Клятвопреступник

      Он застывает.              Недоверчиво.              Испуганно. Словно он шевельнётся — и Юнги исчезнет. Только вот… Юнги не мог быть здесь. Не сейчас. Не с ним. Неужели он сходит с ума? В носу щиплет, и Чимин выдавливает хриплое:              — Когда… ты придёшь… я убью тебя.              — Когда я… приду? — озадаченно.              Тембр голоса. Выгнутая бровь. Дыхание, оседающее на коже. Это всё вдруг оглушающе кричит о реальности. Кричит о…              Чимин закусывает задрожавшую губу.              — Юнги?              На чужом лбу появляется складка. Взгляд — хмурый и обеспокоенный — впивается, продираясь до самого нутра. Касается оголённого, натянутого нерва.              И тот рвётся.              В следующий момент Чимин чувствует как обнажает зубы и слышит шипение. Внезапно своё:              — Ты… ты меня бросил!              Юнги успевает только растерянно моргнуть, когда Чимин с разъярённым рычанием накидывается на него, толкая в грудь. Вот только сдвинуть его не получается. Чимин бьёт ещё. И ещё. И ещё. И с каждым ударом чувствует, как к глотке подступает всё больше и больше едкой обиды — ему предпочли другую, бросили, унизили, а у него даже не получается Юнги сдвинуть. И стоит этой мысли оформиться в голове, как исчезает всё: мысли, зрение, боль.              Остаётся только размытый силуэт, который хочется разорвать в клочья.              Чимин пытается.              Мир обретает кристальную ясность в тот момент, когда он цепляет ногтями кожу, а потом вдруг чувствует хватку вокруг запястья. Не своевременную — на белой коже протянулись четыре розовые, воспалённые полоски.              — Думаю, это было лишнее, — ровно произносит Юнги, отодвигая руку Чимина и слегка ослабляя хватку. Тот смотрит на широкую ладонь. На полоски. Слышит скулёж в своей голове, складывающий «прости, прости, альфа».              Но ты так сильно виноват, альфа.              Вина схлёстывается с обидой. Жжётся в груди. Лезет к глотке. Подступает к глазам.              — Ты… — Чимин всхлипывает. — Бросил меня во время течки.              — Если бы я знал, я бы не посмел.              — Запер и бросил.              — Чимин…              — Оставил одного.              — Прости, — выдыхает прерывисто, внезапно. Берёт лицо Чимина в ладони. Наклоняется, заглядывая в распахнувшиеся глаза. — Я виноват перед тобой. Мне не следовало так поступать. Но теперь я здесь. Всё хорошо.              Мысли, непрерывно выедающие мозг, замирают. Застывшие на ресницах слезинки срываются, скатываясь жгучими капельками и теряясь рядом с ладонями Юнги. И от понимания, что эти руки — руки альфы — сейчас на нём, внезапно утихает и боль.              — Не говори со мной так ласково, — выдавливает Чимин.              — Хочется меня простить? — краешком губ улыбается Юнги.              Он кивает. И даже не сразу понимает, что сделал это. Зачем сделал это. Это заставляет поджать губы и скривиться. Дурацкая течка. Если бы не она, он бы этого ублюдка… он бы…              Юнги стирает мокрые дорожки со щёк, и конец мысли теряется. Потому что взгляд напротив такой… такой… тёплый?              Ласковый.              Каким и должен быть.              — Альфа.              И руки. Тоже тёплые. Широкие. Сильные. Они так хорошо будут ощущаться ниже.              — Альфа, пожалуйста, — выдыхает Чимин, утыкаясь носом в шею в поисках — божебожебоже — этого: изумительного запаха.              Которым он не успевает насладиться, потому что вдруг задыхается — его так потрясающе легко приподнимают и сажают на крепкие бёдра. Он жмётся к Юнги, и от мимолётного прикосновения ткани к члену вдруг прошивает нуждой. Болью. Чимин хнычет. Хватка на бёдрах усиливается, а чужая грудь под ладонями замирает, когда он скулит жалобно и плаксиво:              — Альфа, больно.              — Тш-ш, сейчас будет хорошо.              Чимина двигают, и он чувствует под ягодицами твёрдость. Внизу живота всё туго сжимается в одну мучительную точку и начинает пульсировать от удовольствия, когда твёрдая плоть под ним становится ощутимее, больше. Скользит между ног, касаясь так хорошо и так недостаточно. Чимин притирается в ответ. И давится воздухом, жмурясь от удовольствия, когда ягодицы крепко сжимают и ведут быстрее, теснее.              С губ срывается стон.              В следующий миг мир переворачивается, и Чимин оказывается на спине. Без тела Юнги под руками. На краткий миг хочется зарычать и потребовать, чтобы Юнги вернулся, а потом он замечает, как кожаная охотничья жилетка расходится под ловкими пальцами, а спустя минуту летит в сторону. За ней — рубашка. Чимин бесстыже течёт, растекаясь от предвкушения, когда Юнги тянется за ремнём.              Раздевается.              Альфа раздевается ради него.              Завораживающе. Маняще.              …и так страшно медленно даже в этой торопливости.              — Быстрее, — капризно подгоняет, стискивая в руках простыню, когда Юнги уже стягивает штаны.              — На тебе самом ещё… — он замедляется, склоняя голову набок, — …одежда. Моя одежда.              Что-то меняется. Во взгляде. В голосе. Оно погружает когтистую лапу в нутро Чимина и вытаскивает нечто животное, первобытное. Изнывающее слишком давно. То, что подчинить не получится, даже если Чимин попытается. Он не пытается: садится, стаскивает с себя тунику и разворачивается, упираясь локтями в кровать.              Как хороший, послушный омега.              — Всё твоё.              Откуда-то со спины доносится ошеломлённый выдох. Проминается постель. Вдоль бедра к ягодице скользит рука, крепко обхватывающая в тот момент, когда между ягодиц скользит гладкая, текущая плоть. И приходит оно.              Потрясающее безумие, в которое Чимин погружается, когда его наполняют.              

***

      

      Он тонет.              Захлёбывается в удовольствии, изредка вылавливая что-то там, где оно кончается. Это шлепки. Громкие, звучные. Рычание, от которого выгибает в желании подставиться. Голос. Свой голос. Он складывается в крик. В хныканье. В мольбу. И слёзы. Кажется, он плачет. Кажется, впервые от того, что ему слишком хорошо.              Иногда его затыкают.              И иногда не давлением чужих губ:              — Открой рот.              — Н-нет.              — Не расстраивай альфу. Давай. Открой. Будь хорошим мальчиком для меня.              И Чимин хороший. Чимин самый, самый лучший. Поэтому слушается. Торопливо жуёт еду, нетерпеливо ёрзая в ожидании очередных уговоров и похвалы.              А потом его трахают.              Снова. Много. Долго. Заполняя до довольного поскуливания. Сначала членом. Потом узлом. В конце — горячим, вязким, пачкающим ягодицы.              Он чувствует, как его обнимают, целуя в шею. Передвигают, заставляя откинуть голову на подставленное плечо. В глазах темнеет от усталости, голос Юнги — голос альфы — становится всё менее и менее отчётливым, но Чимин цепляется за него, потому что он хороший, самый-самый лучший:              — …такой замечательный, славный омега. Открой рот и выпей.              Чимин морщит нос. Качает головой: не хочет пить. Хочет слушать голос альфы и спать.              — Нет, так не пойдёт. Ты же не хочешь меня расстроить?              Нет-нет, альфа.              — Тогда открой. Вот так.              Струйка воды тоненькая, медленная. Течёт бесконечно долго. Хочется прижаться к альфе и забыться, но Чимин не может — он должен выпить, чтобы альфа его похвалил.              

***

      

      — …пусть будут готовы к отъезду. И уберитесь в покоях через двадцать минут.              — Да, ваше величество.              Чимин морщится, пытаясь вновь провалиться в небытие, но звук закрывающейся двери выдёргивает из сна на пару секунд, которых достаточно, чтобы увидеть полуголого Юнги.              И резко проснуться.              Проклятье.              Он садится на постели, потирая глаза. Кажется… течка кончилась? Сколько дней прошло? Он мало что может вспомнить: только нескончаемая боль, появление Юнги и размытые образы, отдающие удовлетворением в грудь и низ живота. Тот, правда, тянул и немного ныл.              — Проснулся, — звучит над головой. — Я как раз собирался тебя будить.               «…Юнги его трахнул», — думает Чимин, разглядывая раскуроченную постель. Прямо здесь. Совсем недавно. Два месяца даже желания не выявлял, а потом заявился в течку, погладил по щеке и… трахнул.              — Не собираешься на меня смотреть?              — Я голоден.              Ответом становится молчание.              Постояв немного, Юнги отходит и возвращается с подносом, на котором лежит миска аппетитного супа, кусочки фруктов, дымящийся чайничек с двумя пустыми чашками и вода. Почувствовав как сводит живот, Чимин полностью игнорирует Юнги и принимается за еду. Правда, всё равно замечает, как тот садится в кресло.              И смотрит.              Долго, неотрывно. Кажется, задумчиво.              Он же не думал, что Чимин будет такой же шёлковый и послушный вне течки, во время которой его бросили и унизили? Пусть идёт к чёрту.              Грёбаный ублюдок.              …даже если он вернулся, когда ему доложили о течке.              …даже если он справедливо злился из-за того треклятого поцелуя.              Чимин мог его винить. Потому что что-то внутри — то самое животное, первобытное — винило. И не сомневалось в том, имеет ли оно на это право. Потому что. Пусть альфа поваляется послушным пёсиком у ног, ему будет полезно. Чтобы впредь обращался с ним, как полагается, а не пугал, водил за нос, обделял вниманием и предпочитал кого-то другого, кто никогда не будет таким хорошим, послушным и славным, как он.              Так-то, ха.              Сквозь пелену уверенности пробивается растерянность. Альфа? Хороший, послушный и славный? Что за…              …чёрт.              Ну, да, конечно. Это его омега. Зверюга ещё на свободе. Видимо, это остаточный эффект от течки, впервые проведённой с альфой. Всё в его голове это просто…              Флёр.              Да.              Флёр чужих чувств, наложенных на его мысли.              Внимание привлекает Юнги, который внезапно идёт в сторону ванной и открывает дверь настежь. А косящийся исподтишка Чимин замирает: спина Юнги исполосована, а на плечах и шее проглядываются розовые пятна.              Это же Чимин всё ему понаставил, да?              — Наелся?              Чимин молчит. Понимает, правда понимает, что это глупо, но ничего не может поделать. Ему — его омеге? — хочется только дуться в ожидании обхаживаний и извинений. Поэтому угрюмо хмурится и отворачивается. Заставляет себя смотреть в сторону, когда Юнги приближается и вдруг — какого чёрта?! — цепляет под спину и колени, поднимая на руки.              — Что ты делаешь?! — вскрикивает Чимин, испуганно обвивая чужую шею и вдруг вспоминая — он голый!              — О, так ты язык не проглотил? Как замечательно, я было уже начал переживать, что ты съел его вместе с едой, — хмыкает Юнги, направляясь в ванную. — Удивительно, что ты настолько голоден после того, как я тебя столько кормил.              — Не кормил бы, раз тебе это так в тягость, — огрызается Чимин.              Юнги издаёт смешок, останавливаясь рядом с наполненной ванной.              — Вода нормальная?              Почему он ведёт себя так, будто ничего странного не происходит?              — А я сейчас в ванне, чтобы ответить?              — Опусти ногу, Чимин.              Поджав губы, Чимин так и делает. Нехотя кивает. Юнги осторожно опускает его в воду, прикрывает двери в покои и присаживается на бортик. Правда, когда Чимин обнимает колени и смотрит вниз, тот со вздохом садится на пол, и они оказываются практически лицом к лицу.              Ну, почти: Чимин глаза так и не поднимает.              — Забавно, — тянет Юнги спустя некоторое время. — Если мне не изменяет память, это я на тебя злился, а не наоборот.              — Память тебе изменяет. Я злюсь на тебя с самого начала этого брака.              — Ах, да. Точно.              Чимин не был невинен, а Юнги не консумировал брак, предпочёл мужу Джинель и проигнорировал условия брачного контракта; Чимин вёл себя дерзко и непозволительно, а Юнги вместо задолженных извинений ехидничал и забавлялся; Чимин позволил себе лишнее с Минсоком, а Юнги пропустил половину его течки. Теперь они в расчёте, верно? И Юнги, наверное, так считает, иначе почему он сейчас такой… такой?              Пожалуй, что так. Они в расчёте. И Чимину следует…              Присмиреть.              Воспользоваться обстоятельствами.              Попросить объясниться.              «И умудриться сделать это, ни разу не взглянув на Юнги, чтобы не захлебнуться в обиде. А он захлебнётся. Возможно, даже зарыдает», — думает Чимин, подавляя дрожь, когда Юнги внезапно убирает волосы с его лица и зачёсывает их назад. Ласково. Аккуратно. В этом не чувствуется ни капли притворства, ни капли опасности.              И это злит.              Потому что.              Зачем нужно было его так изводить, если не видишь ничего зазорного в том, чтобы заботиться? Какая, чёрт возьми, у тебя может быть причина?              — Чимин?              — Да, ваше величество?              — Посмотри на меня.              — Я не хочу.              — Чимин.              Переместив руку на подбородок, Юнги поворачивает Чимина лицом к себе. И произносит чётко и спокойно:              — Если бы я знал, что у тебя течка, я бы не оставил тебя.              Ничего не происходит. Чимин не захлёбывается в обиде. Не плачет. Просто вдруг чувствует усталость, наваливающуюся на плечи тяжестью всего мира.              — Дело не только в этом. Брачный договор обязывает нас завести не меньше двух альф. Но ты не консумировал брак. Даже не притронулся ко мне ни разу. А потом провёл со мной течку спустя два месяца, — голос звучит слабо, дрожит, а брови складываются жалобно-жалобно. — Если ты изначально планировал быть со мной только в течку, почему ты мне не сказал? Почему ты мне вообще ничего не говорил?              — Я планировал быть с тобой не только в течку, — уклончиво произносит Юнги.              — Тогда почему?              — Прозвучит абсурдно, но я могу понять желание омег повеселиться до свадьбы, — со вздохом произносит Юнги, оглаживая плечо Чимина. — Трахаться — это приятно. Я не презираю тебя за это. Но у веселья бывают последствия. От которых иногда никакая предусмотрительность и никакие меры не избавят. Я не мог просто поверить на слово твоим родителям. Нужно было время, чтобы узнать, не носишь ли ты чужого щенка.              Что?              Он сказал… сказал… что?              — Только поэтому?              — По-твоему это «только»? — хмыкает Юнги, выгнув бровь.              Чимин с шипением подаётся вперёд, цепляясь за бортики и привставая.              — Лицемерный ублюдок! Ты спал с Джинель и с другими омегами! По-твоему от этого дети не появятся?!              Глаза Юнги сужаются. Голос обретает непреклонную жёсткость:              — Есть одна немаловажная разница между тобой и мной: все твои дети, в отличии от моих, будут иметь право носить корону и сидеть на троне моих предков.              В последний момент Чимин проглатывает колкость, готовую сорваться с языка. Юнги прав. Как бы это понимание не душило.              — Ладно. Хорошо, — выплёвывает он. — Тогда почему ты мне не сказал? Я же спрашивал. Что, будь ты проклят, изменилось бы, если бы ты сказал?              — Мне следовало поступить иначе, — и тише: — Я не хотел… сильно тебя ранить.              «Но это не ответ», — думает Чимин, закусывая задрожавшую губу. С эмоциями совладать почему-то оказывается сложнее, когда выражение лица Юнги смягчается, когда он выглядит так, словно… сожалеет. И у Чимина не сразу удаётся выдавить шёпотом:              — Почему, Юнги?              И это «Юнги» звучит так надломлено и жалобно, что Юнги хмурится от звука собственного имени. Отворачивается. А заговаривает далеко не сразу:              — Я помнил тебя застенчивым, плаксивым и добрым щенком. Мне не хотелось вступать в брак с тем, в ком я не смогу развидеть ребёнка. Я сразу узнал тебя. На того малыша ты похож уже не был, — кривовато усмехается он. — А после представления в коридоре стало понятно, что различия не только внешние. Ты оказался противоположностью того, что я ожидал. Мне стало интересно, какой ты, когда не изображаешь покорность.              Когда Юнги заканчивает, повисает тишина.              Долгая.              Очень долгая — кажется, собственный голос раздаётся спустя вечность:              — Повеселился?              И странно, что от звенящего, натянутого безразличия в нём Юнги не вздрагивает. А отзывается спокойным:              — Не так сильно, как хотел.              — Ты издевался надо мной.              — И даже так проявил к тебе больше доброты и уважения, чем это сделал бы любой другой на моём месте после того, что увидел. Дважды, — холодно добавляет Юнги, раздражённо фыркнув. — Я шёл у тебя на поводу больше раз, чем могу сосчитать. И ты это знаешь. Иначе не смел бы распускать язык.              Что-то в тоне Юнги давит, вызывая желание сжаться, и Чимин не сразу догадывается возразить:              — Я не был виноват во второй раз.              — Был, — отрезает Юнги. — Просто не так, как в первый. Не надо мне врать, дорогой.              Он всегда произносит это слово, когда издевается. Это тягучее, снисходительно-насмешливое «дорогой».              — Тогда почему ты не оставил меня в темнице?              В глазах Юнги мелькает досада и что-то ещё. Что-то, что Чимин не успевает разглядеть — Юнги эмоцию прячет раньше.              — Я же говорил: я бы тебя не оставил. Просто тебе следовало дать ощутить последствия твоих поступков, потому что по-настоящему плохо на тебе они не отражались никогда. Ты должен был решить его судьбу.              Желание огрызнуться пропадает с последними словами. Тело внезапно слабеет.              — Я? Что ты имеешь ввиду?              — Что ему рубить. Голову или руку.              Чимин беспомощно замирает. Осознание и страх змеёй пробираются под кожу и забиваются в глотку. Он едва слышит свой сдавленный, сиплый шёпот:              — Что ты ему отрубил?              Его вопрос Юнги не нравится — тот вскидывает брови, окинув Чимина холодным взглядом.              — Это важно?              — Да. Я не хочу когда-либо задумываться об этом и вспоминать о произошедшем.              Некоторое время Юнги молчит и…              — Голову.              Голову.              Минсок мёртв?              — А его семья?..              — Вряд ли найдёт тело в реке.              Он был дворянином.              Не из числа богатых и влиятельных, но из числа благородных. Без суда или хотя бы его подобия убивать дворянина не имеет права даже король. Особенно король. А Юнги убил. Пытал. Без лишних раздумий избавился от тела, словно Минсока никогда и не было. Чимин не мог вспомнить никого из знакомых, которого бы казнили.              Которого бы казнили из-за него.              …или вместо него?              Чимин ведь пытался оттолкнуть его, да? Даже если бы Чимин не позволил ему себя поцеловать, его ждала та же судьба — на измену королю Минсок пошёл осознанно. Он был виновен. Юнги бы всё равно убил его.              Так ведь?              — Уж больно плохо ты реагируешь на смерть человека, пытавшегося всю вину спихнуть на тебя.              Он потерянно смотрит и в тот миг, когда их глаза встречаются, застывший, онемевший мир возвращается к жизни. Бьёт по Чимину со всей мощью. Бьёт реальностью. Чимин выдыхает, часто-часто моргая и скованно отодвигаясь. Словно впервые осознаёт, кто перед ним.              Король.              Человек, который замучил кого-то до смерти и убил. Человек, который мог замучить до смерти и убить его.              — Никогда больше не давай мне повода пугать тебя и доводить до слёз. Сам я этого делать не буду.              И человек, который выбрал этого не делать.              Смысл сказанного доходит как-то запоздало. Как и то, что голос на миг дрогнул в попытке звучать мягче. Чимин едва успевает это осмыслить, когда Юнги спрашивает:              — Боишься меня?              — А ты… хочешь… чтобы я боялся?              — Нет.              Вот, что важнее всего, да? Перед ним человеком, который может потребовать чью угодно голову, который чью-то голову уже заполучил, но Чимин здесь. Умытый, накормленный, живой.              — Тогда чего ты хочешь?              Протянув руку, Юнги приподнимает его лицо за подбородок. И разглядывает неторопливо. Задумчиво. А потом внезапно его взгляд останавливается на губах. И вздох, сделанный до этого, оказывается последним — Юнги обводит контур губ и давит на центр, проминая мягкую плоть.              Поднимает глаза.              — Тебя.              Всё существо Чимина каменеет. Кроме сердца. Оно вдруг начинает колотиться как сумасшедшее, грохочет так, что, наверное, Юнги тоже его слышит. А со всех сторон вдруг обступает призрачное облегчение. Кричащее: вот всё, чего ты так жаждал, Чимин. И Чимин бы ему отдался, если бы смел хотя бы шевельнуться под сковывающим взглядом Юнги.              А тот вдруг усмехается.              Гладит по щеке.              — Я не злюсь и не желаю тебе зла. Скажи мне, что сделать, чтобы загладить свою вину. И мы отпустим прошлое.              — Правда?              — Да.              Так просто?              И тут же становится смешно от этой мысли: просто? Просто, чёрт возьми? Он на протяжении месяцев не смог ни разу выдохнуть со спокойствием, потому что Юнги было любопытно, что он за человек, а сейчас Чимин думает о том, что всё было просто?              Нет.              «Нельзя злиться», — говорит себе Чимин, прикрывая глаза. Невольно цепляясь за метки на шее и плечах Юнги. Следы своих зубов. Хах. Подумать только: Юнги позволил себя расцарапать и обкусать. Простил за вещи, за которые имел право казнить. А за то, что был жесток, извинился и уверил, что такого больше не будет. И это не просто слова — он буквально просит сказать, что ему сделать, чтобы Чимин смог всё забыть.              И Чимин, наверное, сможет.              В конце концов… за прошлое можно упрекнуть и Чимина, да?              — Я не хочу видеть Джинель. Отошли её к мужу.              — Нет.              …что?              Это всё быстро и неожиданно — первое требование, пришедшее на ум, и незамедлительный отказ, последовавший за ним. В этот раз застывает и сердце. Оно не бьётся — начинает ныть.              Чимин поджимает губы.              Кажется, он поторопился с выводами. Приходиться закрыть глаза и силой расцепить челюсти, чтобы выдавить:              — Почему?              — Не хочу.              — Значит, продолжишь её трахать?              Значит, её он хочет и после того, как оказался в постели с Чимином?              — Да.              Чимин отодвигается, отползая на противоположную сторону ванны. Обнимает себя руками, стискивая колени, и произносит глухое и раздражённое:              — Тогда знай, что слова про вину прозвучали слишком громко.              Ублюдокублюдокублюдок.              — Помнишь, что я говорил твоим родителям? Я никому не позволю совать нос в мою постель. И к твоему милому носику это тоже относится.              Но я не требую, чтобы в твоей постели не было никого, кроме меня. Я требую, чтобы там не было её. Что иронично до отвращения, потому что…              Всадив в себя ногти до боли, Чимин прикусывает щеку изнутри.              …потому что ты хочешь именно её.              Незаметно подобравшись, Юнги настойчиво поворачивает его к себе и, не выпуская подбородок, говорит спокойно:              — Как омеге, который кувыркался с другим альфой в день приезда своего жениха, а потом при муже начал крутить роман с ещё одним альфой, не тебе на меня злиться, Чимин.              «Не тебе ждать от меня верности, не проявляя её в ответ», — хочет выплюнуть Чимин. И не может. Зная: Чимина измена делает преступником и богохульником, а Юнги — обычным королем. Поэтому вместо этого он вскидывается и с вызовом огрызается:              — Никакого романа не было бы, если бы этот муж вспоминал, что он муж.              — А тот первый?              — Это было на зло матушке.              — Все вокруг виноваты, кроме тебя самого, да?              Зло зашипев, Чимин скидывая руку Юнги и вновь отодвигается. Не выплеснутый яд стекает по глотке вниз, выжигая нутро.              — Скажи мне, как маленький избалованный принц: с какой стати мне выбирать и лишать себя хоть чего-то, когда я могу взять всё? Тем более… — он склоняет голову набок, усмехаясь, когда наконец-то ловит на себе добровольный, колючий взгляд. — Когда это ранит не сердце моего дорогого мужа, а просто его самолюбие?              — Ты ранишь мне сердце, раня моё самолюбие, — заявляет Чимин, понимая — это ничего не изменит.              Ему, будь всё проклято, придётся делить с этой тварью одного альфу, смотреть на неё и понимать: ему, законному мужу, предпочли её.              Юнги внезапно цепляет ойкнувшего Чимина под коленку и тянет на себя. Игнорирует возмущённое пыхтение и говорит:              — Никто не займёт твоё место, — вдруг. Заставляя замереть, распахнув глаза. — Не наденет твою корону. Не останется безнаказанным, проявив к тебе грубость. Трон займёт твой ребёнок. Ты всегда будешь первым среди всех остальных, независимо от чего бы то ни было. Я обещаю тебе это.              Гнев, пылающий огнём, вдруг застывает в неверии. Как и Чимин, не знающий, куда деться, и в итоге требующий беспомощно:              — Обещай.              — Обещаю.              — Но раз ты не согласен отослать Джинель, — продолжает Чимин, — никаких бастардов.              — Как скажешь.              — Я серьёзно.              — Ладно.              — Мне всё равно, каким образом ты будешь следить, чтобы их не было, — он удерживается от едкого «хоть собственноручно придуши в колыбели» и… не находит, что сказать. Очень долго. Но ему как будто и не надо — Юнги смотрит так, будто понимает. И поэтому Чимин повторяет, ощущая дурацкое, мерзкое бессилие: — Никаких бастардов.              — Ты уже слышал мой ответ, — мрачно хмыкает Юнги.              — Обещай.              — Обещаю.              Проклятье. Правда получилось?              — И я… я не хочу видеть во дворце слугу, который отнёс тебе письмо. У тебя больше нет причин мне не доверять. А я буду чувствовать себя униженным каждый раз, когда вижу его.              — Мне за верную службу отплатить наказанием?              — Ты предпочтёшь позаботиться о чувствах слуги, а не о моих?              Чимин понимает, что подобрал верные слова — Юнги смиренно цокает и кивает:              — Справедливо.              Вот и всё.              Только вот чувства удовлетворения нет: раздражение покалывает в кончиках пальцев, не унимаясь.              — И не води никого сюда. В свои покои, — он пытается звучать непреклонно и игнорировать тот факт, что звучит на самом деле капризно: — И её.              — Хорошо.              — И завтракай только со мной. Ни с кем больше.              Юнги вскидывает брови, медленно расплываясь в улыбке. Неприкрыто забавляясь. Чимину хочется плеснуть ему водой в лицо.              — Ладно.              — И не называй меня «дорогой».              — Не знаешь, что ещё потребовать?              — Я серьёзно.              — Как скажешь, дорогой.              — Юнги, — шипит Чимин.              — Да, дорогой?              — Тебе нравится меня злить?              — Ты не представляешь насколько.              — Ты просто… — он задыхается, понимая, что от возмущения и слова выдавить не может.              — Ублюдок? — услужливо подсказывает Юнги.              — Он самый.              — Тогда мы друг друга стоим. Я бы с удовольствием продолжил, но нам обоим нужно умыться и выдвигаться. Вещи, собранные в твоей комнате, предназначались для охоты?              

***

      

      — Как быстро начнёт холодать? — спрашивает Чимин, ёрзая в седле и поворачиваясь к Юнги. Они оба были одеты в кожаные костюмы, предназначенные для верховой езды и, несмотря на солнце, лучи которого пробивались сквозь густую листву, Чимин ощущал лёгкую прохладу каждый раз, когда дул ветер.              — Ещё месяц должно быть тепло.              — Зимы в Каннаме правда такие холодные, как говорят?              — Ближе к северу страны — да. В этой части зима не слишком суровая. По большей части.              — Не люблю холод, — ёжится он. — Ещё долго?              — Нет, мы почти на месте.              Когда он узнал, что им нужно вернуться в Королевский лес, потому что Юнги всё бросил, Чимин обрадовался: поступок Юнги продемонстрировал двору важность Чимина, а течка послужит отличным предлогом его отсутствия. К Юнги ещё было несколько вопросов, но Чимин отложил их на потом — не время, не место, и ещё надо обдумать и свыкнуться с новой действительностью. Она уже начинала нравиться: ему по приказу Юнги приготовили карету, как омеге, но от вида этой узкой коробки, в которую придётся залезть после нескольких дней взаперти, Чимину стало дурно.              На его просьбу поехать верхом Юнги отказал.              Ну, в начале.              — Ты два часа назад на ногах ровно не мог стоять, как ты собираешься ехать верхом?              — Я отличный наездник. И от течки уже почти отошёл.              — Нет.              — Ты отказываешь мне в такой просьбе после…              — Ладно, — раздражённо обрывает Юнги. Он собирается сказать что-то ещё, но запинается, когда Чимин расплывается в улыбке и уже приказывает приготовить ему лошадь. Он молчит до тех пор, пока к Чимину не подводят его жеребца. — И сколько это будет длиться, м?              — До конца жизни, — удовлетворённо хмыкает Чимин, взбираясь на лошадь. Поворачивается и уточняет: — Твоей.              Юнги вместо ответа смотрит сначала на него, а потом на конюхов, неуверенно замерших с подставкой, которую они несли Чимину.              Спустя час он признаёт, что Чимин действительно отличный наездник.              Они обмениваются беззлобными колкостями. В основном с подачи Чимина, которому так проще отделываться от напряжения, преследующего рядом с Юнги. Ему было просто… непривычно. Да и не было между ними ничего вне дурмана течки, чтобы знать как себя вести.              — И долго мы там пробудем?              — Наверняка до завтра. Они отслеживали оленя, когда я ушёл. Убить его не займёт много времени. К слову, мы почти пришли. Слышишь?              Чимин прислушивается и слышит отдалённый шум. Через несколько минут они выезжают на поляну с развернувшимся на ней лагерем: огромным количеством шатров, людей и слуг, возящихся у столов и котлов.              — Впечатляюще, — произносит он, следуя за Юнги вглубь лагеря.              Нацепив улыбку, он кивает в знак приветствия тем, кто здоровается. Ему удивляются, бросают плохо замаскированные испытующие взгляды, причину которых Чимин не до конца понимает: это из-за его присутствия или из-за того, что он едет верхом? Не то чтобы кто-то посмеет его в этом упрекнуть, когда он явно делает это с разрешения Юнги.              Осознание этого веселит.              Он смотрит ему в затылок и вдруг замечает в небольшой группе, сидящей под навесом шатра, кучу омег, среди которых Тэхён, а за другим столом…              Джинель.              Юнги останавливается, кивая в сторону, где стоит шатер, возвышающийся над всеми остальными.              — Тут наши пути разойдутся. Тебя проведут в мой шатёр, если хочешь переодеться или отдохнуть.              — Было бы неплохо. Поможешь мне?              Ситуация несколько комичная: Юнги снова смотрит на слуг, замерших с подставкой, а потом на Чимина. Тем не менее с лошади он слезает.              — Ты бы и сам слез.              — Я не должен слезать сам, когда рядом есть ты.              С любопытством прищурившись, Юнги подаёт ему руку. Опираясь на неё, Чимин перекидывает ногу так, чтобы обе были на одной стороне, и кладёт ладони на чужие плечи. Его аккуратно спускают.              — Что-то ещё?              Понял, что сейчас устраивается представление, да? А Джинель он, интересно, заметил? Впрочем… неважно. Главное, чтобы он подыграл. Чимин неопределённо ведёт головой и слегка пожимает плечами, протискиваясь поближе. Он пока ещё не придумал, что делать. Для начала надо просто делать вид, что они говорят — всё равно никто ничего не услышит.              — Что, без поцелуя не уйдёшь? — ехидничает Юнги.              …он ждёт, что Чимин попросит?              Чимин тянется вперёд. Быстро, не раздумывая. Целует Юнги в уголок губ и прикрывает глаза от удовольствия, когда ощущает на коже растерянный выдох, а где-то на фоне слышится всплеск шепотков. Он не растягивает поцелуй — отодвигается.              Сталкивается со смешинками в глазах Юнги. Нежно улыбается ему, шепча:              — Спасибо, дорогой.              И смешинки превращаются в пляшущих чертей.              

***

      

      Когда Чимин чувствует удовлетворение при взгляде в зеркало, он роняет небрежно:              — Оставьте нас одних. Вещи разложите потом.              — Полагаю, не имеет смысла говорить, что я удивлён, — медленно, с расстановкой произносит Тэхён, когда никого не остаётся. Чимин, последний раз взглянув в зеркало, разворачивается.              — Нет.              — Последний раз я видел короля жутко взбешенным. От него в страхе шарахались слуги, и даже придворные лишний раз ничего не говорили.              Несмотря на то, что Чимин хорошо помнил ту ночь в темнице и её последствия, он удивляется — «взбешенный» это не то, каким бы он описал Юнги, обхаживающего его в течку и после.              — К слову, несмотря на то, что официально ты отсутствовал по причине плохого самочувствия…              — …многие поняли, что меня за что-то наказали, верно? — сдержанно говорит Чимин, поджимая губы.              — Верно. Но когда гонец принёс весть из дворца о твоей течке и его величество ушёл, насмешливых шепотков стало меньше, уверяю тебя.              — После нашего приезда их не должно быть и вовсе.              — Нет, полагаю, — Тэхён окидывает его взглядом с головы до ног. — Ты объяснишься?              — Она смотрела?              Они произносят это одновременно. Дёрнув уголком губ в раздражении, Чимин молчит. Демонстративно ждёт ответа.              — Смотрела.              — И как?              — Чуть более колюче, чем обычно. Ничего особенного.              Это… должно быть ожидаемым. Между Юнги и Чимином всё изменилось для них. Не для всех. Тем не менее, Чимин кривится от досады.              — Тебе стоит сосредоточиться не на ней, а на удержании внимания короля на тебе, Чимин. Джинель ни разу не позволила себе ничего лишнего.              — Кроме того, что спит с ним, нет, ничего, — криво усмехается Чимин. И тут же одёргивает себя: — Неважно. Если не будет попадаться мне на глаза, мне она не интересна.              Если он попытается от неё избавиться, Юнги разозлиться. Её нужно было просто игнорировать. В конце концов, в течении стольких лет у неё так и нет бастарда от Юнги, так что причин не верить Юнги — тоже нет. К слову… вряд ли он трясётся над нею, потому что, помнится, он поцеловал Чимина при ней. Помнится, поцеловал из-за неё.              Юнги нравится играться.              Внезапная догадка неприятно пронзает, отдирая от самолюбия большой, кровавый кусок.              — Он видел её?              — Уточни.              — Он… увидел её до того, как я его поцеловал, или после? — как можно ровнее спрашивает Чимин, перехватив напряжённый взгляд Юнги.              — После, — тянет Тэхён, щурясь будто бы с подозрением. — До этого он смотрел на Чонгука, с которым должен отправиться в лес.              Подавив вздох облегчения, Чимин говорит:              — Он сказал мне, что опасался, будто у меня есть щенок от Чонина, — на этих словах брови Тэхёна взлетают, и с едкой улыбкой Чимин продолжает: — И ещё он с детства запомнил меня милым и робким щенком, а я оказался не таким. И ему стало любопытно, что я из себя представляю. Так он объяснил, почему не сказал мне про свои подозрения.              — Мне приходило в голову, что он подозревает что-то такое, — хмуро признаётся Тэхён. — Но это не имело смысла. Зачем ему тогда было на тебе жениться?              — Хороший вопрос. Это я у него пока не спрашивал.              — И что теперь?              Он не может найтись с ответом. Всё это время Чимин жил в ожидании, сжимаясь от пугающей неизвестности того, что приготовил ему Юнги. Теперь её не было. Как и прежних смутных целей.              — Мирный брак, не требующий никаких ухищрений.              Тэхён фыркает. Чимину и самому это кажется смешным.              — Или пока что не требующий. Я ещё не решил. В любом случае, Юнги сам предложил мир. На моих условиях.              — Твоих условиях? — с намёком на недоверие.              — Спросил, что ему сделать, чтобы загладить свою вину. Правда, не на всё согласился.              — Это… не то, что я ожидал услышать, — бормочет Тэхён, зарываясь руками в волосы и озадаченно бегая глазами по земле. Растерян. Так непривычно. Это приятно — находиться рядом с Тэхёном, будучи тем из двоих, кто спокоен. Вот только всё спокойствие умирает и гнилью растекается по коже, когда Чимин слышит:              — Но он был зол после…              — Не говори о нём при мне, — обрывает Чимин, отворачиваясь. — Больше никогда.              Он не хочет думать о Минсоке. Не потому, что чувствует вину. Он просто… просто не хочет. И не станет. Нет.              — Он мёртв.              Чимин застывает. Медленно поворачивается к Тэхёну.              — Откуда ты знаешь?              Помедлив, тот хмуро, неохотно признаётся, пряча глаза:              — Чонгук. Он спрашивал про тебя, потому что Юнги был зол и… у него не было возможности спросить у него. От него я и узнал.              Учитывая всю степень доверия к Чонгуку, можно предположить, что он замешан. Отсюда он знает о смерти. А у Юнги, вероятно, он не смеет расспрашивать про Чимина. Впрочем… неважно. Некоторые вещи нужно просто пережить.              — Не будем заставлять всех ждать, — произносит Чимин. Тэхён, поджимающий губы, кивает.              Когда он оказывается среди омег, ему ожидаемо прилетают вежливые вопросы про самочувствие. С довольной, сытой улыбкой Чимин говорит, что ещё не научился распознавать сигналы течки и предугадывать её появление, поэтому слёг в постель. И Юнги было предложил отложить охоту, но Чимин воспротивился, припомнив, как тот говорил, что уже начинает холодать. Ложь выходит связной.              Кто-то верит.              Кто-то делает вид, что верит.              Но нет никого, кто скрывает за учтивой услужливостью насмешку и снисходительность — маленькое представление с Юнги пришлось кстати. Завершающим штрихом станет настроение Юнги, которое так неожиданно стало хорошим, когда приехал его муж.              Ах.              Идеально.              Позволив утолить придворным своё любопытство, Чимин с интересом расспрашивает о происходящем. Ему подкидывают интересные слухи, периодически подходят с желанием представиться, а ещё в моменты, когда кажется, что он увлечён чьим-то рассказом, оглядываются и кидают пытливые, — а некоторые и насмешливые — взгляды в сторону соседних шатров.              Там сидела Джинель.              Хах… не один Чимин её недолюбливал, да?              Вопрос был только в том, в чём причина неприязни: Джинель завидовали из-за высокого положения, постоянно обеспечиваемого Юнги, или завидовали тому, что это положение ей обеспечивали дольше, чем кому-то из них? Дома среди придворных замужних омег был не один и не два, у кого была связь с отцом. А впрочем… важно ли это?              «Нет», — решает Чимин.              Через пару часов пребывание в лесу становится интереснее: приносят весть о том, что олень подстрелен, слуги начинают суетиться, готовясь к празднику с размахом: накрывают столы, режут быков, готовят мясо, начинают мелькать шуты и играть музыка. Многие омеги удаляются, чтобы принарядиться, а Чимин, наблюдая за всеобщей суетой, качается в такт мелодии и ждёт Юнги — они, как главные альфа и омега государства, по традиции должны были что-то приготовить. Для вида, конечно — Юнги накромсает мясо, Чимин опустит куски в кипяток, и когда те будут готовы, «приготовленным» мясом угостят щенков.              Ну, он так думает, пока не приходится возиться с сырым мясом, пачкая руки в крови и пытаясь не кривиться от запаха — омерзение не то, что он должен демонстрировать. И он пытается, вместо этого притираясь к плечу Юнги и лучезарно ему улыбаясь, делая вид, что он не замечает, как Юнги над ним насмехается. Впрочем, когда он начинает помогать, выколоть ему глаза и запихнуть их в ухмыляющийся рот уже не хочется.              Особенно когда его ладонь накрывает чужая — белая, широкая, испещрённая голубыми венками. Рядом с ней руки Чимина кажутся пухлыми, несуразными и тёмными лапками.              Тем не менее, когда они заканчивают, он выдыхает с облегчением, готовый развлекаться. Юнги куда-то пропадает; Чимин ищет Джинель, находит и выдыхает — если не шляется на таком важном празднике с ней, пусть шляется где и с кем хочет.              Неожиданно он находит какое-то особенное очарование именно здесь, в лесу. Ночная прохлада, высокие костры, отсутствие стен и бескрайнее звёздное небо над головой. Даже условности несколько стираются: мелодии становятся игривее, а танцы — бесстыднее. Чимин в моменте впадает в ступор, заметив, как в тенёчке какой-то альфа лезет в штаны Ли Джонхёна. Замужнего, между прочим. За спиной моментально вырастает Тэхён, ошарашенно и зло шипящий «какого чёрта здесь происходит, почему все притворяются слепыми?».              Чимин не знает.              Как и то, почему ему это нравится. Он утягивает Тэхёна чуть дальше от центра, освещенного лучше остальной части лагеря, и они внезапно натыкаются на крайне занимательную картину: альфы — благородные, самого высокого происхождения! — сидят вокруг костра на земле и на сваленных деревьях, а в их долетающих шутках можно разобрать брань, которую Чимин слышал только от конюхов, к которым он пробирался в детстве, чтобы поглядеть на лошадей и тайком накормить их сахаром. Один из них изображает руками недвусмысленный процесс соития, и Чимин вскидывает брови — то есть Чонин ничего не преувеличивал, когда говорил, что в отсутствии омег альфы ведут себя иначе?              Ах, нет. Поправка: в отсутствии омег благородных кровей.              — Знаешь… — тянет Тэхён над ухом после очередного взрыва хохота: — Я начинаю понимать, почему у нас говорили, что все каннамцы так или иначе дикари. С каждой минутой их развлечения становятся всё… безобразнее. Как можно столько пить?              — Справедливости ради, такое за ними наблюдается впервые.              — Пошли отсюда, — фыркает тот, подхватывая Чимина под локоть с намерением увести.              — Подожди, нет, — упирается тот. — Как скоро мы ещё такое увидим?              — Надеюсь, нескоро, — не даётся Тэхён, коротко глянув в сторону.              Проследив за его взглядом, Чимин натыкается на другую компанию, среди которых Чонгук, сидящий на земле, привалившись к пеньку. Он совсем не по-дворянски закидывает в рот несколько жареных кусков мяса, старательно жуёт, сверкая из-под лохматой чёлки довольными, счастливыми глазами. Его губы шевелятся — кажется, он шутит — и один из альф бьёт его по плечу, а остальные начинают смеяться. Тело Чонгука ведёт вперёд, он разворачивается, желая, видимо, что-то ответить, но замирает, застигнутый врасплох, когда… замечает их.              Тело Тэхёна ощутимо напрягается.              Хотя ни один мускул на лице не дёргается, когда Чонгук неожиданно вскакивает на ноги и направляется в их сторону. Остановившись на почтительном расстоянии, он кланяется:              — Ваше величество. Милорд.              — Чонгук, — кивает Чимин, вдруг понимая, что давно его не видел.              — Рад видеть вас в добром здравии. Поговаривали, что вам нездоровилось, — сдержанный, пропитанный нетипичной вежливостью голос совершенно не сочетается с въедливо-внимательными глазами, которыми Чонгук на него смотрит. Чимин морщится невольно, вспоминая, как его выпроводили из оружейной.              — Так бывает, когда злишь короля.              — Бывает и похуже.              Слова иглой впиваются в сердце. Он же не хочет подвести разговор к Минсоку? Чимину страшно не хотелось слышать в свой адрес упрёки. Но если Чонгук приготовил их, пусть говорит сейчас:              — Например?              — Я за жизнь с ним всякого навидался, даже неловко говорить, — уклончиво усмехается Чонгук. Чимин невольно расслабляется.              — Неловко? Тебе?              — Тц. Не ставьте под сомнение безупречное воспитание, привитое мне лучшими учителями.              Тэхён фыркает.              — Безупречное что? — смеётся Чимин, склонив голову набок. Чонгук улыбается краешком губ, глядя с…              — Развлекаетесь?              Чимин вздрагивает. Сердце сползает к пяткам. А после и вовсе скукоживается, когда на нём останавливается абсолютно непроницаемый взгляд Юнги. Он же запретил Чонгуку подходить, да? Но подождите. Отчего это Чимин должен пугаться? Он не сделал ничего неприемлемого.              — Я — да, — находится он. — Потешно наблюдать за тем, как Чонгук уговаривает Тэхёна станцевать с ним.              Тэхён издаёт задушенный, невнятный звук. Напряжённо вытянувшийся Чонгук распахивает глаза, скосив их на Тэхёна.              — Вот как, — тянет Юнги, вздёргивая бровь.              — Да, — Чимин поворачивается к Тэхёну, улыбается под я-убью-если-посмеешь-взглядом и щебечет назидательно: — Невежливо отказывать брату короля, Тэхён.              — Я… кхм. С радостью, — давит он в сторону Чонгука.              Тот смотрит в ответ странно. Впрочем, вежливо улыбнувшись, кланяется и протягивает руку:              — Позволь… те.              Тэхён убьёт его, — понимает Чимин, когда тот проходит под ручку с Чонгуком, и делает это через такие усилия, что нежелание чувствуется даже в походке.              — Как думаешь, как быстро Чонгук выведет его из себя?              — О чём ты? — невинно интересуется Чимин, послушно шагая вперёд, когда Юнги кладёт ладонь на спину и ненавязчиво подталкивает.              — Я не слепой и не полоумный, Чимин. Замечательный актёр из вас троих только ты.              — Но согласись, что я хорошо придумал. За ними наблюдать интереснее, чем за тем, как кто-то… занимается непотребствами по углам. И вообще. Я хочу танцевать.              Закатив глаза с улыбкой на губах, Юнги утягивает его к танцующим.              

***

      Когда они приходят, шатёр оказывается уже подготовленным к их сну: свечи горят, кровать расстелена, на ней разложены ночные одеяния, у одного из пологов стоит кувшин, сложенные полотенца и широкий тазик, а пара слуг отходят в сторону и склоняют голову в ожидании приказов.              Они помогают ему умыться тёплой водой и расторопно принимаются за пуговицы его камзола, когда взгляд невольно притягивается к кровати. Чимин закусывает губу. В животе у него всё страшно трепыхается, заставляя переминаться с ноги на ногу и дышать судорожно, отрывисто. Ему… стоит чего-то ждать или Юнги слишком устал? Замявшись, Чимин смотрит в его сторону.              И тело прошибает дрожью.              Только не от вида раздевающегося Юнги, а от холода, лизнувшего кожу после того, как ему расстегивают рубашку. Поёжившись, Чимин торопливо выпутывается из одежды, сам натягивает длинную, плотную тунику, сразу же забирается на кровать и сжимается под одеялом в дрожащий комочек.              Проклятье.              Холодно.              Вскоре над Чимином нависает Юнги, который цепляет с кровати свою тунику, спрашивая:              — Что такое?              Чимин, зарываясь под одеяло ещё глубже, бурчит оттуда:              — Замёрз.              Пока он старается согреться, отгородившись от всего мира, Юнги что-то говорит слугам, шатёр начинает погружаться в темноту, а сверху наваливается неожиданная тяжесть. Чимин растерянно приподнимается и обнаруживает накинутые поверх одеяла меха, а Юнги, укладываясь рядом, поясняет:              — Так теплее.              — Не теплее, — ворчит он, залезая обратно.              Гаснет последняя свеча. Слуги уходят. Чимин жмурится, прижимая колени к груди, и дрожит, практически полностью скрываясь под одеялом. В его сжавшемся в точку мирке внезапно появляется рука, притягивающая под ровное:              — Иди сюда.              Едва успев пикнуть, Чимин оказывается в тёплом коконе из рук Юнги. Застывает, ожидая хоть чего-то, но Юнги просто размеренно дышит ему в затылок, собираясь, кажется, спать. А Чимин… согревается. Лежит неподвижно, кажется, целую вечность, но так и не привыкает к ощущению чужого тела. Чужих рук.              К объятиям.              К объятиям Юнги.              К объятиям Юнги, который собирается с ним так спать, потому что — это даже звучит дико — Чимину холодно.              Чимин закусывает задрожавшую губу и жмурится. Ему так хорошо, так спокойно в руках Юнги, что это пугает. До слёз. Может… может, когда вскрылась его связь с Чонином он сошёл с ума и выдумал себе альфу, который будет прощать его, что бы он ни сделал?              — Что-то не так? — вдруг.              С намёком на беспокойство, бьющее куда-то в грудь.              Почему ты обо мне заботишься?              Медленно Чимин выдыхает. Открывает глаза и смаргивает дурацкие, необъяснимые слёзы. Начинает рисовать кружочки на простыни, чтобы немного успокоиться.              — Ты сразу узнал меня тогда, — глухо шепчет он. — А я тебя не помнил.              Сзади доносится приглушённое хмыканье, чем-то напоминающее смешок.              — Что крайне странно, учитывая, сколько в своё время нервов ты мне вытрепал.              — Ты тоже был ребёнком, — Чимин хмурится. Конечно, причина в их детстве, которое он не помнит. — Почему ты помнил меня, а я тебя нет?              — Я уже сносно дрался на деревянных мечах, писал и читал, а ты цеплялся за юбку кормилицы, играл с тряпичными куклами и просил меня к тебе присоединиться.              Он… что?              Моргнув, Чимин молча таращится в пустоту некоторое время. Услышанное в голове не укладывается — звучит абсурдно. Они же не могли?..              — И что ты делал? — спрашивает он, прочистив горло. — Присоединялся?              Повисает тишина. Чимин уже было думает, что его предположение настолько дурацкое, что Юнги не может найтись со словами, когда слышит:              — Иногда.              Иногда.              Иногда играл в куклы.              Звучит смешок. Чимин не сразу понимает — он свой. Перед глазами невольно вырисовывается картина его и Юнги, играющих в куклы, и он не может удержаться от сдавленного, недоверчивого смеха. Нет. Не может быть. Он поворачивается, сталкиваясь нос к носу с Юнги. Кусает губы в попытке перестать улыбаться, но не выходит. И голос дрожит от веселья, когда он спрашивает:              — Ты играл со мной в куклы?              — Да.              В этот раз он смеётся открыто. В темноте получается рассмотреть, что Юнги смотрит на него несколько снисходительно, но уголки губ приподнимаются.              — Боже мой. Неужели… — и говорит сам себе, просто чтобы поверить: — Ты правда играл со мной в куклы.              — Чтобы не слышать, как ты ревёшь и размазываешь по лицу сопли, — вздыхает Юнги, постукивая пальцами по рёбрам Чимина. — Меня за это ругали и не позволяли играть с мальчишками на мечах.              В его голос вдруг пробирается застаревшее, незабытое негодование:              — Хотя ты и так мне не позволял. Не хотел от меня отлипать, но даже имя не мог правильно произнести. Ты называл меня…              — Йунки, — неожиданно выдыхает Чимин.              Прищурившись, ему кивают.              — Вспомнил?              — Только то, что ты так представился. Значит, это я был мелким и бесячим?              Юнги усмехается.              — Был?              Чимин щипает его за плечо, вырывая сдержанное и немного скучающее «ауч». Осмысливает услышанное и приходит к очевидному выводу:              — Мы были друзьями.              — Нет. Ты пытался быть моим другом.              Закатив глаза, Чимин умолкает. Из смутных детских воспоминаний он не может выцепить ничего из того, о чём Юнги говорит, но ему так… так по волшебному… тепло. Как бывало только в детстве. Хочется остаться в этом моменте, потеряться в чарующей лёгкости и никогда больше не найтись для всего остального мира, но в себя приводит лёгкий укол где-то в груди.              Он уже понял.              Но ему нужно подтверждение от Юнги.              — Почему ты не разорвал помолвку?              Юнги слегка хмурится, уловив изменения в его голосе. Однако отвечает нейтральным тоном:              — Потому что не было для этого веских причин. Условия брака были выгодны, всё было готово к свадьбе, твои похождения взбесили недостаточно и ненадолго, я бы выполнил последнюю волю отца. И… — он плотнее прижимает ладонь к талии Чимина, потирает ткань туники большим пальцем, поглаживая через неё кожу. — Я сохранил о тебе тёплый воспоминания. И слишком долго с ними прожил, чтобы перечеркнуть за один вечер.              Он улыбается. Неожиданно тепло.              А сердце Чимина пропускает удар отчего-то.              — Ты плакал, когда я уезжал. Даже просился со мной. Правда, если мне не изменяет память, тогда тебя поругали из-за испачканных брюк, и ты страшно на всех обиделся и, возможно, уехать со мной ты хотел исключительно из-за этого.              — Я хотел уехать с тобой?              — Ну… периодически. Тебе объяснили что подразумевал под собой наш брак. И ты шантажировал кормилицу своим отъездом каждый раз, когда она не давала сладости. И меня каждый раз, когда я не делал то, что ты хочешь.              — Я не мог никого шантажировать в детстве, — возражает Чимин, тем не менее невольно улыбаясь.              В детстве он был… несколько робким и ранимым.              — Нет. Ты боялся это делать, в процессе даже плакал, но шантажировал.              Ладно. Теперь это походило на правду.              Юнги усмехается, зачем-то приближаясь ближе.              — Ты всегда был забавным, но я не всегда мог оценить это по достоинству. Кроме того, приятным дополнением оказалось то, — он вдруг кладёт руку на ягодицу Чимина и придвигает к себе вплотную под растерянный вздох, — что ты вырос в очень красивого омегу. А я думал, что придётся жениться на немного подросшем, пузатом и плаксивом комочке наивности. Возможно, миленьком, но скучном.              Не смея шевельнуться, Чимин молча таращится на Юнги, который привстаёт, нависая над ним. Наклоняется, касаясь кончика носа своим. Всё существо стягивается вниз, завязываясь в тугой, горячий и тянущий узел. Хочется выгнуться, прижаться пахом к Юнги, срастись с ним в одно целое костями и кожей.              — Иногда было так сложно… смотреть на тебя. И знать, что даже лишний раз касаться — плохая идея.              Огладив бедро, Юнги начинает задирать тунику, а Чимин хватается за его шею в отчаянном нежелании отпускать от себя.              Он никогда и никого не хотел так сильно, как Юнги сейчас. Ни Чонина, ни…              Чимин перестаёт дышать, вдруг пришибленный внезапной мыслью. И Юнги чувствует, что он напрягается. Поэтому отодвигается и заглядывает в глаза вопросительно. Чимин не может заставить себя открыть рот, как и не может не спросить.              — А если бы… я всё-таки оказался беременным?              С непонятным «хм» Юнги скатывается с него и ложится рядом. Сообщает с каким-то серым безразличием:              — Сделали бы вид, что это наш с тобой ребенок, родившийся рано и как следствие — родившийся мёртвым.              — Ты бы его убил?              — Нет. Пристроил бы куда-то. Хотя следовало бы убить.              Реальность отрезвляющей пощёчиной бьёт по лицу, и Чимин до боли закусывает щёку. Усмехается. Криво. Безрадостно. Он растерял свою детскую простоту, свою невинность. Как и Юнги. Они уже не были детьми, играющими в куклы.              Теперь они играли друг другом.              — Тебе не из-за чего расстраиваться или злиться, — прохладно сообщает Юнги.              — Я… знаю.              — Тогда что за выражения лица у тебя сейчас?              — Ты вернул меня в реальность.              — Ты вернул нас в реальность.              — Знаешь… даже если я испортил твой настрой, мне не жаль. Потому что никаких вопросов у меня к тебе больше нет. И никаких сомнений тоже.              Он видит, как лицо Юнги расслабляется. И колючее раздражение, больно цепляющее за кожу, исчезает. Вздохнув, он произносит:              — Это был длинный день. Давай поспим.              И было отворачивается, но Чимин не позволяет: вместо этого подставляет Юнги спину и жмётся к его груди. Нашаривает руку. Кладёт себе на талию. Накрывает поверх своей. И слышит смешок.              — Кажется, ты по-прежнему любишь обниматься.              — Кажется.              

***

             Перед дверьми в покои Юнги Чимин останавливается. Поправляет полы молочного тонкого халата, накинутого поверх ночного платья, и медленно выдыхает. Он не боится. Не сомневается. Но от лёгкого волнения и щекочущего предвкушения тело пробивает на лёгкую дрожь, а это не то, что он хочет показать перед Юнги.              Кинув последний взгляд в зеркало в ванной, Чимин толкает дверь.              — Можно?              Юнги оказывается сидящим за столом с каким-то пергаментом в руках. Золотые пуговицы его камзола, откинутого на кресло, поблёскивают в последних лучах заходящего солнца, словно напоминая, насколько Чимин недвусмысленно одет. Но Юнги не комментирует это никак — только коротко разглядывает и опускает взгляд, роняя небрежно:              — Проходи.              Сердце взволнованно трепыхается в груди.              Мягко прикрыв за собой дверь, Чимин пересекает комнату и останавливается рядом с Юнги, опираясь бедром о спинку стула.              — Что ты читаешь?              — Письмо от наших послов в Кёнсане.              — Плохие новости? — уточняет, игнорируя накатывающую неловкость — он мало знал про внутреннюю политику государства и ещё меньше — про внешнюю.              — Напротив. Вероятно, им даже можно вскоре возвращаться.              — Ты не выглядишь довольным.              — За время моего отсутствия навалились дела, — хмыкает с ноткой недовольства.              Подавив удовлетворённую улыбку, Чимин ненавязчиво соскальзывает на чужие колени, обнимая рукой за плечи и старательно изображая невозмутимость. Юнги легонько вскидывает брови с намёком на вопрос, но по шороху откладываемого письма и рукам, окольцовывающим Чимина, становится понятно — он не против.              Не был против с того момента, как Чимин вошёл.              — Уже поздно, — мягко шелестит тот, поглаживая Юнги по плечу. — Думаю… всё может подождать до завтра.              — Может быть, — тянет Юнги, бросая удиви-меня-взгляд и отыгрывая непоколебимость до того безупречно, что Чимин верит.              Пока вдруг со вздохом в лёгкие не врывается чужой запах, на уровне инстинктов кричащий о желании сожрать и обглодать Чимина до косточек.              Волнение, бабочками трепыхающееся внизу живота, стягивается в одну точку и пульсирует, посылая по телу приятную волну. И напоминание: Чимин безумно давно хочет Юнги. Губы. Руки. Член. Всего его, отчаянного желающего Чимина. Готового подмять под себя и взять, как вчера вечером.              Но Юнги установил правила игры.              А правила нарушать нельзя, так?              Чимин кладёт ладонь на щёку Юнги. Гладит неторопливо, ласково, задумчиво. Словно это всё, чем он планирует заниматься ближайший час. Чимин терпеливо дожидается момента, когда направленные на него глаза сузятся и только тогда прижимается в поцелуе. Чимин целует мягко, словно на пробу: легонько прихватывает, тут же отпускает. Углубляет поцелуй только когда рот Юнги раскрывается сам, впуская его юркий, ласковый язычок.              Он пытается удерживать неторопливый темп, когда начинает расстёгивать рубашку на Юнги.              Тот прижимает Чимина ближе. Оглаживает бока, спину, бёдра.              И внезапно кусает.              С задушенным писком Чимин отодвигается.              — Играешься, да? — хрипло выдыхает Юнги, подхватывая под ягодицы и настойчиво толкая вверх.              — Мне казалось, ты этого и хотел, — в тон отвечает Чимин, послушно приподнимаясь и перекидывая через Юнги ногу. Оседлав его, Чимин внезапно ведёт бёдрами вперёд, проезжается по твёрдому члену под собой, поймав губами рваный вздох Юнги, и интересуется невинно: — Или нет?              — Гадёныш, — ласково шепчет Юнги, надавливая ему на затылок.              В этот раз поцелуй мокрый. Нетерпеливый. Рваный от поступательных движений Чимина, одновременно трущегося о член и спускающего с плеч Юнги рубашку. С губ срывается предательское, довольное хныканье, когда под ладонями оказывается голая, горячая кожа. Твёрдость под ним дёргается в ответ, а Юнги стискивает его за ягодицы и прижимает к себе вплотную, выдохнув воздух почти яростно.              — Скажи что-нибудь, — требует.              Сначала он не понимает. А потом его скручивает в тугой жгут от догадки, и Чимин шепчет самым сладким голосом на свете:              — Юнги, — поддаётся вперёд, обнимая за шею, и продолжает: — Юнги, Юнги, Юнги.              Зрачки чужих глаз топят радужку.              Чимина подхватывают за ягодицы и поднимают. Уже спустя несколько секунд он чувствует под собой мягкость перины; Юнги разводит его коленки в стороны, встаёт между ног и нетерпеливо развязывает халат, совсем, кажется, не замечая, как Чимин, совсем недавно подрагивающий от возбуждения, замирает и смотрит в ожидании. А потом задыхается от вида распахивающихся глаз Юнги.              Помнит.              Он, чёрт возьми, помнит.              Это был подарок Юнги. Самый первый. Который он должен был когда-то снять.              Поймав вопросительный, непонимающий взгляд, Чимин признаётся:              — Я плохо помню течку. И не знаю… какой ты. Каково быть с тобой.              — Я покажу, — хрипло обещает Юнги.              И показывает: торопливо раздевает, тут же прижимается губами к нежной коже под пупком, позволяя зарываться в свои волосы, и начинает оставлять рассыпь поцелуев, плавно перемещаясь выше. И Чимин так теряется в этой ласке, что не ожидает лёгкого щипка соска. С растерянным, плаксивым «ах» его ломает на кровати.              Юнги удовлетворённо хмыкает.              Он накрывает напрягшуюся бусинку и всасывает в рот одновременно с тем, как проскальзывает пальцами внутрь Чимина.              И тот сходит с ума.              Правда сходит от внезапно обрушившегося удовольствия: упирается пятками в кровать, откидывает голову со стоном — протяжным и надломленным — и извивается, не совсем понимая зачем — чтобы насадиться на пальцы или уйти от губ.              А потом Юнги внезапно отстраняется.              Пригвождает Чимина к кровати одними глазами — опасными, тёмными. От которых следовало бы в ужасе шарахнуться, не будь они настолько довольными. Губы Юнги трогает усмешка. Он обводит большим пальцем контур рта, давит на серединку, другой рукой внезапно обхватывая член и жадно наблюдая за тем, как жалобно изламываются брови Чимина от удовольствия.              — Поразительно, каким послушным и податливым ты становишься, стоит тебя приласкать, — возбуждённо хмыкает он, прикусывая кожу на подбородке. Чимин жмурится, подавляя стон. — Надо было это сделать с самого начала, чтобы ты не выпускал коготки, да?              — Надо было.              — Да. Тем более, что ты так хотел, а? — об обхватывает губами мочку уха, игриво кусает и шепчет, скользнув выше: — Думал обо мне, м?              — Конечно. Каждый день на досуге размышлял, как тебя придушить.              Юнги издаёт бархатный смешок. Жмётся носом куда-то в висок, отпуская член и собирая пальцами смазку, размазанную по ягодицам. И — о Господи — её так много, что Чимина опаляет едкий стыд. Он отворачивается.              — Не самый лучший момент, чтобы язвить мне, не находишь? — Юнги трётся о вход подушечками пальцев, надавливает, раскрывая податливое, жаркое нутро и тут же убирает руку, когда Чимин изгибается беспомощной дугой. — Ну, так что?              — Думал, — признаётся со всхлипом.              И довольно хнычет, вновь ощущая скольжение внутри.              — Часто?              Боже.              Как же сильно он хочет этого ублюдка.              — Когда не злился. Я… — он закрывает глаза, признаваясь: — Когда я тебя впервые увидел, я захотел, чтобы мой жених был похож на тебя.              И тут сжимается в моментальном сожалении, потому что Юнги застывает. Лишь целую вечность спустя приподнимается, заглядывает в стремительно краснеющее лицо Чимина и — вдруг — ласково-ласково интересуется с лёгкой улыбкой:              — Неужели?              Чимин отводит взгляд. Складывает брови и глотает стон, когда пальцы проходятся по самой чувствительной точке внутри, заставляя вскинуть бёдра навстречу. А Юнги продолжает:              — Я припоминаю что-то. Предложить изменить мне со мной же, — он усмехается. Внезапно давит изнутри, заставляя выгнуться на кровати как сломанную куклу под насмешливое: — Это было незабываемо.              — Юнги… — плаксиво стонет Чимин, чувствуя, как тот подводит его к грани но облегчение даровать отказывается.              — Тш-ш, не торопись. Я сделаю как надо. Тебе понравится. Я трахну тебя лучше, чем кто-либо до этого, — и добавляет: — Снова.              — Пока ты только болтать горазд, — бросает Чимин, чувствуя, то вот-вот разрыдается. Юнги смеётся.              — Однажды я тебе эти слова припомню и проучу.              — Проучи сейчас.              — Снова всё для меня, да?              Чимин беспомощно застывает, чувствуя, как все мысли ускользают прочь из головы. Вспоминает внезапно, как хотел, чтобы Юнги сорвался. Набросился на него. И как сам подставился. Во время течки. Сейчас. У него щиплет в глазах от бессилия перед Юнги. От обиды. От того, как сильно, как отчаянно Чимин его хочет.              И не получает.              А Юнги словно понимает. Потому что звенит ремнём, скидывает штаны, раздвигает ноги и пристраивается.              А потом входит в задохнувшегося Чимина до упора.              Удовольствия ставится чудовищно много. Чудовищно недостаточно.              — Знал бы ты, сколько самообладания нужно было, чтобы держать себя в руках, — член медленно выскальзывает почти полностью. — Мне хотелось вытрахать из твоей прелестной головки всю твою наглость. И сделать это снова, — Юнги загоняет его обратно на всю длину под звенящий шлепок. А потом делает это… — Снова. И снова. Ты был слишком красивый, чтобы доставаться кому-то, кроме меня.              — Пожалуйста. Быстрее, — всхлипывает Чимин.              Юнги оттягивает его ногу вверх, проскользнув под коленку. И шипит угрожающе:              — Не вздумай быть тихим.              И с ходу набирает темп и с первыми же толчками выдавливает из Чимина слёзы вперемешку со стонами. Чимин не может вдохнуть. Не может выдохнуть. Он цепляется за Юнги, теряется в удовольствии, в звуке своего срывающегося голоса и шлепков. Всё более частых, сильных, рваных. Юнги шипит сквозь зубы, вколачивается в него безжалостно и сильно.              Они делят один воздух.              Одно безумие.              Одно тело.              А потом всё это разлетается в щепки вместо со всем остальным миром, теряясь в слепящем удовольствии.              Хорошо.              Тактактакхорошо.              И кроме этого ничего не становится нужным. Всё исчезает. А потом —кажется, спустя вечность — реальность прорезывается сквозь темноту. Обмякший Чимин часто-часто моргает, слышит сквозь странную пелену звук, в котором не сразу признаёт голос Юнги. Отчётливость мир обретает не сразу.              Чимин хмурится.              Обнаруживает себя в руках Юнги, почему-то прикрывающего глаза со вздохом облечения. После раздаётся смешок:              — Ты меня напугал.               — Ч-что?              — Неужели это было так хорошо?              — Я… я не понимаю. Ты о чём?              Вместо ответа Юнги улыбается. Как-то чрезмерно весело и умилённо, а потом прижимается губами к его лбу, игнорируя озадаченный взгляд.              — Ни о чём.              

***

             К счастью, утром Юнги об этом не говорит. Чимин пристыженно помалкивает, игнорируя смешинки в чужом взгляде, и очень агрессивно жуёт тушёное мясо, сидя на мягкой постели. И всё располагает к тому, чтобы молчать, но он не выдерживает — вскидывается и заявляет:              — Это всё потому что у меня давно не было!              — О чём ты? — интересуется Юнги, усмехаясь краешком губ.              — Я о…              — О?..              — Ни о чём, — выдавливает.              — Никогда бы не подумал, что ты можешь быть таким премиленьким, когда смущаешься.              — Я не…              — Смущаешься, — ухмыляется Юнги.              И… ладно. Он прав. Помявшись, Чимин кидает на Юнги робкий взгляд из-под ресниц. Тот… доволен. Расслаблен. Вздохнув, Чимин соскребает в себе всю решимость и, не дав себе ни минуты на размышление, валит Юнги на постель, забираясь сверху.              — Я надеюсь, ты не собрался требовать с меня исполнение всего задолженного супружеского долга, потому что у меня отвалиться член.              — Тебе понравилось? — вдруг слетает с губ.              Словно это не очевидно.              Просто… Чимину хотелось, чтобы Юнги понравилось больше, чем ему.              — Не существует альфы, которому бы ты мог не понравиться, Чимин, — хмыкает Юнги, усаживаясь на постели.              Им был ты.              Это почти срывается с губ. Чимин прикусывает язык в последний момент, напоминая себе: нет. Не был. Юнги хотел. Хочет. Он не успевает ответить что-либо: Юнги приникает к его шее и целует. А потом трахает. Медленно. Нежно. Тягуче и сладко-сладко. Превращая Чимина в лужицу удовольствия, растекающуюся по кровати, потому что Юнги отличный любовник.              После он принимает горячую ванну.              Валится на кровать, едва не мурча себе под нос, пока слуги готовят ему одежду. Зашедший Тэхён вскидывает брови с растерянным:              — Ты… что делаешь?              Со смешком Чимин перекатывается на спину и садится. Смотрит на Тэхёна, чувствуя какое-то странное желание потрепать его по щеке, одеть в какой-нибудь откровенный каннамский наряд, чтобы альфы изошли слюной и нашёлся кто-нибудь, кто вытрахает из Тэхёна всю его угрюмость. А Чимин будет стоять над кроватью, гладить растерянного Тэхёна по головке и говорить, что да, так тоже бывает.              Усмехнувшись абсурдности своих мыслей, Чимин вылезает из постели со словами:              — Наслаждаюсь жизнью.              Тэхён оказывается настолько обескураженным, что даже не заикается о танце с Чонгуком, из-за которого весь вчерашний день зло впивался в Чимина я-убью-тебя-глазами, не желая даже подходить к Чимину.              По пути в общий зал Чимину встречаются придворные омеги, направляющиеся, видимо, в сад. Он благосклонно здоровается с каждой, а над Джинель снисходительно усмехается. Зная: вот оно. Снисхождение. Пусть Юнги трахает её сколько угодно, счастливый Чимин, смотрящий на это, как на детские шалости, никогда не покажется в глазах двора жалким мужем короля, выпнутым на второе место любовницей.              Мимолётную, кольнувшую мысль о том, что с Юнги так хорошо будет не только ему, Чимин игнорирует.              У него наконец-то есть всё, о чём он иногда даже мечтать боялся.              Что может случиться такого, что его счастью помешает наличие очередной любовницы у очередного короля?