              Чимин морщит нос.              В Каннаме запах не скрывался так старательно, как Чимин привык, но всё же рамки имелись. Но тут, рядом с тренировочным полем, альфы были больше обеспокоены попытками покалечить друг друга, чем соблюдением приличий.              Они едва ли были одеты, не то что запах скрывали.              …Интересно, Юнги часто сюда заглядывал? Он управляется мечом холодно и расчетливо или дико и необузданно? Он ведь тоже кого-то убивал, верно? Чимин слышал.              И если Юнги хватает духу выпустить кому-то кишки, то и ошейник на Чимина он и правда может нацепить.              «Будь проклят ты и твой брат», — думает Чимин, наконец заставляя себя взглянуть на Чонгука. Нет смысла растягивать собственное унижение, да? Надо просто открыть рот и попытаться… попытаться…              — Я… я извин…              — Не надо, — вдруг.              …послышалось. Это, должно быть, послышалось. Точно. Но… нет: Чонгук опускается обратно на деревянную скамью, берёт в одну руку отложенный меч, в другую что-то непонятное и проводит по лезвию. Чимин морщится от звука. И из-за него же приходит в себя.              Что, чёрт возьми, происходит?              — Не надо? — переспрашивает, поздно догадываясь спрятать нерешительность. Неверие. Он даже оглядывается на Тэхёна, думая, что, может, просто не понял чего этот гад хочет. Но снова нет: Тэхён смотрит на Чонгука застывшим, распахнутым взглядом, отражающим недоверие Чимина.              — Мне это не нужно. Обойдёмся без взаимных извинений.              — Почему… — он мнётся, понимая как уязвимо звучит. Прочищает горло. Не нужно, значит. Ладно. Допустим. — Почему нет?              — Потому что я не страдаю от королевской гордыни, — Чонгук усмехается. — Есть такая привилегия у бастардов.              — А от гордости тоже?              Чонгук застывает. Внутри крепнет уверенность в том, что тот просто притворялся, а сейчас выдаст себя, но… смешок. Чимин слышит только смешок.              — Это одно и то же.              …он, наверное, просто делает вид, что тогда в саду был спокоен, и один Чимин взбесился на пустом месте, помчался к Юнги и заистерил, чтобы в итоге прийти сюда и давиться извинениями. Это хотя бы имеет смысл.              Чонгук прищуривается.              — Не верите.              — Нет. Я думаю…              — …Что я притворяюсь, — он наклоняет голову набок. — Но мне плевать. На всё, что можете сказать мне вы. На то, что может сказать… да кто угодно. Если бы я был тем, кто слушает что говорят другие, я бы считал свою мать грязью под ногами. Хотя… — он склабится, откидывая назад голову и поглядывая сквозь приопущенные веки. — Это она обычно убирала чужую грязь. Иронично, да?              И Чимин… Чимин беспомощно молчит. Он знал, что мать Чонгука была служанкой. До него даже доходил шепоток про то, что король её зажал, когда та пришла вынести его ночной горшок. Сомнительно, чтобы до Чонгука этот слух не дошёл — не все его любили. А он говорит об этом… вот так просто? Насмешливо? Он притворяется, да?              — Хотя, признаюсь, меня страшно забавляет что творят с людьми… — концентрация ехидства становится привычной, когда он договаривает: — …просто слова.              — То есть… — Чимин недоверчиво качает головой. — Ты находил меня забавным.              — На вас приятно смотреть, когда вы злитесь и возмущаетесь, — хмыкает. И в следующую секунду старается это скрыть, но Чимин видит — Чонгук осекается. Словно слова сами соскочили с языка. И вдруг он отводит глаза, добавляя торопливо и будто бы неловко: — Это Юнги так говорит. Что-то общее с правдой его слова имеют.              Чимин растерянно моргает.              Не успевает собраться с мыслями, как прилетает:              — Но причина в том, что я не привык ни с кем церемониться, кроме отца. А на грозного старого альфу вы не похожи, уж извините.              Хочется обернуться к Тэхёну и спросить: «Что происходит? Обычно ты всегда знаешь что говорить и что делать. Так скажи: что мне делать сейчас?» И он оборачивается. Но Тэхён смотрит в сторону, опустив глаза. Хмурясь.               Приходится вновь встретиться со взглядом Чонгука.              — Ты не злишься на меня?              — Нет.              — Но тогда в саду ты пытался меня задеть.              — Не пытался. Просто некоторым полезно слышать правду в лицо.              «Хватит говорить глупости таким уверенным голосом», — хочет потребовать Чимин. Хватит, потому что я тебе начинаю верить.              Вдох.              Выдох.              — Ты беспардонный ублюдок, которого нужно отшлёпать как щенка. И тебя бы… вздёрнули, если бы ты не был братом короля, — он умолкает. Не зная, чему расстраивается больше – тому, что заговорил словами Тэхёна, или тому, что прозвучал не высокомерно, а как-то… по-детски. Словно произнёс «сам такой» на «Чимин дурак». Прочистив горло и вскинув подбородок, он добавляет: — Тебе полезно это знать.              И злости почему-то не чувствует.              Чонгук усмехается, склонив голову набок.              — К несчастью, я всё ещё брат короля. Младший и любимый. Пока я не посягаю на то, что принадлежит ему, вздёрнуть он меня и не подумает.              С губ срывается фырканье.              Чимин переминает с ноги на ногу, не зная куда деться от Чонгука, чтобы спокойно подумать. Из роя мыслей, жужжащих и летающих в голове, он выцепляет внезапную: у Чонгука гордость есть. Просто… это не та гордость, которую могут задеть слухи про любовницу мужа. Не та, что шмякается на пол вместе с сердцем. Но Чимину не верится, что Чонгука не заденут ничьи слова. Слова его матери ведь, наверное, могут? У матерей ведь есть такая особенность? Или слова Юнги? Или Юнги Чонгука любит из-за этого — этой обезоруживающей честности, никогда не имевшей место быть при дворе?              Замявшись, Чимин смотрит на Чонгука.              Смотрит по-новому. Не чувствуя уже привычной злости. Не чувствуя, на самом деле, ничего, кроме всепоглощающей неловкости? Что нужно делать, когда тебе говорят правду не чтобы задеть? Не притворяться же, да?              Но Чимин так хорошо это умеет.              Возможно, только это и умеет.              — Я… кхм, — он цепляет руки в замок, передёргивая плечами. Честность, да? Можно хотя бы попытаться. — Может, я и не должен был выливать тебе на голову вино, но ты заслужил.              — А я не должен был говорить того, что сказал, но вы тоже заслужили.              — Не позволяй себе такого больше, — добавляет Чимин, хмурясь.              Чонгук дёргает уголком губ:              — Мне запретили, не волнуйтесь.              — Хорошо, — так, а что теперь? Точно. — Значит… всё улажено?              — Я передам Юнги, что вы извинились.              Замечательно. Только это и требовалось, чтобы уйти. Только вот уходить отчего-то не хочется. Наверное… потому что Чонгук не окатит волной холода, как Тэхён, с ним не нужно будет притворяться, как со всей знатью, и даже за словами не придётся следить, как часто приходится с Юнги.              — Не хочешь… прогуляться? Хочу посмотреть на то, как ты будешь пытаться удержать язык за зубами.              Лицо Чонгука становится сначала растерянным, а потом — непроницаемым. Он будто вспоминает, что на коленях лежит меч. Берётся за него, опуская глаза.              — Нет.              — Нет?              — У меня приказ.              — Но я сам предлагаю.              — Приятной прогулки, ваше величество, — бесцветно отзывается, вновь проводя по мечу куском… не то камня, не то железа.              Вместе с отказом приходит желание уйти. Не задержавшись ни на миг, Чимин уходит. И не сразу замечает: среди слуг, вереницей последовавших за ним, Тэхёна рядом нет. Впрочем, тот выходит из оружейной в тот момент, когда Чимин оглядывается. Лицо будто бы непроницаемо. Но будто бы — и это напрягает. Дождавшись, пока они дойдут до сада, ведущего к дворцу, Чимин приказывает слугам держаться от них на расстоянии и тихо спрашивает у Тэхёна:              — Что ты там делал?              — Уточнял кое-что.              — Что?              — Говорил ли он королю, что ты не извинялся.              Действительно. Юнги знал, что Чимин не извинялся, и очевидно, что об этом ему сообщил не Чонгук.              — И что он ответил?              — Не говорил. И король его ни о чём не спрашивал.              Чимин отворачивается. Смотрит перед собой, поджимая губы.              — За мной всё же следят, да?              С учётом произошедшего дома, это было… ожидаемо. Но получить подтверждение спустя столько времени отчего-то оказывается неприятно. Особенно когда внутри уже очень долго крепло ощущение, что Юнги на Чимина глубоко наплевать. С другой стороны… такая ли большая эта проблема? Проворачивать за спиной Юнги глупости Чимин не собирался. Он даже от того красивого альфы ускользнул, несмотря на то, как сердце сладко трепыхнулось от его ласкового взгляда.              — Хотя и не исключено, что Юнги приглядывают и за Чонгуком, верно?              — Не знаю. Но когда я уже уходил, Чонгук просил передать тебе… чтобы ты не держал короля за легкомысленного и всепрощающего идиота.              С губ срывается смешок.              Нервный.              У его дорогого мужа была одна напрягающая, ненавистная, сворачивающая кишки в узел особенность — Юнги был непредсказуем. До желания вцепиться в него ногтями и вдавливать, вдавливать, вдавливать их до мяса. До крови. До того, что у него там внутри. Может, это сделать и получилось бы, если бы только Юнги не держал его на расстоянии. А он держал. Это становилось очевиднее с каждым разом, когда они виделись.              Юнги подходил.              Плавил кожу дыханием.              И словно только потом вспоминал — нельзя.              …Так казалось, по крайней мере. Для того, чтобы быть уверенным, Чимин не мог соскрести в себе достаточно самонадеянности.              Можно было бы спросить у Чонгука. Было бы.              — Как ты думаешь… что Юнги сказал ему такого, что он даже прогуляться не согласился?              — Ты не видишь?              Чимин морщится — голос Тэхёна отчего-то наливается невыносимой едкостью, различаемой за попытками звучать ровно.              — Не вижу чего?              — Как он смотрит.              Как он… что?              Глаза распахиваются. Нет, Тэхён не может иметь ввиду… это. Верно?              — Как?              — Как не должен, — фыркает, отворачиваясь и подставляя взгляду затылок. — И как пытается не смотреть.              — Ты же не хочешь сказать…              — Не хочу, — обрывает чуть резковато. — Тем не менее, это ничего не меняет.              Это… ох.              Сердце в груди ворочается немного… неприятно. Чимин прижимает ладонь к животу, чувствуя, что и там что-то сворачивается в отвратительно тугой узел, и в этот момент замечает, как Тэхён уже смотрит на него. Мрачно. Испытующе. Странно. И Чимину бы подумать что это значит, но мысли все плавно стекаются к Чонгуку. И всё начинает обретать смысл: настойчивое внимание, последовавший запрет Юнги, который даже безмерно дерзкий Чонгук не смеет нарушить.              И это вызывает сожаление.              Едкое.              Не потому, что Чонгук красив — его внимание обещало куда большие проблемы, чем сдержанное кокетство с лордами, и этого хватало, чтобы не думать о нём, как об альфе. Не потому, что Чонгука жаль. И — что удивляет больше всего — не потому, что Чонгук хорошо знает Юнги. Но тогда откуда?              Откуда, чёрт возьми, это сожаление?              Прикусив губу, Чимин вновь фокусирует взгляд на Тэхёне. И ёжится, не успев подготовится к холоду, которым окатывают чужие глаза. Тогда он вспоминает: Чонгук не окатит волной холода, как Тэхён, с ним не нужно будет притворяться, как со всей знатью, и даже за словами не придётся следить, как часто приходится с Юнги.              Только Чимин и обезоруживающая честность, которую хотелось покрутить в руках.              Ощупать.              Попробовать на вкус.              И эту возможность ему даже не предоставили.              — Смотрит как не должен, говоришь? Забавно вышло, правда? — криво усмехается Чимин. Глаза Тэхёна сужаются. — На меня смотрят все, кроме Юнги.              Даже — пусть это и трудно уложить в голове — его брат.              — Он тоже смотрит, — вдруг сдержанно произносит Тэхён, заставляя от неожиданности вновь задрать к нему голову. — Но реже.              — Смотрит.              — Смотрит.              — И как давно… он смотрит?              — В последнее время почаще.              — Почему ты не сказал раньше?              — Не был уверен.              «Но ведь ты не уверен и сейчас», — понимает Чимин.              Да как он смеет?              Чимин кривит губы, цедя:              — А сейчас, значит, уверен?              — А сейчас тебе надо это услышать, чтобы ты не творил глупости. Юнги Чонгуку спускает всё, но к тебе приближаться запретил. Даже если ты поменял к нему отношение, не пытайся что-то изменить.              …что?              — Мы тут недавно, а Юнги — всю жизнь, — сдержанно продолжает Тэхён, смотря куда-то через Чимина. — Он осведомлён о происходящем во дворце явно лучше, чем мы подозревали.              — Поверить не могу, — выдыхает Чимин, останавливаясь и стискивая кулаки. Тэхён вскидывает брови. Хочется содрать с его лица эту безучастную, псевдоспокойную маску, пропитанную фальшью. Может, она всегда была при нём? Сколько тогда раз Тэхён удачно утаивал от него что-то? — Ты думаешь, что я мог с Чонгуком…              — А почему нет?              — Почему нет? — торопеет Чимин, распахивая глаза.              Наливающаяся злость схлопывается.              Тэхён осекается, как-то неестественно застывая.              «Почему нет» повисает между ними в звенящей тишине. Такой громкой. Оглушающей. И даже безумной, потому что… Чонгук?              — Я имею ввиду, что никогда не мог понять чем ты руководствуешься по жизни. Просто решил… проявить осторожность.              Он лжёт. Чимин видит. Но делает вид, что верит, ощущая, как осознание неприятной тяжестью оседает на плечах.              Почему-то.       

***

      Весь оставшийся день Чимин мыслями возвращается к их разговору, мучительно прокручивая его вновь и вновь, и к ночи приходит к выводу: это не его проблемы. Чонгук держится подальше от него и не портит репутацию Юнги, а Чимин держится подальше от Чонгука и не настраивает против себя Тэхёна — вот и всё, что требуется. Это так просто. Просто нужно притворяться.              И Чимин притворяется.              Но ничего простого в этом на этот раз нет — потому что Тэхён притворяется плохо. Конечно, он видел, что Чимин всё понял. Конечно, это больно царапнуло по его гордости. И, конечно, выносил он это с трудом: молчал с каменным лицом, не позволяя себя ни одного лишнего слова. Но его глаза. Его пылающие бешенством глаза, кричащие: «Молчи».              Молчи, или я разорву тебя на кусочки.              И Чимин молчит. Делает это, наверное, впервые в жизни рядом с Тэхёном. И каждый миг к нему липнет желание убежать и спрятаться. Что он и делает — правда, прячется у всех на виду. На праздниках. Вот только сегодня ни первое, ни второе не играет ему на руку, когда он, вместе с Тэхёном и слугами направляясь в зал на банкет, в тишине выворачивает из коридора на лестницу, ведущую на первый этаж и открывающую на него полный обзор.              Там, внизу, дверь в зал.              И недалеко от двери — Юнги.              Не один.              Чимин останавливается. Слуги и Тэхён — тоже. Бесшумно. Без вопросов. Поэтому ни Юнги, ни Джинёль их не видят, продолжая стоять вплотную друг другу. В груди змеёй проскальзывает едкое сожаление —хочется видеть как они отскакивают друг от друга. Как она испуганно ёжится и поглядывает на Юнги в ожидании, а тот указывает ей на дверь, не отрывая взгляда от Чимина. И тот… хотя погодите. А что тот?              Будет стискивать до боли челюсти и кулаки, не в силах ни отвернуться, ни пошевелиться, как сейчас?              Как будто это принесёт что-то, кроме унижения.              Как будто в любой другой день эти двое не смогут ворковать.              Юнги стоит полуотвернувшись, и его лица не видно, но вот лицо Джинёль — да. И она… улыбается. Так довольно. Так безмятежно. Так, словно всё это должно происходить. Словно это — правильно.              Словно Юнги её.              И он её.              Потому что приобнимает за талию, позволяет кокетливо смахнуть невидимые пылинки с плеча, вскинуть голову, приблизиться и…              Чимина шатает.              Он хватается за перила и подаётся вперёд.              Мерзкомерзкомерзко.              Умриумриумри.              Обаобаоба.              Ему кажется, что ещё немного — и зубы сотрутся в песок под бульканье внутренностей, вылезающих наружу. Следует отвернуться. Зажмуриться. Но он не делает этого. Смотрит. Запоминает. Их. Этот гадкий поцелуй. Это унижение, от которого его сгибает. От которого он сейчас сатанеет, пытаясь не сойти с ума.              Он точно запомнит.              И сделать всё, чтобы никогда больше не испытывать ничего подобного.              Джинёль льнёт ближе, уже почти обвивая руками шею Юнги, а он отодвигается, прикладывая палец к её губам. Пока он что-то говорит, Чимин выдыхает, и лёгкие обдаёт ошпаривающей болью, от которой его почти кренит. Дышать. Он забыл, что нужно дышать. Тем временем Джинёль с Юнги расходятся, но она перехватывает руку, соскальзывающую с её талии, а ту в ответ, кажется, сжимают напоследок.              Юнги провожает её взглядом до дверей и, оставшись в одиночестве, приваливается к стене.              И стоит так несколько минут, после чего идёт следом в зал.              Когда внизу на этаже не остаётся никого, Чимин закрывает глаза. Морщится от того, как ноют мышцы лица и неприятно жужжат дёсны. И ещё… в носу немного покалывает. Но нет — он не может. Не когда ему надо спуститься вниз ко всем. Не когда позади стоят слуги, и так заставшие самый позорный миг в его жизни.              Не сейчас.              Не смей, Чимин.              Он не знает сколько стоит вот так вот, когда сзади доносится:              — Чи… кхм. Ваше величество. Мы идём?              Тебе-надо-пойти-тон немного приводит в себя. Чимин медленно убирает руки с перил. Поворачивается к лестнице, размеренно дыша и откладывая в сторону все чувства, кроме злости.              — Если я узнаю, что по дворцу пошёл слух о случившемся, каждого, кто здесь находится, на следующий день обнаружат у стен башен. Частями, — он слегка поворачивает голову, попутно цепляя плотную шаль, опоясывающую плечи и горло. — Я ясно выразился?              — Да, ваше величество, — доносится в ответ тихим, нестройным хором.              — Вот и славно, — хмыкает, снимая шаль и протягивая её в пустоту.              Один из слуг тут же подхватывает белую, полупрозрачную ткань, и Чимин начинает размеренно спускаться. Сбоку мелькает тень, сообщающая тихим голосом:              — Теперь ты выглядишь вызывающе.              — Разве такую красоту можно прятать?              — Её принято прятать.              — Я не настолько откровенно одет, чтобы ты нарушил свой обет молчания.              — Чимин.              — Я — муж их короля, — с едкой улыбкой говорит Чимин. Ох, замечательно. Он может улыбаться. — То, как я одеваюсь — и есть эталон того, как надо это делать.              У Тэхёна есть чем возразить. У него всегда есть чем возразить. Он бы мог, например, сказать, что Чимин начнёт привлекать к себе чрезмерно много внимания со стороны альф, и был бы прав. Но в воздухе бы наверняка повисло напряжение, потому что кое-кто — тоже один из этих альф. Поэтому, наверное, Тэхён молчит.              И просто заходит следом в зал. Разукрашенный, встречающий гулом голосов и музыкой: кто-то сидит за столом, кто-то танцует, кто-то просто стоит в стороне, но людей чертовски много, и Чимин скалится — хорошо. Чем больше, тем лучше. Дворянин не может позволить себе таращиться. И на него не таращатся, нет, однако, Чимин буквально чувствует, как поочередно все взгляды присутствующих схлёстываются на нём. А в моменте — и взгляд Джинёль.              Хмурый.              Разглядывающий.              Так смотрят, когда удивлены и недовольны твоим внешним видом.              Внезапно становится так хорошо от своей шалости. От несокрушимой решительности. Кто бы мог подумать, что станет так одуряюще легко с этой лютой злостью, если найти ей применение?              Чимин почти хохочет, когда наконец-то видит Юнги. Когда ищущий взгляд останавливается на нём, и Юнги вскидывает брови.              И уже больше не отворачивается.              Наконец-то, чёрт возьми, не отворачивается.              Разве только очень-очень медленно скользит глазами по его телу, начиная от ног и заканчивая лицом. А Чимин улыбается. Идёт навстречу и склоняет голову в полукивке, глянув на лордов, в компании которых стоит Юнги. Надо же. Он их даже не заметил.              — Добрый вечер. Я украду у вас его величество, — он поворачивается к щурящемуся Юнги, делает шаг навстречу и цепко хватается за локоть. — Я искал тебя. Мне ужасно хочется станцевать под эту чудесную мелодию. Пригласи меня на танец.              Игривость не смягчает факт того, что это была не просьба. А улыбка — того, что он зол. По крайней мере, Юнги видит.              Чимин уверен, что видит.              — Танцевать, значит, — хмыкает.              Чимин восторженно кивает.              Только посмей мне отказать сейчас, чёртов ублюдок.              — Именно.              Губы Юнги трогает усмешка. Он протягивает раскрытую ладонь, и Чимин вкладывает руку.              — Разве я могу тебе отказать?              Конечно, нет. Как тогда ты позабавишься?              Отвечает ему Чимин ласковой улыбкой, склоняя голову набок и всем своим видом крича всему залу: нет, не может, и Чимин это знает.              Они идут в сторону танцующих. Становятся друг напротив друга в нужной позиции и Чимин кладёт руку ему на плечо, уже готовый к моменту, когда рука Юнги окажется на его талии. А вот Юнги готовым не оказывается — и его брови ползут вверх, когда он чувствует под ладонью кожу, оголённую глубоким вырезом и…              Давит.              Вдруг притягивая Чимина к себе под растерянный выдох. Ближе, чем того предполагает танец. И тот едва успевает переставлять ноги в начавшемся танце, попутно пытаясь не дать улыбке увянуть, потому что все смотрят. Она смотрит. Только Юнги словно не видит ничего, кроме лица Чимина.              — Смелый наряд.              — Тебе не нравится? — почти невозмутимо.              — Я этого не говорил.              И это… Чимин не знает как на это реагировать.              Ему хотелось привлечь всеобщее внимание, чтобы и Юнги не смог его проигнорировать. Это получилось. Кажется… кажется, только, Юнги наряд не возмутил, а… понравился? Проклятье. И что сказать?              — Между танцующими такое расстояние считается непочтительным.              — Между нами никакое расстояние не считается непочтительным, Чимин.              Какого чёрта ты всегда так спокоен?              Это несправедливо. Юнги всегда такой — воспринимающий всё как должное, как ожидаемое. С этими его снисходительными умными глазами и… проклятье. Проклятьепроклятьепроклятье. Чимин снова чувствует себя просто забавным зверьком и злится.              — Ты доволен?              — Чем? Нарядом?              — Нет. Он тебе передал?              — Ах, вот ты про что. Да. Передал, — он умолкает, когда они кружатся, и интересуется: — Ты из-за этого так сильно злишься?              — А что, боишься, что ручной сучонок не совсем ручной?              Юнги усмехается.              Как будто ему всё очень, очень нравится. И Чимин невольно вспоминает, как ещё совсем недавно они проводили время вместе, обедая. Как это было почти хорошо.              — Нет. Поводок-то всё ещё у меня.              — Я ненавижу тебя, — ласково сообщает Чимин.              Ответом ему становится смешок.              И долгий, пронизывающий взгляд, от которого вдруг вдоль позвоночника идут мурашки, а внутри тянет тягуче, томительно. Прикосновения Юнги, его запах и тепло тела — всё вдруг становится ярче. Чимину хочется, чтобы расстояние между ними исчезло. Совсем. Чтобы Юнги сомкнул вокруг него руки, а потом они срослись в одно, и Чимин наконец-то смог бы утолить эту злую жадность, пропастью развернувшуюся в нём.              И Юнги…              Боже.              Кажется, он видит.              — Тц. Ты меня огорчаешь.              Он забыл. Забыл сделать голос достаточно насмешливым и ехидным. И Чимин не верит в его спокойствие. Но думает, что надо подыграть. Они же всегда подыгрывают друг другу, да?              — Правда? Как хорошо, — почему у него такой хриплый голос? — Просто я подумал, что не ты один это должен делать.              Моргнув, Юнги на короткий миг прикрывает глаза. Словно… одёргивает себя? В следующий момент лицо становится непроницаемым, а Чимина окатывает холодом от резкой перемены. Пусть Юнги и не выглядит ни капельки злым. Скорее…              — Не заходи в своей мести слишком далеко, дорогой.              Дорогой? Опять? Чимин плотно сжимает губы. Уже не строя восторженное лицо. Потому что он ненавидит это слово. Ненавидит, как и Джинель.              — Не называй меня так.              — А как, дорогой?              Музыка вдруг начинает сходить на нет. Чимин вовремя соображает, что их танец подходит к концу. Слишком быстро, но и они танцуют не с самого начала мелодии. Юнги, конечно, берёт его за руку, чтобы отвести обратно, но это всё равно не прежние полуобъятья.              — С удовольствием станцую с тобой ещё, но в другой раз, дорогой.              Чимин давит улыбку.              Остаётся один с безумно колотящимся сердцем и внезапно пугается этого — тут же находит себе компанию, чтобы не иметь возможности поглядывать в сторону Юнги или даже думать, но некоторое время спустя замечает Тэхёна, стоящего чуть поодаль, и хмуро поглядывающего на кого-то.              На… Джинель?              Она исчезает за дверью, покидая зал. Очень-очень медленно Чимин обводит взглядом зал и… ну, конечно. Юнги нигде нет. Он усмехается. Глупый. Такой, такой глупый. Сославшись на желание поздороваться с Хан Сыльги, он находит балкон, и направляется к нему, отчаянно желая глотнуть немного воздуха. Может, сердце наконец-то успокоится. Хотя, оно должно сделать это уже сейчас, потому что… чему Чимин удивляется?              Они явно планировали потрахаться.              И Юнги явно предпочитает её, хотя на жалкую минуту Чимин был уверен — Юнги хочет его. Он и сейчас не может отбросить эту мысль, потому что… он не выдумал это взгляд.              Он не был в таком отчаяньи.              Отчаянье настигает его сейчас, когда он стоит один на балконе, а шум банкета заглушается плотными, тяжёлыми шторами, прикрывающими вход.              Почему всё должно быть так сложно? Юнги. Джинель. Тэхён. Чонгук. Неужели желать подобие брака, обеспечивающего безопасность — так много? Неужели Тэхён так сильно его ненавидит, что едва ли заставляет себя с ним разговаривать? Чимин не хотел.              Ничего из этого не хотел.              На миг шум из зала становится громче. Чимин разворачивается, ожидая увидеть кого угодно, но не Минсока. Который медленно идёт к нему и встаёт рядом, роняя:              — Выглядите расстроенным.              — Что ты тут делаешь?              — Я уже объяснил.              Чимин хмыкает, отворачиваясь. Он не удивлён: ещё в саду Минсок начал безбожно кокетничать, расточая комплименты, а когда на просьбу представиться услышал насмешливое «Пак Чимин», пребывал в растерянности буквально десять секунд. После которых спросил: «Предпочитаете, чтобы я вас называл «ваша милость» или «мой королевич»?»              Позже Чимин выяснил, что он средний сын мелкого лорда, и это объяснило его легкомысленность. А ещё то, почему он такой…              — Дурак, — произносит Чимин.              — Пожалуй. Но я бы не сказал, что это вас отталкивает.              — Отталкивает от чего? — попытка прозвучать резко проваливается — Чимин от усталости не хочет даже языком ворочать. Поэтому решает просто одарить Минсока сердитым взглядом.              И у него не получается.              Потому что Минсок улыбается. Всё ещё смотрит самыми тёплыми на свете глазами, которым невозможно не доверять. И Чимин помнит. То, как крепко его держали, не давая упасть. То, какие тёплые у него руки, а Чимину сейчас очень, очень холодно. Поэтому он не одёргивает руку, когда её вдруг накрывает чужая ладонь.              Такая же широкая и горячая, как у Юнги.              Юнги.              Он никогда не будет вызывать столько доверия.              — Ты хоть осознаёшь что мне предлагаешь?              — Своё сердце?              — И правда дурак, — шепчет Чимин, отчего-то вдруг расстраиваясь, но вместе с тем понимая, что уголки губ приподнимаются. Он отворачивается. Но ладонь не выдёргивает, решая, что их никто не увидит. Что он не допустит ничего непозволительного, а через две недели начнётся и подойдёт к концу охота, после которой кому-то вроде Минсока в дворец будут закрыты двери.              — От вас, кстати, сегодня невозможно оторвать взгляд. Только… вам холодно?              — Что, камзол предложишь?              — Я бы предложил, но вы опять назовёте меня дураком.              — Правильно. Не предлагай.              Минсок вздыхает притворно расстроенно. Наглый, легкомысленный дурак, не осознающий, что рискует головой. Тратит их время впустую. Но почему-то.              Почему-то от бессмысленной болтовни Чимину становится теплее.       

***

      Утро начинается с неслыханной дерзости — его будят слуги. Чимин не успевает возмутиться, как ему торопливо сообщают:              — Ваше величество, к вам пожаловал Мо Лихён, королевский лекарь.              Резко сев, Чимин подбирается. У него в покоях. Утром. Тот самый королевский лекарь, к которому невозможно было подобраться, чтобы выведать что-то о Джинёль. Торопливо встав, Чимин накидывает халат, стягивая его кулаком на груди, чтобы куда-то деть руки, и даёт разрешение лекарю войти.              Перед ним оказывается почтенный старик, склоняющийся в поклоне, но внезапно вслед за ним входят… несколько омег, несущих полотенца, какой-то ларец и тазик с водой.              Что, чёрт возьми, это должно значить?              — Ваше величество.              Чимин прочищает горло.              — Зачем вы пожаловали?              Лихён замирает в явном замешательстве:              — Вас не предупредили?              — О чём?              — Наши обычаи предполагают ваши ежемесячные осмотры, — с запинкой произносит Лихён, отчего-то не смея поднимать глаз. Пытаясь не сжаться в крошечную точку от нарастающей тревоги, Чимин спрашивает:              — С какой целью?              — Возможно… вы уже несёте дитя. Об этом следует узнавать заранее, чтобы дать вам нужные рекомендации и тщательнее следить за вашим самочувствием.              Сердце проваливается в желудок.              Чимин застывает. Он не может… не может даже языком шевельнуть. А если и сможет, что он скажет? Чтобы они ушли? Зачем ему это говорить? Может, Юнги не в курсе и следует их сегодня отослать, ссылаясь на плохое самочувствие, а потом пойти к нему? Пока он судорожно пытается решить что делать и соскрести себя с пола, его молчание расценивают по-другому: омеги начинают расстилать на кровати полотенца, а Лихён несколько неуверенно спрашивает:              — Вы чувствуете изменения в самочувствии? Возможно, усилившийся аппетит?              — Нет.              — Неприязнь к чужим запахам?              — Нет.              — Некоторую чувствительность? Излишнюю ранимость?              — Н-нет              — Вспыльчивость?              В этот раз он даже не может выдавить очередное «нет», словно после него вскроется правда. Хватает на то, чтобы качнуть головой. И, кажется, весь его страх написан на лице, потому что Лихён произносит успокаивающе:              — Н-нет.              — Это вовсе не повод для беспокойства, ваше величество. У большого количества мужчин омег часто не получается понести до четвёртой или пятой течки. Да и беременность протекает дольше на несколько недель, из-за чего для появления симптомов в вашем случае ещё рановато. На самом деле, я говорил, что нужно подождать ещё пару недель до осмотра, но король настоял. Мне показалось, что это он сделал не без оснований и с вашей подачи, поэтому заявился без предуп…              — Вас отправил… король? — перебивает Чимин, едва выдавливая слова.              Лихён растерянно умолкает, лихорадочно бегая по лицу Чимина взглядом. Кажется, даже омеги за спиной прекращают возиться прислушиваясь.              А может, просто кажется.              — Да, — кивает Лихён.              И от этого у Чимина всё на миг плывёт перед глазами. Воздух стремительно кончается, и он не сразу понимает, что сам стягивает ворот халата до удушья, но ладонь ослабить не может, потому что… почему? Как Юнги мог? Это за вчерашнее? Но он же подыгрывал. Он никогда… никогда намеренно не унижал Чимина перед подданными… Почему он… почему? Или он узнал про Минсока и подумал не то? Но ведь тот во дворце едва ли неделю находится, зачем лекарю осматривать Чимина?              Что делать?              Что, чёрт возьми, ему делать?              — Ваше величество?..              Провались, провались, простоблятьпровалисьподземлю.              До четвёртой или пятой течки нормально, да? Он может просто… — мутнеющий взгляд останавливается на морщинистых руках Лихёна — попытаться?..              — Мне лечь?              — Если вас не затруднит. И лягте, пожалуйста, на спину.              На деревянных ногах развернувшись, Чимин видит, как вся постель устлана полотенцами.              — А они зачем?              — Чтобы никто из нас не оставил своего запаха на вашей постели.              — Понятно, — мямлит Чимин, залезая на кровать.              Ложится.              Тут же вспыхивает желание вскочить и броситься прочь, потому что все вдруг смотрят на него сверху, окружая со всех сторон. Лихён бросает на одного омегу красноречивый взгляд. Тот произносит тихо:              — Ваше величество. Вам нужно задрать платье и развести ноги. Если хотите, мы можем помочь вам с платьем:              — Н-нет.              Он произносит это. То самое «нет», которого совсем недавно боялся, и резко садится, качая головой. Спускает ноги и вскакивает, качая головой. Потому что нет. Нет, нет и нет.              — Осмотра не будет. Уходите.              Омеги отходят от кровати, все как один опуская глаза и не смея ослушаться. Чимин сжимает кулаки, вдруг осознавая чётко: не позволит. Они не посмеют его ослушаться. Есть только один человек, который может ему приказывать, и если ему нужно было что-то, тогда он должен прийти сам, а сейчас… сейчас главное их выгнать. И так, чтобы они ни о чём не догадались.              Думай, думай.              — Ваше величество… — нерешительно произносит Лихён. — Я понимаю, что молодого омегу многое смущает в этой процедуре, но я вас уверяю, в этом нет…              — Придёте потом. Когда я скажу. А сейчас уходите.              — Но ваше величество…              — Уходите, — шипит он.              Лихён низко-низко опускает голову.              — Ваше величество… прошу, не злитесь… у меня приказ короля. Я не смею ослушаться.              — А моего, значит, смеете? Насильно раздвинете мне ноги и снимите платье, так, значит?              — Ваше величество… — беспомощно умоляет Лихён.              Чимин плотно сжимает зубы. Вдох. Выдох.              — У нас не принято, чтобы омег осматривали альфы.              — Но я в первую очередь лекарь, ваше величество.              — Я не хочу, чтобы ко мне прикасались ни вы, ни какой другой альфа, кроме Юнги.              Полуправда звучит достаточно убедительно, чтобы Чимин вскинул подбородок и потребовал:              — Позовите короля.              — Его нет в покоях. И во дворце тоже. Некоторые приготовления к охоте… требовали его внимания. Он отбыл сразу после того, как дал мне приказ.              — Когда он вернётся, я сам с ним объяснюсь. А сейчас можете быть свободны, — и добавляет властно: — Все.              Поклонившись куда глубже, чем пять минут назад, омеги быстренько собирают всё, что принесли, и удаляются. Когда к двери идут и слуги Чимина, с губ почти соскальзывает приказ позвать Тэхёна, но в последний момент он передумывает: его душат слёзы, которых он не собирается проливать, и Тэхён этому не поспособствует.              Тем не менее, оставшись один, Чимин вдруг впервые расстраивается из-за того, что у него такие огромные покои.              Слишком огромные.              А он слишком маленький, чтобы быть тут одному.       

***

      Когда к нему в комнату приносят еду во второй раз, с ней заносят записку, а в закрывающихся дверях мелькает лицо незнакомого мальчишки. Чимин скользит незаинтересованным взглядом по омеге, кладущему ему на столик поднос, а когда тот уходит, открывает сложенную бумагу и…              Ох.              «Мы уже сошлись на том, что я дурак. И как дурак я забыл у вас своё сердце. Я буду ждать вас там, где мы впервые встретились. Тогда, когда мы встретились. Верните его или отдайте взамен своё».              Он смотрит на кривовато выведенные буквы долго. Пару раз возвращается к «дурак» и снова думает — дурак. Его никогда не готовили перенять власть и взять на себя ответственность. Он настолько слеп в своём влечении к Чимину, что даже не может проявить достаточную осторожность, хотя рискует собой. Рискует ими обоими, что должно пугать и злить, но только манит.              Наверное, потому что он понятный в этом.              Рядом с ним есть ощущение «кого-то», идущее вместе с лёгкостью.              Только рядом с ним это чувство и есть.              Это должно удручать, пожалуй.              Вздохнув, Чимин прикрывает глаза и сидит так немного. А потом рвёт записку и кидает клочки на стол, поднимаясь на ноги. Он приказывает слугам подготовить ему ванну, отлёживается в ней, не отрывая взгляда от окна. Выбирает один из самых простых и красивых своих нарядов и к тому моменту, когда солнца начинает клониться к горизонту, он уже выходит из дворца и заворачивает в сад. На всё том же месте оставляет слуг и идёт к качелям, где… его никто не ждёт.              Видимо, он пришёл пораньше.              Сев на качели, он устремляет взгляд на небо. И тогда слышит:              — Вы выглядите таким же несчастным, как и тогда.              Чимин фыркает не оборачиваясь.              — И ты, видимо, решил, что сможешь это исправить?              — А мне казалось, что у меня получается, — с тихим смешком говорит Минсок, оказываясь сбоку. Он легонько начинает раскачивать качели и уголки губ Чимина приподнимаются.              — Мне просто было скучно.              — И из всех людей во дворце вы предпочли мою компанию.              — Да. Потому что моего мужа не было во дворце, — произносит Чимин, поднимая глаза. И не совсем понимая, на самом деле, зачем ему испытывать Минсока и говорить то, что не способствует ни лёгкости, ни простоте. Дрогнувший взгляд Минсока на миг опускается, а по лицу пробегает тень, но в течении одной минуты оно возвращает себе свою безмятежность. Лёгкую улыбку.              — Вы и рядом с ним не выглядите счастливым.              Это укалывает. Он так старательно делает вид, что счастлив, а кто-то этому не верит?              — Чего ты добиваешься?              — Вас?              — Зачем? Ты тут не задержишься.              — Как знать, — он пожимает плечами, склоняя голову набок. — Если бы у меня была причина, я бы нашёл способ сюда пробираться.              Пробираться? Это звучит жалко. И это жалко. Чимину больше нравится расклад, при котором ни одну дверь не посмеют перед тобой закрыть. Но ему нравится слышать, как кто-то ради него пошёл бы на это. Как на него смотрят ты-и-есть-это-причина-глазами.              — Когда я вас впервые увидел… — начинает Минсок, заставляя Чимина заинтересованно вскинуться, — вы выглядели одновременно таким красивым и таким… печальным до дрожи. Как будто на ваших плечах вес всего этого мира.              Сердце почему-то щемит, а в носу покалывает. И пальцы отчего-то невольно цепляются за верёвки качели.              — Я подумал, что хочу увидеть как вы улыбаетесь, — он наклоняется и приподнимает подбородок задохнувшегося Чимина. — Улыбаетесь мне.              И смотрит ласково.              Как в прошлый раз.              Ласковыми-ласковыми глазами, обещающими нежность. И Чимин хочет её всю без остатка, потому что впервые за вечность эта нежность, предназначена для него.              Но ему нельзя. Он хотел… хотел просто поболтать и забыться.              — Что ты делаешь? Не на… — ладонь скользит по щеке, накрывая её полностью. И ладонь такая тёплая, что Чимин едва выдыхает: — …до.              — Ты такой красивый. Самый красивый омега, которого я только видел.              «Нельзянельзянельзя», — думает Чимин, закрывая глаза и подаваясь с приоткрытым ртом навстречу. Губы Минсока накрывают его и…              — Как прелестно.              Сердце, безумно колотящееся всего секунду назад, застывает. А с ним — и сам Чимин. Отпрянув, Минсок оглядывается, а Чимин… Чимин не может. Он только смотрит перед собой, чувствуя, как мутнеет зрение, и в глазах щиплет.              — Руку убери.              Тепло ладони Минсока пропадает. Чимин жмурится, кусая губу и давя всхлип.              Почему сейчас?              Почему не минутой раньше?              Почему не утром?              — Проводите его величество до покоев. Ему, кажется, нехорошо.              Шаги. Звон доспехов. Перед Чимином появляется один из личных стражей Юнги, опускающий голову. Цепляясь за качели, Чимин медленно встаёт на ноги и держится за верёвки ещё немного, пока его не прекращает шатать. Он смотрит вниз. Себе под ноги. Не осмеливаясь взглянуть на Юнги.              Бредёт как оживший мертвец по тропинке. По лестницам. По коридорам.              Скользнув в покои сам закрывает за собой дверь и медленно сползает по ней вниз. Пытается прижать руки к лицу и не получается — они трясутся. Не слушаются.              Боже.              Боже, что он натворил?       

***

      — Что вы тут делаете?              Приглушённый голос за дверью доносится, кажется, вечность спустя. Вздрогнув, Чимин слегка поворачивает голову. Медленно встаёт, держась за ручку.              — Я здесь по приказу короля. Он велел сопроводить его величество до его комнаты.              — Зачем? — напряжённо спрашивает Тэхён, и стражник…              Стражник молчит. Ну, конечно. А что он скажет?              — Неважно. Пропусти меня.              Нет.              Он не сможет.              Осуждение и злость Тэхёна размажут его тонким кровавым слоем по полу.              Когда дверь начинает открываться, Чимин тут же наваливается на неё всем весом, с хлопком закрывая. С той стороны на некоторое время повисает тишина.              — Ваше величество?              — Уходи, — выдавливает глухо и сам едва ли слышит.              — Ваше величество! — зовёт уже громче, и Чимин жмурится, прижимаясь к двери лбом.              — Уходи!              — Впусти… — запинка, — …те!              — Я же сказал: уйди!              — Полагаю, это был приказ, — говорит стражник.              Тэхён молчит.              Достаточно долго. Чимин решает, что он ушёл, а шагов он просто не слышит, когда вдруг доносится немного приглушенное:              — Чимин. Не глупи. Впусти меня, и мы… разберёмся со всем, ладно?              — Не с чем разбираться. Просто… уйди, — и выдавливает, чувствуя, как поперёк глотки встаёт ком. — Пожалуйста.              — Чимин…              — Пожалуйста.              Просто уйди, умоляю.              Тишина за дверью недолгая — сначала доносится шум, а потом злое рычание:              — Как ты смеешь?! Немедленно впусти меня.              — Его величество чётко обозначило, что не желает этого, — ровно возражает стражник, кажется, наученный давать отпор дворянам. Ну, ещё бы он не научился на службе у Юнги.              Юнги.              Чимин отстраняет от двери, не желая слышать дальнейший спор. Что он делает? Нужно перестать распускать сопли и решить что сказать Юнги, потому что…              На столе нет клочков от разорванной записки.              Он жмурится и мотает головой, зарываясь руками в волосы. Господи… ну, конечно. Конечно, чёрт возьми. Среди его слуг ведь был кто-то, кто доложил о том, что Чимин не извинился перед Чонгуком. И он явно сопровождал Чимина в сад дважды. Возможно, он и привёл Юнги туда.              Проклятье.              Он убьёт его. Придушит собственными руками.              …если Юнги не сделает этого раньше, но уже с ним. Как долго он там был? И он должен был видеть, что это Минсок распускал руки и тянулся за поцелуем, а Чимин… хах. Губы трогает усмешка, от которой сводит лицо. А Чимин просто сидел, не собираясь ему помешать. Но он может сказать, что растерялся. Что пошёл туда, чтобы поставить Минсока на место. И из записки… и из записки ведь ясно, что у них не было никакой связи, да?              Да.              Он попробует убедить Юнги.              Юнги, который уже второй раз поймал его с другим альфой.              Опустившись на кровать, Чимин смотрит в окно, свет от которого с каждой минутой тускнеет, погружая покои в вечерний сумрак. И думает. Долго. Пока не оказывается в полной темноте. И думает об одном и том же: как? Нет, правда. Как так получилось, что после испытанного ужаса он вновь попался на том же самом?              Или… нет?              Он же попался не на том же самом.              Он не полез в пекло неприятностей из желания досадить кому-то, а просто искал утешение в пустой болтовне. И просто… не смог вовремя воспротивиться обещающим нежность глазам, потому что…              Двери открываются.              Вскочив на ноги, Чимин замирает — на пороге стоит Юнги.              — Пошли, — произносить с таким убийственным, холодным спокойствием, что Чимин отшатывается, чувствуя, как по спине ползут мурашки.              — Куда?              — Увидишь.              — Я могу всё объяснить, — выдавливает он, заламывая руки. — Я клянусь.              — Я жду.              — В саду я просто…              — Жду, пока ты подойдёшь, — грубо обрывает, заставляя беспомощно умолкнуть. И вдруг понять: он не помнит, когда в последний раз Юнги говорил с ним в таком тоне. Не помнит, говорил ли вообще.              — Юнги… — зовёт Чимин, заламывая брови. — Юнги, пожалуйста.              — Хочешь, чтобы я силой протащил тебя по коридорам? Можешь ещё покричать, чтобы точно все сбежались посмотреть.              Он выглядит так, будто может это сделать. И это немного успокаивает — потому что да, Юнги может. Но не делает. А для Чимина вряд ли есть наказание хуже, чем обвалять его гордость в грязи. Поэтому Чимин заставляет себя подойти, ни на секунду не отрывая от Юнги умоляющего, просто-послушай-меня-взгляда. А тот просто разворачивается и выходит в коридор, даже не оглядываясь, чтобы проверить идёт ли за ним Чимин. Чимин идёт. За ними следуют королевские гвардейцы. Правда, в неполном составе.              Но причина становится понятной позже — оставшаяся стража стоит в непроглядном мраке на улице, с зажжёнными факелами в руках. Ночной холод неприятно оседает на коже, и Чимин обхватывает себя руками, пытаясь не сбавлять шаг. Продолжать идти. Давит желание броситься к Юнги, вцепиться в него и трясти, умоляя вернуться. Но не смеет.              Потому что ему страшно.              Потому что куда ты меня ведёшь?              Ещё через минуту, когда Чимин наконец-то осознаёт, что не из-за темноты он не может понять, где они находятся — он просто здесь не был. И тогда он не выдерживает: пересекает расстояние в несколько шагов и встаёт рядом, пытаясь заглянуть в чужие глаза, но Юнги словно не замечает — смотрит исключительно вперёд.              — Куда мы идём? Скажи мне, — молчит. В носу начинает пощипывать и Чимин добавляет совсем жалостливо: — Пожалуйста.              — Это сюрприз.              Когда они подходят к большому каменному строению, у входа которого стоят обычные гвардейцы, Чимина начинает потряхивать. Ноги слушаются плохо, а в тот момент, когда двери с неприятным лязгом открываются, колени и вовсе почти сгибаются. Внутри темно и холодно. Надежда, наивная, глупая, ещё теплившаяся в груди, гаснет.              Чимин решает, что лучше будет валяться в ногах Юнги и молить о прощении, чем провести здесь ещё миг.              Он почти это делает.              Почти. Конечности просто деревенеют, когда Чимин замечает их. Решётки. За ними — какое-то шевеление грязных комков.              Темница.              Юнги привёл его в темницу.              — Нет, — Чимин всхлипывает, начиная пятиться и качать головой. — Нет, я не пойду туда, ни за… ах.              Пальцы Юнги стальными клещами сжимают локоть, силком протаскивая вперёд, заставляя перебирать ногами, чтобы не дать тащить себя по полу.              — Нет, не делай этого.              Больно.              — Пожалуйста, не надо.              Он пытается отцепить чужие пальцы. Не выходит. Пытается снова и не хочет думать, что это бессмысленно. Что Юнги сильнее. Что даже если получиться, гвардейцы не дадут сделать и шагу.              — Юнги, я могу всё объяснить, я клянусь, что могу.              Чимин хочет взглянуть на Юнги, заставить его взглянуть на себя, но застывает, так и не сделав это. Потому что видит внезапно, как прутья одной из решёток обхватывают грязные, почти чёрные пальцы, а на него жадно смотрят чьи-то выпученные глаза на перекошенном от безумия лице. Его начинает трясти. В следующий момент он понимает, что плачет. Вскидывает взгляд на Юнги. Замечает стиснутые челюсти, застывший взгляд.              — Ничего не было. Я бы не посмел, он… он сам. Я просто растерялся, я…              — Я не слепой, Чимин, — твёрдо, напряжённо, мрачно.              Всхлипнув и зарыдав, Чимин оседает, шепча уже бессмысленное:              — Юнги, пожалуйста…              И тот его подхватывает. Тянет вверх, ругаясь себе под нос. Чимин почти было поднимает зарёванное лицо, как его торопливо разворачивают, вжимая спиной в грудь и всё ещё удерживая в стоячем положении. Они застывают так ненадолго.              Кажется, что сейчас развернутся и уйдут, но…              — Тише. Лучше прислушайся.              И Чимин делает это. Слышит что-то в отдалении, какой-то непонятный отзвук голоса. Юнги ведёт его вперёд, и с каждым шагом становится очевидно, что это не отзвук.              Это вопли.              Вопли Минсока.              — Узнал, как я погляжу, — хмыкает Юнги, подталкивая застывшего Чимина вперёд. В сторону одной из решёток; единственной, не поглощённой абсолютным мраком. И лучше бы была — там Минсок. Распятый. Повёрнутый к Чимину спиной, которая…              Исполосована.              Хлыст, который держит какой-то огромный, рослый альфа, ярко красный, словно его окунули в ведро с кровью. И этот самый хлыст со свистом вдруг…              Боже.              Чимин жмурится.              Сжимается под очередной вопль, такой громкий.              — Он сказал…              Чимин не даёт Юнги договорить — разворачивается в его полуобъятиях и берёт лицо в ладони, подаваясь вперёд. Почти сталкиваясь носом в попытке заставить взглянуть на себя.              И Юнги смотрит, теряясь.              — Я ни разу до этого не позволял ему ничего. Мы просто разговаривали несколько раз и ни разу я не искал с ним встречи. Я клянусь, я… я даже не думал ни о чём таком. Сегодня в саду я пошёл… мне было очень плохо. Тэхён возненавидел меня из-за Чонгука и перестал разговаривать, ты ничего мне не объясняешь и ставишь под сомнение мою безопасность, а потом присылаешь лекаря, как будто хоть раз между нами что-то было. Я был… раздавлен. Растерян. И до последнего не верил, что он осмелится. Пожалуйста... — он дрожит, бессильно сжимаясь, пряча лицо у Юнги на груди и молит, рыдая: — Пожалуйста, давай уйдём.              Юнги молчит.              Долго.              Говорит странно:              — Вдвоём? А он?              Что-то внутри шевелится. Кто-то. Такой же испуганный, такой же зарёванный. Но словно знающий что делать. Знающий больше, чем Чимин. У которого внезапно сводит низ живота, а руки шевелятся против воли. Обнимая Юнги. Вмиг напрягшегося и натянувшегося, как тетива. Чимин трясётся, качает головой, шепчет:              — Я сделаю всё, что захочешь, я клянусь.              — А он, Чимин? — почти спокойно. — Тебе на него плевать?              — Не оставляй меня тут.              — А мне следовало бы, да? Подержать тебя тут до утра, чтобы ты осознал — у тебя нет больше права быть таким легкомысленным и глупым, — шепчет резко, отрывисто.              Как будто злится на себя.              Как будто хочет Чимина оставить и не может. И тот изворачивается, вжимается носом Юнги в шею и выдыхает:              — Не делай этого. Не надо.              Сверху доносится вздох. Вздох злого бессилия.              Затем Чимин чувствует руку в волосах, оттягивающую его от Юнги. Заставляющую вскинуть голову. Намертво вцепиться в камзол Юнги. Встретиться с ним глазами. И ахнуть. Потому что его берут за плечи и насильно отдирают от себя с разъярённым и отрывистым:              — Проклятье!              Всё происходит быстро. Резко. Неожиданно. Чимин испуганно оглядывается, задыхаясь от подступающих слёз, пока не понимает — они идут к выходу. Это значит… значит, Юнги его не оставил? Юнги не смог? Чимин смотрит на чужой затылок, потом на руку, сжимающую его запястье. Оковы, стискивающие грудь, опадают. Вот только со вздохом облегчения накрывает темнота.       

***

      Лихён закрывает на ключик свой ящик, отделанный кожей, и удаляется, глубоко поклонившись. Чимин медленно садится на кровати. Не сразу решается взглянуть на Юнги, который сидит на кресле и неотрывно смотрит на него. Огоньки свеч отражаются в его глазах, и это не пугает только потому, что Юнги не столько зол, сколько… мрачен.              — В следующий раз…              — Следующего раза не будет, — тихо перебивает Чимин; в ответ вскидывают брови, окатывая холодным я-знаю-взглядом, и становится очевидным — Юнги говорил про что-то другое.              Сжавшись, Чимин подтягивает ноги к груди и едва справляется с желанием уткнуться в них лицом. Спрятаться. От Юнги. От последствий собственных поступков. От всего. Спрятаться и никогда больше не показываться.              — Есть вещи, которые я не имею права прощать. Ты же понимаешь?              Он понимает.              И сейчас, когда всё внутри было выжжено испытанным ужасом, он думает, что всё было неплохо: свадьбу не отменили, несмотря на его непозволительную, преступную связь; к нему все относились с должным уважением; Юнги кого-то трахал, но Чимина в это носом не тыкал. У него была жизнь, на которую он надеялся.              И даже в этот раз, кажется, Юнги ему поверил.              Следует… взять всё это во внимание. Помнить, что это далеко не самая худшая зима. И спросить. Необходимо столько всего спросить у Юнги. Ты правда не смог себя заставить продолжить то, что начал сегодня? То есть я не совсем потерял твоё расположение, да? Почему ты не можешь смотреть на мои слёзы, но с улыбкой наблюдаешь, как я схожу с ума от злости и выворачиваюсь в попытках тебя укусить? Почему ты отправил лекаря? Почему ты ни разу ко мне не притронулся? Почему тебе простительно спать с замужней дворянкой, а меня ты так жестоко пытался проучить?              И проучил.              Следует, наверное, радоваться, что Чимин заплатил не головой.              Но он глупый. Чертовски глупый, потому что всё, что осталось от пепелища, разъедает едкая обида. Ему хочется упрекнуть Юнги, потребовать заботиться о себе.              Но он говорит лишь:              — Да.              И чувствует, как низ живота опять сводит. Кажется, его тошнит.              — Славно. Я дам тебе время подумать и сделать выводы. Никогда больше не надейся на то, что подобное тебе спустят с рук.              — Хорошо, — глухо отзывается.              — Когда я вернусь, мы поговорим.              — Как скажешь.              Нужно будет встать пораньше, наверное, чтобы подготовиться и к разговору, и к отъезду в лес — начиналась охота. Взглянув на него в последний раз, Юнги отворачивается, открывает двери и… останавливается в них. Почему-то.              Слегка поворачивает голову, словно с намерением оглянуться, но передумывает.              И говорит в темноту коридора:              — Я не собирался оставлять тебя там.              Нет.              Он, кажется, хотел сделать нечто похуже.              Просто не смог.       

***

      Утром ему говорят, что одевать наряд на выход ему не обязательно. Чимин смотрит на омегу, уставившегося ему под ноги, и спрашивает недоверчиво, слишком уставший и разбитый, чтобы возмутиться:              — Что это значит?              — Его величество сказал, что вы больны.              — Что?              — Он велел приносить вам еду и всё, что вам будет угодно. Но пока его величество не вернётся с охоты и не убедится в вашем состоянии, вас из покоев выпускать не следует.              Под временем подумать… он имел ввиду, что запрёт на неделю? Не позволит посетить охоту, ради которой съехался весь двор? И все увидят его отсутствие. Так получается, да? Чимин хочет отпустить слугу и в одиночестве принять всё, когда вдруг в голове щёлкает. Он смотрит на омегу и вспоминает: оба раза, когда Чимин ходил к качелям, он его сопровождал. И был среди тех, кто помогал ему принять ванну.              — Это был ты, верно?              — Прошу прощенья? — с таким искренним непониманием.              — Ты ему обо всём рассказал.              — Ваше величество, я не понимаю о чём…              Голос начинает подрагивать и срывается к концу, когда Чимин хватает его за челюсть и дёргает на себя, со всей силы вдавливая пальцы.              — Я не забуду этого. И не прощу. Наслаждайся жизнью. Каждым её днём, каждым её мигом. Потому что любой может быть последним, ясно? — смотрит в распахнутые от ужаса глаза и шепчет, убирая руку и поглядывая на бордовые полумесяцы. — Убирайся.              Странное, душащее чувство потерянности накрывает с головой, когда Чимин остаётся в комнате один. Он выходит на балкон, но не приближается к перилам, опасаясь того, что его кто-то заметит — наверняка причиной его отсутствия назовут болезнь, и раз он болен, то не следует вставать с постели, верно? На улице шумно. Туда-сюда снуёт огромное количество слуг и гвардейцев, подготавливаясь к отъезду.              Тэхён тоже должен был.              Вероятно, он уже вытряхнул у слуг Чимина правду. Значит, должен заглянуть, да? Но сейчас ещё слишком рано, солнце ещё даже не успело прогреть воздух. Следует послать за ним. Это Чимин и делает. Менее чем через полчаса в его покоях стоит Тэхён. Чимин стоит у окна и старательно делает вид, что заинтересован происходящим, чтобы не смотреть на Тэхёна.              — Я не поеду со всеми.              — Это приказ короля? — выдержав паузу, спрашивает Тэхён.              — Да. Проследи за тем, чтобы все знали — причина в болезни.              — Хочешь, чтобы я поехал?              — Да. Расскажешь потом… как всё прошло. И как… восприняли моё отсутствие.              — Как скажешь, — ровно отзывается Тэхён.              Может, даже слишком.              — Что ты узнал от слуг?              — Что его величество поймал тебя с альфой?              — И что я с ним делал?              — Они не знают.              — Нет? — вскидывает Чимин брови, слегка повернувшись к Тэхёну.              — Или слишком напуганы, чтобы… вспомнить.              Ну, конечно. Раз Чимин ещё жив, никому не следовало знать о произошедшем. Иначе тень легла бы на Юнги. И это бы задело его гордость. Наверное… Чимин даже мог понять Юнги: его самого ужасно уязвляло то, что ему кого-то предпочли. Хотя их ситуации и разные, да? Чимину выбирать не приходилось.              — Вот и славно. Я знаю, кто из омег донёс всё Юнги. Я хочу от него избавиться.              — От Хёншика?              — Я не помню как его зовут.              — Ты уверен, что следует это делать? Раз он всё докладывает его величеству, пусть докладывает, что ты…              — Я и сам об этом думал. Пусть первое время так и делает. Но я не хочу его видеть.              — Хорошо. Я что-нибудь придумаю.              Чимин кивает.              — Можешь быть свободен. Тебе ещё готовиться к отъезду.              Только вот Тэхён не спешит этого делать.              — Он сильно зол?              — Я бы хотел отдохнуть.              Они произносят это вместе. По спине ползёт холодок, и Чимин вздыхает, решаясь повернуться. Тэхён мрачен, напряжён и смотрит так, будто ожидал увидеть на лице Чимина что-то страшное. Он как будто… выдыхает? Это заставляет растерянно замереть, не зная, что делать. В итоге Чимин решает сказать:              — Нет. Не так сильно, как мог бы. По крайней мере, так кажется сейчас.              — Он…              — Я бы всё же предпочёл это обсудить уже после того, как ты вернёшься.              Тэхён поджимает губы. Кивает. Уходит, оглянувшись у дверей и мазнув хмурым взглядом. Когда дверь закрывается, Чимин вздыхает с облегчением.              Следующие несколько часов он поглядывает в окно, наблюдая за тем, как во двор стекается вся знать. Как она уходит, наверняка оставляя замок тихим и пустым. Простояв у окна ещё немного, Чимин разворачивается и взгляд падает на нетронутый поднос. Несмотря на плохое самочувствие, желудок внезапно сводит от голода, и Чимин велит принести ему новую, ещё не остывшую порцию.              Он съедает всё до последней крошки. Подхватывает книгу и ложится, но буквы упрямо отказываются складываться в слова. Потому что Тэхёна он спровадил, а себя из своей головы — нет.              Или не себя.              Юнги.              Ему хотел выцарапать глаза и обвинить во всём. А после крепко обнять и снова умолять не злиться. Жалостливо, плаксиво, вдыхая запах и с каждым мигом наполняясь уверенностью: нет. Альфа не сделает ему плохо. Чимин так хорошо для него пахнет. Альфе только нужно прийти, чтобы Чимин смог доказать, что он его и только его, альфе не нужно злиться, он… он…              Он подумал… альфа              Чимин моргает.              Едва ли успевает об это подумать, когда низ живота сводит и Чимина захлёстывает ужас. Он долго не ел и съел за раз слишком много? Суп был испорчен? Суп был отравлен? Юнги его поэтому оставил?              …нет-нет. Альфа не мог. Альфа обязательно о них позаботиться, когда придёт.              Чимин сгибается от ещё одной судороги.              Боже.              Только не это.       

***

      Он убьёт его.              Обмотает вокруг шеи эту потрясающе пахнущую простыню и удавит. Или задушит вот этой подушкой, которая — Чимин вжимается в неё носом и расстроенно всхлипывает — не пахнет им так сильно, как прошлая. Подхватив всё своё добро, он относит к себе, кладёт на развороченную кровать и возвращается обратно. Заходит в гардеробную. Обходит её.              Кажется, раз пятый.              Чимин не помнит.              Кажется, он раза три заходил в темноте, а остальные утром. Или днём? Неважно. Важно то, что здесь хоть и пахнет Юнги, но на постиранных вещах запах совсем слабый. Он исчезнет сразу, как только полежит у Чимина две минутки.              Вот эта туника на нём, например, уже пахнет как Чимин.              А альфы нет.              А альфа там, с другими омегами.              Гад. Ублюдок.              …почему ты не здесь? Почему альфа не здесь, когда он так нужен? Без него так — Чимин жмурится, прикладывая ладонь к животу — больно. Он идёт к себе, заползает на постель, перепачканную его выделениями, и ложится, запихивая между ног свёрнутую простыню, в которую вжимается носом, жадно вдыхая осевший на ней аромат.              Жмурится. В ушах отдаётся своё шумное дыхание.              Скулёж.              Шаги.              Шаги?              Испуганно дёрнувшись, Чимин резко привстаёт и сталкивается нос к носу с Юнги.