Клятвопреступник

      Мин Юнги всегда смотрел на всех неотрывно и прямо. Помни-кто-ты-а-кто-я взглядом. Уверенно. Собранно. Без кричащего высокомерия, которое, впрочем, всегда проскальзывало в моменты недовольства. А Чимин, напротив, обычно всегда задирал нос и незаметно кривил губы в пренебрежении. Но после обязательно улыбался, и на его красивом лице притворная улыбка выглядела до очаровательного убедительно. Для большинства.              Но Тэхён Чимина видел всяким.              Потому — насквозь.              Обычно. Сейчас он смотрел на него — и не узнавал. Ни этот сияющий взгляд. Ни эту восторженно-счастливую улыбку. Это не был Пак Чимин, которого Тэхён знал. И смотрел на этого Чимина не тот Юнги, которого Тэхён привык видеть.              Король улыбался очень… мягко. Игриво. Сознательно вёлся на чужое кокетство и ни на миг не отрывал ты-так-очарователен-взгляда от сидящего рядом Чимина, который увлечённо нашёптывал что-то и с каждой секундой жался всё ближе и ближе, время от времени отправляя в рот кусочки нарезанной груши.              Путь которой до его губ провожала не одна пара глаз, а весь съехавшийся двор — Чимин с королём выглядели больше как возлюбленные, урвавшие несколько минут друг с другом, нежели королевская чета, воркующая друг с другом во время именин Чимина.              Воркующая с самого утра, отчего абсолютно каждый хотя бы раз смотрел на них с любопытством.              В том числе… и этот.              Скривившись, Тэхён мнётся. Оглядывается на лестницу, ведущую обратно в сад. Он хотел передохнуть, избавившись на время от компании любого, кто может предложить ему потанцевать, и балкон, обустроенный для чаепитий, идеально подходит. Только вот Чонгука, привалившегося к колонне, снизу заметить было трудно. Хах. Надо же. Губы складываются в кривую улыбку. Ему хватило ума и совести, чтобы спрятаться, прежде чем безотрывно пялиться в сторону королевского стола.              В сторону Чимина, если быть точнее.              «Чимина, который, быть может, тоже одаривал бы тебя кокетливо-похотливыми взглядами, как половина замужних омег, если бы не был так занят твоим же братом», — думает Тэхён, разглядывая неподвижную высокую фигуру.              В голову ядовитой змеёй проскальзывает мерзкое: «Интересно, а если бы Чимин раздвинул ноги и поманил его, остановило ли бы Чонгука существование брата?»              Отчего-то кажется, что нет.              И змея кусает.              А Тэхён злится. Отворачивается с намерением развернуться и убраться, но цепляется взглядом за Чимина, который… кормит короля с рук. И тот — подумать только — позволяет: прихватывает крошечные пальцы, слегка прикусывает, улыбается краешком рта, глядя на хихикнувшего Чимина.              Что явно не оказывается игрой воспалённого воображения, но Тэхён не единственный, кто это видит: господин Чхве проливает вино на свой белоснежный воротник; одна из служанок спотыкается и валится на пол вместе с подносом; Ким Намджун, никогда на памяти Тэхёна не позволивший себе ни единой лишней эмоции, ошеломлённо распахивает глаза и наступает на ногу партнёрше, которая вспоминает про танец лишь когда с её губ срывается приглушённый вскрик боли.              Это могло бы рассмешить.              Если бы Тэхён не видел, как чуть плотнее сжимаются губы Чонгука.              Змеиные клыки впиваются уже куда-то в сердце.              — Ты так завистью исходишь?              И непонятно что разочаровывает Тэхёна больше: пропитанная ядом насмешка, сорвавшаяся против воли, или Чонгук, напрягающийся всего лишь на крошечную долю секунды, прежде чем расслабиться. Будь всё проклято, он даже не оборачивается, лишь роняя ехидно:              — Ах, это так заметно? Исхожу и захлёбываюсь. Тоже бы не отказался от кусочка сочной груши.              — Она на столе, вся твоя.              Но он тоже хочет её из рук Чимина?              — Боюсь показываться на глаза его величеству. Ещё одного танца с тобой я не выдержу.              Ублюдок.              Тэхён порывисто подаётся навстречу, но яд, подступивший к глотке, там и застревает — Чонгук внезапно разворачивается. Они оказываются вдруг ближе, чем следует. Ближе, чем когда-либо. И лишь в этот проклятый момент Тэхён задаётся вопросом: «Что я делаю? Что, чёрт возьми, я делаю?» Он пытается спрятать досаду и растерянность — вскидывает подбородок и небрежно хмыкает:              — Меня тоже твоё общество не прельщает.              Чонгук — и он пусть тоже будет проклят — склоняет голову набок, щурясь с нескрываемым любопытством:              — Тебя это что, задело?              Сердце делает то, что не должно — пропускает удар и начинает бешено колотиться, пуская по венам внезапное и резкое волнение. Приходится заставлять дышать себя ровнее, чтобы Чонгук не заметил с такого расстояния. Вообще следует отодвинуться, но Тэхён не станет это делать сейчас, после этого… дурацкого предположения.              Задело, хах.              Нет.              Он ни за что не позволит себе расстраиваться, злиться или испытывать хоть что-то только потому, что каждый — абсолютно, чёрт возьми, каждый — их танец начинался с подачи заскучавшего Чимина.              — Удивило. Мне казалось, ты не против. Так Чимин тебя хоть замечает.              Он… не должен был этого говорить.              Определённо точно нет.              На резко помрачневшем лице мелькает предупреждение. Кричащее не смей. Только попробуй, Тэхён. И Тэхён не идиот. Он просто…              — Мне просто любопытно. Каково это. Пускать слюни по мужу брата. Что ты чувствуешь? Злость? Ревность? Может быть… зависть? У него корона, власть, омега. Или ты уже привык? Наверное, да. Ты родился и прожил вторым всю жизнь.              …просто не выносит Чонгука.              Эти его огромные глаза, улыбку, голос и запах.              — А ты?              И это вдруг звучит пугающе спокойно. Чонгук наклоняется ближе, словно есть куда, и Тэхён пугается того, что чужого тела становится слишком много — он пытается отойти, но внезапно впившиеся в руки стальные тиски не позволяют.              Что он делает?!              — Что чувствуешь ты, а? — он звучит почти ласково. — Злость? Ревность? А может быть зависть? У него корона. Власть. В том числе и над тобой. Или ты привык? Уже не мечтаешь оказаться на его месте?              — Про кого из нас ты сейчас говоришь? — шипит Тэхён.              Он никогда не хотел оказаться на месте этого избалованного засранца. Никогда даже мысли такой не допускал. Никогда.              — Ты бы не говорил сейчас с такой уверенностью, если бы мог чувствовать свой запах, — фыркает Чонгук.              И Тэхён вдруг понимает — он зол. Но он не успевает отреагировать — Чонгук вдруг наклоняется к его шее, втягивая запах, а Тэхён упирается ладонью ему в грудь, пытаясь оттолкнуть.              — Как ты смеешь?!              — Ты пахнешь так, словно тебя сейчас разорвёт от зави…              Хватка Чонгука резко ослабевает. Он поднимает на Тэхёна растерянно распахнувшиеся глаза и…              — О.              Они оборачиваются на негромкий возглас. На них огромными глазами смотрят Чан Енгук и Ли Енхва. Глаза последней буквально загораются от возбуждения, когда она отходит от удивления. Шарахнувшись от Чонгука, Тэхён поджимает губы и молча проходит мимо омег, уже зная что произойдёт.              Ни капли не удивляясь тому, что спустя минуту они слетают с лестницы, пропадают среди гостей, а потом…              — Это правда? — требовательно спрашивает возникший сбоку Чимин, воодушевлённо хлопая ресницами.              Проклятье.              Только его не хватало.              — О чём ты? — сквозь зубы цедит Тэхён.              — Ты и Чонгук.              — Недоразумение.              Недовольно нахмурившись, Чимин легонько цепляет его за рубашку и углубляется в лабиринт сада. Листва, только-только начинающая терять свою густоту и цвет, скрывает от них весь двор, хотя далеко они не уходят — отсюда отчётливо слышно играющую музыку и голоса певцов.              — Мне сказали, что вас застали в объятиях друг друга. Какое недоразумение толкнуло тебя в его руки?              Тэхён смотрит в сторону, испытывая жгучую ненависть абсолютно ко всему на свете.              — Мы повздорили.              — И?..              И что ответить?              — Этот неотёсанный ублюдок решил меня понюхать, чтобы убедить нас обоих в том, что я вру. Я попытался его оттолкнуть, что вышло плохо — я несколько уступаю в силе тому, кто расстаётся с мечом только чтобы подержать свой член. Так нас и застали.              Чимин вскидывает брови, удивлённо замирая. Тэхён редко позволял себе выражаться так грязно. Это должно поубавить его любопытство и сместить внимание на…              — Наш омега-король ведёт себя неподобающе, — вдруг звучит осуждающее справа, с другой стороны кустов. — И его величество тоже.              Злость в глазах Чимина вспыхивает моментально. Вслед за ним поворачивается и Тэхён, узнавая голос Чанука. Близкого друга Джинель. Если Тэхён правильно определил их местоположение, с той стороны кустов должны стоять кушетки, специально вынесенные в сад для сегодняшнего дня.              — А вы подойдите и сделайте замечание им лично, — усмехается… кажется, Хеджу. Кузина Ким Намджуна и жена Ким Гынсока — двух альф, входящих в совет короля.              Доносится раздражённое фырканье Чанука.              — Король выглядит абсолютно очарованным, — хмыкает Поён.              Тэхён представляет себе её издевательскую улыбочку. Хван Поён славилась своей красотой, благородным происхождением, альфами-тройняшками, огромным состоянием в виде кучи рудников, оставшихся после смерти мужа, и любовниками, количество которых было, наверное, единственным, что могло посоревноваться с её богатством.              — Что, впрочем, не удивительно. Его величество просто прелесть, — она издаёт смешок. — С виду, по крайней мере.              Поён нравилась Чимину. Хотя бы потому, что он интуитивно чувствовал – она ему симпатизирует. Но на Тэхёна она производила впечатление скучающей, чрезмерно богатой вдовы, жаждущей зрелищ, а оттого — часто позволяющей себе лишнее.              — Наконец-то эта дрянь вспомнит где её место, — вдруг доносится ядовитое шипение, в котором Тэхён едва узнаёт Ли Сынги. А, было бы странно, не испытывай он ненависти к Джинель — судя по всему, у него была связь с королём. Говорили, что его муж закрывал на это глаза из-за наличия нескольких наследников.              …и из-за того, что постель ему грел его молодой оруженосец с толстым…              Тэхён морщится, одёргивая себя. Эти мерзкие подробности нравились Чимину, а его от них воротило.              — Джинель при дворе уже много лет, — хмыкает Чанук, внезапно воодушевившись. Чимина это напрягает, отчего внутренности Тэхёна сжимаются в предчувствии. Нет. Только не это. Пожалуйста. — Его величество всегда к ней возвращается после… кратковременных интрижек.              Он не хочет видеть, как злость в глазах Чимина сменяется на что-то другое.              Но именно это и видит.              — Кратковременной интрижкой вы называете его мужа, — едко напоминает Сынги.              — Пробывшего им недостаточно долго, чтобы успеть наскучить. Вам ли про это не знать?              Оцепенение. Осознание. Протест. Раздражение.              В таком порядке меняются эмоции на лице Чимина, в которое Тэхён вглядывается до рези в глазах, не желая что-то пропустить.              Он был так близок к отъезду домой, почему сейчас?              — Его величество не выглядит обеспокоенным, чтобы вы могли разбрасываться такими словами, — заговаривает Хеджу. — И к Джинель относится с удивительным снисхождением. Он не чувствует в ней соперницу.              — Или делает вид, — хмыкает Поён.              В глазах Чимина мелькает странная эмоция.              Прозорливая дрянь.              Ещё полтора месяца назад Чимин ходил окрылённый и беззаботный, не обращая на Джинель ни капельки внимания. И не замечал, как её это успокаивало и беспокоило в одно и то же время — Тэхён видел это в её взгляде на Чимина за несколько секунд до того, как она надевала маску.              Тем не менее, она оставалась спокойной.              А Чимин быть таковым медленно переставал.              Тэхён узнавал — визиты короля к ней не прекратились, но их количество давно сократилось. Да и всё указывало на фаворитизм Мин Юнги к Чимину: даже его именины, обошедшиеся казне в сотни и сотни тысяч золотых, прошли с таким размахом исключительно из-за приказа короля. На одни только украшения, что он подарил Чимину, можно было сделать ремонт в родовом поместье Тэхёна, обновить мебель и добавить новую пристройку. И что важнее — публично Юнги ни разу не проявил к Джинель внимание.              Ни разу.              Учитывая свои проступки, опороченную честь и мерзкий характер, Чимин — будь он проклят! — просто должен был благоразумно смириться с Джинель, как с неприятным дополнением, вспоминать про которое никто его не заставит.              И у него ведь получалось.              Он, чёрт возьми, был доволен своей жизнью!              Зачем ему нужно смотреть сейчас себе под ноги с таким лицом?!              — Именно, — фыркает Чанук. Тэхён испытывает желание затолкать ему в глотку те гадкие тряпки, которые он обычно носит. — Нужно быть идиотом, чтобы считать Джинель пустым местом.              — Это не она?              Подрагивающие губы Чимина замирают. Он вскидывает голову и смотрит невидящим взглядом на кусты, совсем, кажется, забыв про существование Тэхёна.              — Дорогая, — доносится спустя некоторое время.              И это она. Они здороваются, а потом Сынги сладко тянет:              — Наш король устроил замечательный праздник для своего мужа, вы согласитесь? — он вздыхает с наигранным восхищением. — Никто не ожидал такого размаха. Я слышал, что беднякам раздадут еду от имени нашего омеги-короля. Видимо, сегодня все будут восхвалять его величество.              — Несомненно, — ровно отзывается Джинель. Вкладывая в голос столько непоколебимого спокойствия, сколько у Чимина не получалось никогда. И это приводит Чимина в бешенство ещё до того, как он слышит: — Наш король обращается к его величеству согласно его положению, как того требует долг.              Блядство.              — Долг требует от него есть с рук? Не сказала бы, — усмехается Поён. — Впрочем, сложно разделять недовольство Чанука. Даже короля нельзя винить за слабость перед таким красивым омегой. Прелестнее его видеть никого мне пока не доводилось. А видела я многих.              Джинель выдерживает паузу. Очень многозначную, удивительно громкую, прежде чем роняет небрежно:              — Все мы видели.              — Вот только ни у кого из них не было короны на голове, — напоминает Хеджу и…              Чимин вдруг разворачивается и уходит. С секундным промедлением Тэхён бросается за ним следом.              — Ты куда?              — Обратно, — голос звенит. Тэхён очень легко различает в нём натянутое высокомерие, попытку звучать уверенно и ровно. — Неучтиво уходить с собственных именин в самый их разгар из-за бреда, что они несут.              Тэхён не следует за ним.              Ведь да. Тэхён Чимина видел всяким. Потому — насквозь. Он знает когда Чимин врёт. Он слышит, что в это «бред» Чимин и сам не верит, хотя, кажется, пытается.              Его следует остановить, пока он ничего не натворил. Напомнить: их слова — пока ещё только слова, зачем портить себе жизнь раньше времени? Но Тэхён не делает этого. Не получается. Он пытается разозлиться: вспоминает лица родителей; младшего брата и сестры; запах бабушки; качели в их саду, подвешенные к огромному дубу, на которых Тэхён зачитывался сказаниями и легендами и…              И не получается.              Он не может злиться. Потому что вдруг с пугающей, выламывающей хребет отчётливостью приходит понимание: там, на балконе, он тоже был Чимином.              

***

      

      Когда играет следующая мелодия, а певцы вторят ей, начиная необычайно задорную песню, люди вновь начинают плавно стекаться в центр зала. Но в этот раз их меньше — танец подразумевался быстрым, энергичным, возможно слегка неуместным в своей задорности, однако, это было самое то для слегка подвыпивших, разгоряченных и расслабленных гостей.              Самое то для Чимина, которого буквально распирало.              Бешенство лезло наружу через глаза, рот, нос, из-под ногтей, а грудь, кажется, вот-вот должна была разойтись на две кровавые части. При виде Юнги, наблюдающего за танцующими с кубком в руках, захлестнуло желание наброситься на него. Заставить себя обнять, перетрогать, сжать до хруста костей, чтобы видели все.              Чтобы видела она.              Но Чимин останавливает себя. На самом деле, она… она себя утешает. Да. Просто утешает. За прошедший месяц он был с Юнги почти каждую ночь. И каждую ночь его жадно испивали до последней капли, трахая так безумно, так невыносимо хорошо. Она не может не знать. Не может не беспокоиться. Даже на сегодняшние именины Чимин не просил абсолютно ничего — Юнги сам решил так сильно на него потратиться. Он никогда не сделает такого по отношению к Джинель.              Он обещал.              …с другой стороны, маленькое представление никому не помешает, верно? Тем более что…              — Такая чудесная песня. Пригласи меня танцевать.              Мягко усмехнувшись, Юнги вытягивает кубок в сторону, и один из подоспевших слуг сразу его подхватывает.              — Сегодня – любой твой каприз.              В танцующих они вливаются быстро: спустя минуту Чимин уже прикладывает ладонь к ладони Юнги, описывая полукруг, потом плавно и быстро меняет руки, двигаясь уже в другую сторону. С привычной лёгкостью кружится, прежде чем оказывается прижатым к груди Юнги.              Чуть более порывисто, чем нужно.              Потому что Юнги нравится, когда Чимин танцует. Нравится настолько, что каждый раз после этого Чимин рано или поздно оказывается вжатым в постель. Игриво улыбнувшись, Чимин интересуется:              — Только сегодня? Ты мне иное обещал.              — Кто-то сказал, что раздавать невыполнимые обещания — работа королей, — усмехается Юнги.              — Король ты для всех остальных, а для меня — муж, альфа.              Зрачки Юнги топят радужку глаз.              Чимин думает, что это слово произносить не стоило. Он должен был удержаться.              Они откланиваются друг от друга, каждый вливается в цепь остальных танцующих, кружащихся ровным строем. Когда Чимин разворачивается, описывая полукруг, Юнги подхватывает его со спины, вновь прижимаясь теснее, чем надо, и шепчет хрипло в ухо:              — Я понял. Омега что-то хочет, не так ли?              Нарастающее напряжение внизу живота стягивается в тугую спираль. Резко. Быстро. До возбужденного выдоха, срывающегося с губ.              Омега.              Почему-то каждый раз, когда он это слышит, тело Чимина живёт своей жизнью. Отзывается без его разрешения.              — Может быть… уединения?              — Может быть?              — Да. И возможно… — он медлит секунду. Колеблется. Они меняют позиции в танце, становясь в классическую позу и набирая быстрый темп. — И того, что ты сделал вчера ртом.              Губы Юнги вдруг трогает усмешка.              — Как потаскушка?              Чёрт. Про это он забыл.              Быстро оглянувшись, вспыхнувший Чимин одаривает Юнги укоризненным и смущённым взглядом.              — Юнги.              Тот усмехается лишь шире.              Вчера Чимина попросили «отсосать». Некоторое время было совершенно непонятно о мём речь и почему Юнги поглаживает его затылок. А потом Чимин понял. И задохнулся. От возмущения: как, чёрт возьми, Юнги смел просить у него, мужа короля — и пусть Юнги и есть этот король, плевать, — сделать… это!              — Я что, бордельная потаскушка тебе какая-то?              — Что?..              Правда, пока Чимин был занят демонстрацией своего недовольства (он старательно и сердито сопел), Юнги завалил его на спину и сделал с ним то, о чём просил сам. Было хорошо. Очень хорошо. И очень стыдно. С Чонином никаких извращений у них не было, а Юнги подобное нравилось.              — Ртом так ртом, — издаёт хриплый смешок Юнги. Резко давит на поясницу, когда нужно отстраниться, ни разу не беспокоясь о том, как это выглядит со стороны: — Но когда настанет моя очередь, а? Я всё ещё хочу видеть твои губы вокруг моего члена.              Щёки вспыхивают.              Отчего-то Чимин не находится с ответом. Только смотрит беспомощно. А Юнги вдруг наклоняется, касаясь губами мочки уха:              — Кто бы мог подумать, что мой маленький бесстыжий омега может быть таким застенчивым, — и добавляет: — Мило.              Мелодия заканчивается.              Застывший Чимин, у которого стучит в ушах это нежное, сладкое «мило», отмирает. Предовольный Юнги отстраняется с улыбкой и тянет его в сторону.              Про Джинель он не вспоминает не сразу.              

***

      

      В покоях Юнги тепло — горит камин и везде расставлены зажжённые свечи. Чимин шевелит пальцами, утопающими в ковре, и чуть ближе подходит к огню, прислушиваясь к его треску. Красиво. Под этот звук почему-то всегда легко засыпалось.              Сзади слышится шуршание.              Спустя миг Юнги, скинувший камзол, льнёт грудью к его спине, ласково обвивая Чимина руками. И сквозь усталость туманом, клубящимся в голове, замедляя мысли, это ощущается непривычно — чувствовать не член, вжатый между ягодиц, а нос, которым водят по волосам. Так… приятно. Прикрыв глаза, Чимин расслабляется, накрывая ладонями руки Юнги, оглаживающие его живот.              — Тебе всё сегодня понравилось?              — Да, — и добавляет, подумав: — Очень.              У него никогда не было таких роскошных именин: Юнги не скупился ни на еду, ни на напитки, ни на украшение зала и развлечения в лице шутов, певцов и музыкантов. Не то чтобы он чувствовал в подобном размахе необходимость, но ему понравилось.              В Юнги ему вообще нравилось почти всё.              — Ты сегодня такой милый, — над ухом звучит смешок. — Ни разу не съязвил. Не переставал улыбаться. Я смотрел и обманывался твоей невинной внешностью, даже зная каким ты можешь быть.              — Если бы я был чуть менее доволен, я бы возмутился.              — Почему?              — Попробуй предположить.              Юнги хмыкает. Легонько водит кончиком носа по щеке, вызывая у Чимина невольную улыбку.              — Ты считаешь, что всегда милый?              — Именно.              — Как скажешь.              — И как это понимать?              — Как хочешь.              Ради приличия Чимин поворачивается в чужих объятьях и деланно возмущается:              — Юнги!              Тот, издав ленивый смешок, чмокает Чимина в губы. Давит на спину, прижимая ближе и шепчет в приоткрытый рот:              — Устал?              — Немного.              — Позвать слуг, чтобы помогли раздеться?              — Помоги ты.              — Сначала потаскушка. Теперь слуга. Боюсь предположить кем мне придётся стать дальше.              Улыбку сдержать не получается. Чимин закусывает губу, довольно наблюдая за тем, как Юнги отстраняется и ловко расправляется с крошечными золотыми пуговичками камзола. А откинув его в сторону, принимается за рубашку. Расстегивает штаны и вместо того, чтобы стащить их, оглаживает бёдра Чимина, неторопливо разглядывая их, словно в первый раз.              — Тебе очень нравится носить узкие штаны.              — Они мне идут.              — Не поспоришь.              Спустив штаны до середины бёдер, Юнги останавливается. Чимин смотрит на него с нескрываемым любопытством. И уж точно не ждёт, что тот вдруг опустится на колени, чтобы стянуть штанины с ног, а потом — сорвав с губ ещё один ошеломлённый вздох — подхватывает Чимина, выпрямляясь с ним на руках.              Пересекая комнату.              Опуская на кровать.              А потом ныряет вниз, накрывая губами…              О боже.              С задушенным всхлипом Чимин откидывает голову назад, стискивая в руках простыню. Выгибается, когда Юнги берёт его твердеющую длину в рот целиком, плотно обхватывая губами. Это хорошо. Слишком хорошо. До слёз, наворачивающихся на глазах. От него отваливается по крошечному кусочку с каждым движением вверх и вниз мокрого, проворного языка. В один момент кажется, что вот-вот ничего не останется, когда Юнги отстраняется.              — Ты собираешься кончить так быстро? — с ласковой насмешкой тянет он, оставляя на внутренней стороне бедра поцелуй. — И совсем не хочешь растянуть удовольствие?              — А если… а если и правда не хочу?              — Я же говорил уже. Сегодня любой твой каприз.              Чимин тянет Юнги вверх и давит на затылок, чувствуя внезапное, переполняющее желание его поцеловать. И целует. Медленно, мокро, глубоко. Оглаживая шею и обхватывая бока ногами. Юнги отодвигается первым, не с первой попытки разрывая их поцелуй. Его дыхание оказывается громким и прерывистым, а голос — хриплым:              — Как ты хочешь, чтобы мы это сделали?              — Не заставляй меня ждать. Но начни… медленно. И я… — он облизывает губы. Не знает почему именно, но знает чего больше всего хочет прямо сейчас. — Хочу, чтобы ты смотрел на меня.              Потому что хочу смотреть на тебя.              Вместо ответа Юнги вновь его целует. Пытается — Чимин упирается ладошками ему в плечи. На вопросительный взгляд отвечает:              — И разденься.              — Точно.              От его рубашки и штанов они избавляются в четыре руки. Чимин ложится обратно, пока Юнги пристраивается между его ног, упираясь мокрой головкой к влажному входу. Толкается, раскрывая податливую плоть, и ложится на Чимина, заталкивая член до упора.              Они медленно-медленно сплетаются в запутанный клубок из ног и рук, пытающихся погладить каждый сантиметр чужого тела.              Юнги любит быстрее и жёстче.              И Чимин тоже.              Но сейчас его плавит. От неторопливых движений навстречу. Томительных волн удовольствия, медленно распространяющихся по всему телу. От глаз, подёрнутых поволокой удовольствия. От — и это так, так странно — ощущения кожи Юнги под пальцами. Его скул, губ и шеи, которые Чимин не может перестать трогать. Гладить. Ласкать. Он и не перестаёт. Только перемещается к плечам. К спине.              И Юнги нравится.              Он, кажется, даже не моргает ни разу.              Ни разу не отводит взгляда от Чимина, в чём тот уверен. Потому что сам смотрит так же неотрывно.              — Поцелуй. Поцелуй меня, — слова сливаются в непонятную требование-приказ-мольбу. Которую он не даёт шанса исполнить — тянет к себе и целует сам. Стонет в чужой рот, потому что толчки Юнги становятся сильнее. Грубее. Он не срывается на привычно-бешеный темп.              Ну, пытается.              Чимин чувствует его неровное дыхание. Нетерпеливость и жадность, с который он вгрызается в губы Чимина. И то, как он напрягается под руками, сдерживаясь. Мучая.              Мучая их обоих и делая это так сладко-сладко.              Превращая желание в необходимость. Нужду в чем-то более резком и грубом.              Но Чимин не попросит быстрее. Он хочет, чтобы Юнги сорвался. Чтобы понял: он не может брать от Чимина лишь часть. Только всего его. Полностью. Чтобы до последней капельки забрал себе.              И, кажется, Юнги уже не может сдерживаться.              Чимин ловит себя на том, что улыбается.              Юнги видит. Одаривает слегка раздражённым:              — Гадёныш.              И переворачивает на живот. Фиксирует. Входит. Начинает трахать так, как любит — быстро, грубо, жарко. Чимин задушено стонет в простыню, комкая её в руках. И, на самом деле, не понимая, от чего ему хорошо: члена, так приятно его распирающего, или Юнги, так жадно натягивающего на этот самый член.              Он кончает первым.              Как всегда, почему-то.              А Юнги шумно дышит в шею, вдруг замедляясь и — задохнувшись, Чимин скулит — завязывая узел. Боже. Божебожебоже.              — Тш-ш, — шепчет Юнги, укладываясь сверху и переворачивая их набок. Ему приходится плотно прижимать Чимина к себе, потому что тот ёрзает и дёргается, желая не то слезть, не то насадиться ещё глубже.              Вскоре накрывает привычная нега.              — Если тебе интересно… — Чимин слегка поворачивает голову. — Мне понравилось.              Юнги со смешком отвешивает ему лёгкий шлепок по бедру.              

***

      

      — Тончайшие шелка для его величества от Кан Чихана, — оповещает слуга, раскрыв перед сидящим Чимином сундук.              — Опять? — вздыхает Чимин. — Вытащите, посмотрю на цвета и узоры.              Они раскрывают ткани, подносят, чтобы он пощупал, а потом сортируют — одни кладут к тем тканям, из которых Чимин собирался сшить новые наряды у портной, а другие откладывают за ненадобностью — одно и то же из груды подарков успело появиться уже несколько раз.              — Меня удивляет то, что тебя это ещё не утомило, — хмыкает Тэхён, сидящий в соседнем кресле с кубком в руках. Он смотрит в сторону слуги, раскрывающего прикреплённую к шкатулке записку, а потом на расставленные по залу вещи. — Ты действительно собираешься разобрать все подарки, что тебе подарили?              — Да.              Ну и что, что их больше, чем Чимин когда-либо может использовать? Ему было любопытно что ему преподнесли отдельные личности, и кроме того, подарки очень хорошо показывали отношение и состояние дворян: те, что располагали деньгами, дарили украшения из золота и серебра, драгоценные камни, меха и шелка, несколько раз уже мелькнули резные шкатулки, тяжёлые деревянные сундуки, статуэтки, картины, книги с позолоченными вставками и ещё огромная куча всего, до чего только можно додуматься. Он оставит себе понравившееся, передарит мелочи, отложит ненужное. Из одних только тканей можно, наверное, сшить шторы для каждых покоев в этом дворце.              Он и Тэхёну предлагал взять что-то из подарков, но тот сдержанно отказался. Не то чтобы Чимина это остановило — всё, что ему хотелось видеть на Тэхёне, он приказывал мерить и откладывал в сторону.              — Скромный дар его величеству от Ким Намджуна, — читает слуга.              А вот это было интересно. Одна из служанок подносит к Чимину раскрытую шкатулку, в которой оказывается красивое и дорогое на вид колье, сверкающее ослепительной желтизной. Ожидаемо, на самом деле: Ким Намджун был богат и довольно близок с Юнги, как Чимин выяснил недавно. Он, как и многие другие его положения, подарил украшения.              …не то чтобы хоть что-то сравнилось с тем, что подарил ему Юнги.              Чимин невольно тянется к ушам, нащупывая серьги — один из подарков — и ловит себя на том, что улыбается.              С Юнги он всегда засыпал и просыпался довольным, но сегодняшнее утро выдалось отчего-то… особенно приятным. Не то из-за прошедшего дня, не то из-за внезапных объятий, в которых Чимин себя обнаружил, открыв глаза. Из них его выпустили только спустя час, когда он пытался свести подрагивающие ноги под насмешливо-сытым взглядом Юнги, который рассказывал, что в ближайшие несколько дней будет крайне занят — у лордов, стянувшихся ко двору к именинам или под их предлогом, как правило должны быть к нему какие-то дела.              А лордов было много.              — Не волнуйся, я и без твоей компании найду чем себя развлечь, — усмехнулся Чимин, склонив голову набок и наконец-то сев. Юнги, поправляющий одежду перед зеркалом, оглянулся.              — Это оскорбительно слышать, — с этими словами он клюнул Чимина в губы.              И сделал то, что стало единственной вещью, которая Чимину не понравилась.              Ушёл.              Отчего-то… отчего-то его захотелось остановить. Чимин не понял своё желание — они позавтракали, провели крайне приятное утро, последствия которого слугам ещё убирать с кровати, так на что ему ещё Юнги?              Наверное, это из-за вчерашней ночи. Из-за того, что она была так невыносима, так неправдоподобно чудесна. Он не помнил, чтобы был так чувствителен. Чтобы ему хватало только чужих прикосновений и взгляда, чтобы растекаться от удовольствия, от… от яркости того, что бурлило под кожей и отправляло сердце в дикий пляс.              Ему хотелось повторения.              Снова… так.              — Что там? — с неожиданным интересом спрашивает Тэхён. Чимин вздрагивает, растерянно моргая с тихим «А?». — Уж больно мечтательно ты улыбаешься.              — Я… задумался, — он протягивает украшения слугам, кивая в сторону Тэхёна. — Покажите.              А потом даёт знак другому слуге, чтобы перешёл к следующему подарку. Он берёт очередной сундучок, открывает, достаёт записку и начинает зачитывать:              — От брата короля… — и запинается, озадаченно округлив глаза.              Тэхён сбоку хмурится. Чимин подзывает слугу и раскрывает записку, в которой выведено… вот ведь гад.               «Змеюка для змеёныша».              А подарком оказывается лёгкий, тонкий и изящный кинжал с позолоченной рукояткой, напоминающей формой змею. Чимин улыбается, покрутив его в руках. Вряд ли он когда-то пригодится, но вещица красивая.              — Взглянешь? — лукаво тянет он, повернувшись к Тэхёну.              Тот, секунду назад поглядывающий в его сторону, с пренебрежительном хмыком, отворачивается. А протянутую записку и кинжал берёт с деланной незаинтересованностью.              — Поразительно учтив, как и всегда.              Прищурившись, Чимин склоняет голову набок. Очевидно, что Тэхён сидит здесь с ним, чтобы избежать повышенного внимания к себе, которое ему было гарантировано после вчерашнего… слуха. Интересно, что у них действительно было? Он бы и вчера выпытал, если бы не…              Нет.              Он подумает об этом в другой раз. Сегодня у него чрезмерно хорошее настроение.              — Зато подарок занятный. Давайте дальше.              — Для его величества на будущее. От… Кан Джинель.              Чимин окидывает слугу вмиг похолодевшим взглядом. Его невероятно бесила всеобщая осведомлённость.              — Покажи.              И это… погремушки.              Красивые, позолоченные, лёгкие.              В этот раз неприятное воспоминание отогнать не получается: в ушах звучит ровный, ненавистный голос, так уверенно говорящий про то, что Юнги выполняет свой долг перед государством.              Рывком захлопнув шкатулку, Чимин сжимает губы.              Ха. Она бы не говорила об этом с такой уверенностью, если бы видела, как остервенело и жадно несчастный Юнги вынужден выполнять свой долг между ног Чимина.              …а ей с ним так же хорошо?              Он вдавливает пальцы в дерево до боли. Проклятье. Мысли об этом в последнее время посещали чаще, но… он не хотел об этом думать. Глупо. Раздражающе. Бессмысленно. И начинать не стоит.              — Довольно на сегодня, — произносит, поднимаясь на ноги.              Голос, к его раздражению, звучит отрывисто и резко. Настороженный Тэхён подбирается, и Чимин скрипит зубами — он прекрасно видит, как трясётся над ним в ожидании какой-то глупости. Что, боится, как бы Чимин не помчался рвать волосы Джинель?              — В замке много гостей. С моей стороны будет неуместно проводить здесь весь день, — недовольно поясняет Чимин, передавая шкатулку служанке, которая неуверенно мнётся, явно не решаясь что-то сказать. Он вздыхает с досадой, уговаривая себя не злиться. — Что?              — Что… что прикажете делать с подарком?              Сожгите и высыпьте в еду Джинель. Пусть подавится.              Долг, да? Ей очень хочется в это верить?              — Отнесите в мои покои. Милые вещицы, года через два им найдётся применение.              Он разворачивается и уходит, представляя, как долг Юнги перед государством будет сидеть на коленях Чимина, махать погремушкой перед носом этой твари, которая обязательно будет давиться, потому что такого долга от Юнги у неё не будет никогда.              

***

      

      Когда Юнги говорил о том, что будет занят, он, оказывается, нисколько не преувеличивал: он мелькал перед глазами, каждый раз находясь в компании знакомых или смутно знакомых мужчин, с завтраками по утрам расправлялся торопливо, пока Чимин старательно засовывал своё недовольство подальше, точно зная — если бы не подслушанный разговор и эти дурацкие игрушки, он бы на происходящее реагировал бы с лёгкой скукой.              В дворце всегда есть чем заняться: он гуляет, беседует с омегами, продолжает разбирать подарки. С опозданием те приходят и от родителей. На первый взгляд кажется, что нет ничего необычного: дорогие украшения, которые он мельком когда-то видел в сокровищнице, пара сундуков с тканями, одеяния и ларец, в котором вместе с письмом оказываются — Чимину хочется смеяться — детские игрушки. Кажется, из чистого золота. В письме его сухо поздравляют. Намекают на то, что находятся в ожидании появления наследников, которые ещё больше сгладят ситуацию в государстве, на что Чимин фыркает — с начала его первой течки прошло ещё не очень много времени, поэтому им всё равно придётся ждать.              От матушки периодически приходили послания. От неё он знал, что ситуация в стране была уже не такой накалённой — брак Чимина всё пока сглаживал. Он, кстати, из вежливости ей отвечал, согреваемый осознанием того, что мог бы этого не делать, и никаких последствий бы не было. Сухо рассказывал о происходящем, зная, что скрывать смысла нет: при дворе находились послы отца, а среди слуг, приехавших вместе с Чимином, слуги лично матери. Впрочем, он с Тэхёном на пару оставил при себе только проверенных, а навязанных матушкой максимально отстранил. Ей доносили только перешептывания слуг и то, что было известно двору: где-то там есть старая любовница, но король предпочитает компанию мужа — словом, ничего необычного для королевской семьи.              Ну, и Тэхён, разумеется, отписывался только о том, что королеве следовало знать. Не более.              «Она, наверное, бесится», — думает Чимин с усмешкой. Привычного злорадства это, тем не менее, отчего-то не вызывает. Но размышлять об этом он не собирается — мысли о родителях навевают тоску.              Оказавшись вечером один в своих покоях, Чимин ощущает странную потерянность. Которая с течением времени обретает ясность — ему не хочется снова проводить вечер в одиночестве. Прошло четыре дня с тех пор, как он был с Юнги.              Долго.              Такого перерыва у них после течки Чимина не было. Понятно, что Юнги не до утех. Он занят, вероятно, возвращается и уставшим, и раздражительным. Но… у него ведь нет причин прогонять Чимина, если он захочет просто полежать рядом? Или… пообниматься?              Не то чтобы они когда-либо обнимались не после секса, но… вдруг?              Чимин скажет, что не может уснуть. Резко приободрившись, он переодевается в самую красивую ночную тунику из числа закрытых и простых, проходится гребнем по волосам и идёт через ванную комнату в покои Юнги. В камине потрескивает огонь, разожжённый слугами, но Юнги ещё нет. Наверняка он скоро придёт — вечер близится к ночи.              Решив подождать его в постели, Чимин ложится. С удовольствием жмётся к подушке, которая так невыносимо хорошо пахнет Юнги. Пахнет ими. И отчего-то страшно хочется улыбаться, когда он думает, что Юнги всегда засыпает, чувствуя запах Чимина, осевший на его постели.              

***

      

      Он просыпается от дверного щелчка.              Медленно и неловко приподнимается, часто-часто моргая в попытке скинуть сонную пелену. Видит Юнги, который, застыв на миг от удивления, отводит взгляд, неторопливо направляется в сторону рабочего стола, словно… избегая смотреть на Чимина? Что за?..              Минуту.              Уже утро?              — Что ты тут делаешь? — интересуется Юнги.              — Ждал… тебя… — растерянно бормочет Чимин. — Где ты был?              Юнги не отвечает.              А спустя миг ответ и не требуется — раскалённым кипятком обрушивается осознание. Потому что Юнги выглядит как после их ночей. И пахнет… пахнет не Чимином.              Сердце падает в никуда.              Чимин торопливо прячет лицо, желая также провалиться в непонятно куда. Он… он знал. Знал. И не должен сейчас сидеть изваянием, не способным глотнуть воздух. С этим дурацким покалыванием в носу и… и…              Приходится зажмурится, когда щиплет глаза.              Почему-то.              Но почему?              Он торопливо слезает с кровати, бормочет хрипло куда-то в пол:              — Неважно. Я уже забыл что хотел сказать. Мне нужно… привести себя в порядок перед завтраком.              Ответа вновь не следует. И ванная спасительное уединение не дарит — в ней оказываются слуги, носящие вёдра с водой. Чимин проходит мимо них, думая: сколько? Он быстро пересекает комнату, закрывает за собой дверь, приваливается к ней спиной и откидывает назад голову, чувствуя, как мутнеет взгляд и начинают дрожать губы. Сколько раз он приходил от Джинель и спокойно завтракал с Чимином?              Почувствовав обжигающую влагу в уголках глаз, Чимин сгибается, прикладывая ладони к глазам.              Чтобы ни одна капля не сорвалась вниз.              Он, будь всё проклято, знал.              Зналзналзнал.              Почему это должно его расстраивать? Почему это должно делать больно? Почему на этот раз это мешает его счастью? Хочется зарыдать, потому что Чимин пугается своей реакции. Своего тела. Почему? Почемупочемупочему?              Наверное… наверное дело в том, что… что… что ни разу он не чувствовал того, как ему предпочитают Джинель? Да. Точно. Конечно. Юнги брал его так, словно никак не может насытиться. Много. Долго. Часто. С чего это Чимину было вспоминать про существование Джинель? Но было глупо думать, что подобная… ситуация никогда не произойдёт, раз за последний месяц ничего такого не происходило.              Месяц — это мало.              Месяца недостаточно, чтобы… вдоволь наиграться с кем-то новым. Чтобы надоесть.              …так они говорили?              С этой мыслью в груди загорается огонёк, в мгновение разрастающийся в дикое, бешеное пламя, подкидывающее его сгорбленное тело.              Нет. Чёрта с два. Он не какой-то мальчик слуга, которого можно будет выкинуть за ненадобностью, он… он…              Чимин подходит к зеркалу, кладёт ладони на поверхность туалетного столика и медленно выдыхает. Смотрит на себя. Прямо.              Он не будет опускать глаза.              Не перед Юнги.              Не перед лицом-призраком, которое можно увидеть в отражении. Которое сказало когда-то: ни перед кем, Чимин. Которой Чимин шепчет беззвучно: я не буду плакать. Не из-за Джинель. Не из-за слов её облезлого дружка.              И у него получается.              Он держится с идеальной хладнокровностью, сидя напротив Юнги. Правда, всё своё внимание уделяет тарелке супа перед собой, не желая первым начинать диалог — пусть это сделает Юнги.              — Утром ты убежал.              «А ты не остановил», — думает Чимин.              Откладывает ложку. Хмурится. И что он должен ответить? Из-за того, что Юнги благоразумно промолчал час назад, ему казалось, что они этот вопрос не поднимут. Помедлив, Чимин смотрит на Юнги, по лицу которого ничего понять нельзя, и сухо произносит:              — Разговаривать в твоей постели, когда ты пахнешь другой омегой, несколько… неуместно.              Юнги сидит статуей несколько долгих мгновений, прежде чем сдержанно кивает.              — Точно. Слышал, родители отправили тебе подарок?              — Верно.              — И что же?              

***

      

      Всё меняется.              Сначала причина в нём: у Чимина получается держать себя в руках, но не получается сделать вид, что ничего не произошло. Юнги благоразумно не лезет. Спустя пару дней холодное напряжение, сковавшее внутренности, немного отпускает — Чимин сам идёт в покои Юнги, решив, что это необходимо. А потом жалеет. Потому что понимает, что поспешил: их сухой, вежливый диалог обрывается на колкости, против воли срывающейся с языка. А потом ещё одной. И ещё.              Юнги это злит.              Он трахает Чимина резковато, оттягивая оргазм, вжимая в матрас всем телом. И Чимину вновь до обидного хорошо. С его «необходимо» спадает шелуха, оголив честное и ненавистное «хочухочухочутебя». Он немного сердится из-за этого.              Немного перебарщивает, под видом поцелуя кусая Юнги за губу.              С шипением тот отодвигается.              Член выскальзывает.              Чимин слегка сжимается под растерянным, распахнутым, неужели-ты-правда-это-сделал взглядом. Кажется… зря это он. Очень зря. Необходимость извинений — немедленных извинений — становится до тошноты очевидной, когда глаза Юнги опасно темнеют. Самая трусливая часть Чимина верещит, надрывно требуя попросить прощения.              Чимин не просит.              Спустя минуту Юнги переворачивает его на живот, вздёргивает задницу и входит во всю длину, набирая быстрый, жёсткий темп. Доводит до плаксивого хныканья под ритмичные шлепки кожи. Дышит рвано в затылок, кончив сам. А потом, всё ещё нависая сверху, переворачивает обратно на спину и спрашивает с издёвкой, пока Чимин смаргивает слезинки:              — Понравилось?              Чимин пренебрежительно фыркает, отворачиваясь.              Не собираясь признавать, что да.              Но уж точно, чёрт возьми, не ожидая, что его за этого трахнут ещё раз. Так, что притворяться сил уже не остаётся.              На этот раз удовлетворённо выдохнув, Юнги скатывается с него. Отдышавшись, встаёт и наливает себе воду, пока Чимин вяло моргает. Где-то под рёбрами царапается возмущение. Хочется потребовать утешительных объятий для задетой гордости, но он, конечно, не просит.              — Успокоился?              — А ты? — бормочет он.              — Почти. Будешь воду?              Кивнув, Чимин соскребает себя с кровати и садится. Подрагивающие коленки свести удаётся далеко не с первого раза.              …интересно, ей с ним так же хорошо?              И эта мысль всё портит. Чимин впервые думает о ней в постели Юнги. И первый раз последним не становится — он вспоминает о ней. Вспоминает постоянно. Сжимается. Напрягается. Закрывается. Недовольство всё чаще и чаще проскальзывает во взгляде Юнги, но тот молчит. Продолжает приходить.              Трахать.              Юнги берёт его сзади, прижимая спиной к груди; одной рукой держит поперёк тела, время от времени пощипывая сосок, а другой ласкает член, ритмично вбиваясь до звучных шлепков. Со стоном Чимин откидывает голову ему на плечо.              И думает: а Джинель он трахал так? А может… трахал прямо здесь?              В этот раз Чимин дёргается особенно сильно, словно в попытке увернуться от мыслей. Юнги останавливается, напрягаясь.              — Я сделал тебе больно? — сдавленно.              И почему-то сейчас. Почему-то в этот момент вся обида и злость, стянувшаяся в тяжёлый шар в груди, идёт трещинами. Осыпаются под ласковыми прикосновениями, когда Юнги отодвигается, заглядывает в глаза в ожидании ответа, плохо пряча обеспокоенность и что-то ещё.              Что-то смахивающее на заботу.              — Нет, — Чимин качает головой. — Нет, мне очень хорошо, правда. Продолжай, пожалуйста.              На следующий день он решает, что хватит. Это Юнги. Простивший ему не одну глупость, никогда не унижавший прилюдно и ехидно произносящий это своё бесящее «дорогой», словно смакует во рту самую сладкую конфету. Это Юнги, который является единственным человеком на всём проклятом континенте, который заботится о Чимине не из-за необходимости, а потому что хочет. И это Юнги, который не терпит в свою сторону непослушания, неуважения и легко проявляет жестокость, если считает, что она уместна.              Если бы Чимина тем утром не вывернуло так от эмоций, между ними всё было бы по-прежнему.              Он уверен в этом, когда идёт на завтрак. Пытается быть уверенным, когда несмотря на все его попытки пошутить Юнги остаётся странно отстранённым. И чувствует себя обманутым и преданным, когда Юнги говорит:              — У меня приближается гон.              Гон.              У него приближается гон. И вместо того, чтобы не выпускать Чимина из своих рук, как обычно делают альфы со своими омегами, Юнги… ведёт себя вот так? Это значит… что за своего омегу он считает далеко не Чимина, да?              — И как скоро он будет? — бесцветно уточняет он.              Юнги хмурится.              — Где-то через неделю. Освободи два-три дня, если у тебя были какие-то планы. Оговори со слугами что нужно приносить есть и… все нюансы.              Хах. Ему хотя бы хватает приличия выбрать в качестве партнёра Чимина.              — Хорошо, — он откладывает вилку. Дотрагивается салфеткой до губ и отодвигает стул. — Я пойду.              — Ты не поел.              — Я не голоден.              

***

      

      Чимин злится весь день. Злится всю ночь. Злится всё утро. Заходит к королевской портной, чтобы оценить готовность своих зимних костюмов, и среди одеяний, над которыми она работает, вдруг замечает одно платье. Из плотной и дорогой зелёной ткани, которую он, чёрт возьми, видел. Камзол из точно такой же ткани он лично стягивал с Юнги недели две назад, когда они торопливо завалились в покои Чимина.              — Чьё это платье?              Портная — красивая женщина лет сорока, всегда держащаяся с достоинством — несколько тушуется. Но говорит как есть.              Чимин уходит не злым.              Чимин уходит взбешенным.              При виде него испуганно ойкает его служанка; личная стража растерянно моргает и опускает глаза; озадаченно и осторожно приветствуют придворные; и именно в таком состоянии ему навстречу выходит Джинель.              Сначала они замечают друг друга.              Потом — что коридор пуст.              Чимин вздёргивает подбородок, поджимая губы. Джинель не сбавляет шаг. Когда они равняются, она останавливается для поклона, а он — нет. Заставляет её подавиться приветствием, задевая плечом, и роняет звеняще-высокомерное:              — И ты не извинишься?              Она опускает глаза, но в этом отчего-то нет ни капли смирения.              — Прошу прощения, — учтиво, со спокойствием, приевшимся ему до тошноты. Сука. Сукасукасука. — Вы позволите?              — Нет.              Джинель, почти было сошедшая с места, выпрямляется. Слегка вскидывает брови:              — Я вас слушаю.              Она держится со сдержанной почтительностью. Ни на миг не забывая о том, что его не следует злить и провоцировать, но будь всё проклято! Он злится! Злитсязлитсязлится и не может успокоиться, потому что глаза этой дряни кричат о том, что Джинель… торжествует. Ведь Чимин впервые не сдержался. Ведь впервые показал, что он… он…              Он, блять, ревнует, ясно?!              И они оба знают, что у него есть для этого все основания. Она этим фактом упивается. Он — чувствует, что скоро разорвётся от наливающейся ненависти. Лютой и едкой, как кислота, способная проесть до костей.              Дрянь.              Он бы мог залить её ей в глотку и смотреть, как она медленно дохнет, корячась от мук.              — Хотел узнать: каково это? — он ядовито усмехается, склоняя голову набок. Голос звенит от насмешки особенно звонко, когда Чимин очень вовремя вспоминает, что он озвучивает правду: — Узнать, что впервые за столько лет гон он проведёт не с тобой. Что больше никогда его с тобой не проведёт.              Она не ведёт и бровью.              Но почему-то Чимину кажется, что её это задевает. Должно задевать.              Его бы задело.              — Ожидаемо, — наконец-то произносит она, слегка пожав плечами и сцепив руки перед собой в замок. — Вы, должно быть, уже заметили, что его величество всегда на первое место ставит долг перед государством. Уверена, в скором времени у короны появятся замечательные наследники.              Почти доброжелательно. Так это звучит. Но её доброжелательность вянет, сползая бесформенной мазнёй вниз, как и уголки губ, когда Чимин усмехается. Издав смешок, прикрыв глаза, непритворно; вдруг понимая её и её чувства с отчётливостью, которая напугала бы в любой другой момент, но только не сегодня и не сейчас.              Она в день его именин указала на то, что близость между Юнги и Чимином — обязанность. С намёком на это отправила треклятые погремушки. Об этом напоминает сейчас.              Но она не может верить в это непоколебимо.              Потому что каждый раз, когда Юнги был с Чимином, был разом, когда Юнги мог бы быть с ней. И она это понимает. Она бы не радовалась вспышке ревности Чимина, если бы была так уверена в Юнги.              — Если быть откровенным, то да. Это было сложно не заметить, — он склоняет голову набок, хмыкая. Глаза Джинель слегка сужаются. — Ведь Юнги свой долг перед государством выполняет так… старательно. К слову, это утомляет достаточно, да? Сомнительно с моей стороны предполагать, будто он тайком выползал из нашей постели, а потом пробирался обратно, чтобы выловить минутку на… даже не знаю, как это назвать.              «Надеюсь, ты видишь это, — думает Чимин. – Видишь нас с той же мерзкой отчётливостью, с какой вижу тебя с ним я. И придёт день… придёт день, когда ты увидишь и эти погремушки. Захлебнёшься от горя и зависти, проклиная тот миг, когда решила мне их подарить. Потому что эти замечательные маленькие наследники будут нашими детьми».              Нашими детьми и детьми Юнги, но никогда — твоими.              — И возможно, ты о таком успела позабыть, но напомню: замечательные наследники могут появиться и вне гона. И Юнги король, — он показательно смакует имя Юнги. Он может позволить себе фамильярность. Только он и может. — У него есть привилегия, позволяющая безнаказанно делать всё, что вздумается. Покажи мне того, кто посмеет его упрекнуть.              Он делает к Джинель крошечный шажок. Тянет не своим голосом:              — Ваше величество, нам не нравится тот, кого вы решили трахнуть во время своего гона, — издав смешок, Чимин склоняет голову к плечу. — Но ты думаешь иначе, так? Надеюсь, это тебя хотя бы немного утешает. Потому что твои попытки убедить себя в этом выглядят крайне жалко.              — Он подвержен инстинктам куда сильнее, чем можно предположить.              Вдруг.              — Перед началом гона он не захочет выпускать вас из постели. Его разозлит любой альфа, просто глядевший на вас больше положенного. Королевский лекарь делает замечательную мазь от синяков. Она вам пригодится — в гон заламывать руки вам будут часто. И да, к сожалению, у него притупляется чувство голода. Волноваться, однако, всё равно не стоит — ему нужно только заметить ваш дискомфорт, чтобы прекратить. В конце концов, он бывает невероятно заботливым. Уж это вы должны были заметить.              …Юнги ревновал её, да? Не хотел делить с другими альфами, присваивал себе. Ласково зацеловывал плечи, жался носом в висок, оглаживал ноги. Заботился о ней.              Чимин кривит губы.              После того, как насмешливо улыбнуться не получается.              — Какая прелесть. Многолетний опыт в качестве королевской шлюшки обязывает многое знать, да?              Джинель вдруг вздёргивает подбородок, полосуя по лицу острым, как бритва, взглядом.              — Меня никогда не унизит ничто, связанное с Юнги.                     …она что, посмела назвать его по имени при Чимине?              Ну, конечно. Вряд ли она зовёт его «его величеством», сжимая его член внутри.              Сука. Проклятая сука, просто умриумриумри.              — Если я сейчас прикажу сорвать с тебя одежду и погнать голой по коридорам дворца, они так и сделают, ты понимаешь?              — Тогда позвольте мне пройти, чтобы не испытывать судьбу.              «Ты думаешь, что я не посмею», — понимает Чимин, вскидывая брови и делая шаг назад.              — Стража.              Она настороженно подбирается.              — Госпожа Джинель забывается.              С её губ почти срывается что-то, но она одёргивает себя. Недоверчивый взгляд мечется между Чимином и гвардейцами.              — Это как-то нехорошо. Нужно исправить, — и с невыразимым удовольствием Чимин сладко добавляет: — Уступите ей дорогу. Она не видит, сколько здесь свободного места.              За спиной слышится лязганье стальных лат.              Джинель выдыхает. Однако всё равно не решается пройти мимо.              — Ну же. Я жду. Неужели я кажусь для вас таким большим препятствием на пути? — он хлопает ресницами. — Мне тоже отойти?              — Ваше величество, — шелестит она, кланяясь.              Конечно, он не даёт ей пройти так просто — впивается в плечо, вдавливая ногти в плоть со всей силы, что только есть.              — Это последний раз, когда ты спокойно уходишь после того, как распустила язык. А теперь убирайся.              Он одёргивает руку, презрительно скривившись, и молча уходит. За шагами гвардейцев и слуг не получается разобрать, стоит она на месте или уходит, но он не оглядывается. Просто идёт. Не зная куда, но зная другое — если он на миг перестанет что-то делать, его разорвёт и размажет тонким кровавым слоем по стене.              …ни за что, связанное с Юнги?              Юнги, да?              Юнги так Юнги. Слуги ведь передали, что он не смог прийти с утра на завтрак, потому что созвал совет раньше? Значит и закончит его раньше. Чимин робко будет надеяться, что в череде своих чрезвычайно важных, неотложных дел, его дорогой муж выделит минутку и послушает его тоже. И наверняка найдёт ещё одну, чтобы поставить свою мерзкую шлюху на место, как и обещал когда-то.              Юнги обнаруживается не в зале совета, а на пути к нему. Советники следуют за ним, по бокам — охрана, на голове — корона. Куда он в таком виде идёт? Чимин было отрезвлённо моргает, как Юнги при взгляде на него делает то, отчего Чимин свирепеет — хмурится.              — Что ты тут делаешь?              — Стою.              С ходу. Грубо. Ядовито. Буквально плевком. Не успев даже подумать о том, что они не одни, а рядом — далеко не стража. У Ким Намджуна, например, взлетают брови, а Юнги…              А у Юнги леденеет взгляд.              Чёрт.              — Я просто прогуливался, — добавляет Чимин, не зная куда деться от колючих игл, которыми Юнги в него впивается.              — Тогда не смею тебя задерживать.              Пройти мимо Чимин ему не даёт — делает шаг навстречу, перекрывая дорогу, отчего двинувшаяся за Юнги процессия вновь останавливается, а тот скрежещет сквозь зубы раздражённо:              — Если ты не заметил, я занят.              — Чем?              — Не тем, что тебя касается.              Уязвлённо поджав губы, Чимин вздёргивает нос. Вряд ли с советом в полном составе и короной на голове Юнги идёт сплетничать о глубоком вырезе Поён или уродливых сапогах Чанука. А это значит, что его дела Чимина касаются. С того момента, когда они заключили брак.              — Ты обещал мне иное.              Глаза Юнги сужаются.              — Стража, — зовёт он. Чимин моментально напрягается. Не станет же Юнги его гнать под конвоем? — Проследите за тем, чтобы омегу-короля разместили у трона со всеми удобствами. Он будет сидеть до самого конца.              Не стал.              Выясняется, что они идут в тронный зал, так как сегодня Юнги принимает у себя граждан.              Толпа людей оказывается у основного входа в зал, а перед ней плотной цепочкой стоят вооружённые гвардейцы. При виде Юнги с Чимином люди резко затихают, въедливо вглядываясь в них по очереди. Кто-то с изумлением, кто-то с благоговением, кто-то с робкой надеждой. Они были разные: в одних угадывались зажиточные горожане, другие были одеты подобно слугам — простовато, но аккуратно и чисто, а третьи…              При взгляде на них Чимину становится неуютно. Рука отчего-то тянется одернуть свой идеально сидящий бежевый костюм с позолоченными пуговицами и поправить чистые светлые волосы.              Или спрятать.              Конечно, ему и раньше доводилось видеть бедняков и нищих — он проезжал на карете через город. Но сейчас они ощущаются иначе. На фоне богатого убранство дворца их грязные лохмотья и слипшиеся волосы такие… жалкие? Омерзительные? Он не понимает чего в этом комке, вставшем поперёк горла, больше — брезгливости или жалости.              Чимин складывает руки на коленях и приподнимает подбородок, делая глубокий вдох в попытке скрыть своё смятение.              Он сам напросился.              Ему нужно держаться с достоинством.              …но насколько оно уместно перед людьми, у некоторых из которых нет даже обуви?              Сначала вперёд выходит представитель купцов. Он смотрит на Юнги неуверенно, заискивающе. Говорит о пошлинах, затрудняющих проблему. Чимин, не очень хорошо посвящённый в тонкости торговли с другими государствами, не понимает уместна ли его просьба. Юнги считает, что нет, но потом обещает поднять этот вопрос. Следующим оказывается мореплаватель. За ним идёт представитель гильдии ремесленников. Всё проходит ровно, пока Юнги не подзывает гвардейца, указывая на кого-то, и вперёд выходит женщина… с ребёнком?              Она дрожит, припуская грубую ткань и демонстрируя личико. Малышу года три или четыре. Он смотрит из-под прикрытых ресниц слабо, словно совсем ничего не осознаёт. Она вновь прижимает его своими худыми руками к груди, начинает рассказывать, что ни один из лекарей, к которому у неё получилось попасть, не смог помочь. Не то из-за недостатка знаний, не то снадобий и средств.              Чимин опускает глаза, когда её дрожащий голос превращается в плаксивый скулёж на грани слёз.              В этот момент он остро жалеет о том, что находится здесь.              Едва совладав с дрожью, пробившей тело, смотрит на Юнги. Почему он молчит? Он же может отправить эту женщину к королевскому лекарю, самому лучшему в стране. Ничего ведь страшного не случится, если он поможет маленькому ребёнку, пусть тот из простолюдинов, верно?              — Вас проводят к дворцовым лекарям, — говорит наконец-то Юнги.              Зарыдав, женщина его благодарит. Её уводят. Но свинцовая тяжесть, навалившаяся при виде неё и ребёнка, только оседает на плечах. И Чимин под ней прогибается лишь сильнее, когда мужчина с загоревшим лицом и руками, покрытыми бурыми пятнами, говорит о том, что из-за недавних дождей река вышла из берегов и затопила подвалы, в которых хранилась большая часть собранного урожая.              — Нам нечего есть зимой, мой король.              — Сколько вам нужно для пропитания?              Мужчина называет цифру в мешках и Юнги обещает, что сегодня он вернётся в деревню на телеге с зерном в сопровождении стражи. Мельком глянув в его сторону, Чимин выдыхает, вдруг осознавая — все озвученные проблемы решаемы.              Правда, от предчувствия всё сжимается, когда выходит старик. Дрожащий, испуганный, то поглядывающий в сторону гвардейцев, то опять на Юнги. Он падает на колени с умоляющим:              — Мой король, прошу, не сердитесь и выслушайте меня.              По лицу Юнги пробегает тень.              — Говори.              Трясущимися руками старик лезет себе под рубашку и вдруг достаёт скомканную ткань, в которой угадывается платье, когда он кладёт его на пол и… на нём крупные пятна крови.              — Э-э-то моей дочери. Над ней… — он сжимается, выдавливая с усилием: — …надругались.              — С ней поступили недостойно, — выдержав паузу, произносит Юнги. — Но, если ты не знаешь того, кто это сделал, никто не сможет отыскать виновника среди тысячей жителей столицы.              — Я не знаю имён. Это так. Но мой король… мой король, это сделали гвардейцы, — выдыхает старик, сгибаясь и касаясь головой пола. — Все знают, что они творят беспорядки там, где об этом докричаться не смогут. Хватают в ночи омег. Не платят за еду и вино, что едят и пьют. Угрожают мечом… мужчинам, с которыми не поделили… не поделили… простите, мой король. С которыми не поделили шлюх.              Очень, очень медленно Юнги поворачивает голову в сторону стремительно бледнеющего командующего.              — Вот как.              От лёгкой, шелестящей угрозы в голосе Юнги по спине Чимина пробегает холодок. Вот каким ты можешь быть, да?              — Последние несколько месяцев от них никому продыху нет.              Он про те последние несколько месяцев, что Юнги король, верно?              Кажется, у кучи людей будут проблемы.              Чимин опускает глаза на окровавленное платье, пропуская мимо ушей продолжающийся диалог, а потом поднимает их выше — на собравшихся людей. Что… что если он услышит вещи похуже?              Порыв встать и уйти он подавляет: Юнги сказал, что он будет сидеть до конца – он не может просто встать и уйти, снова проявив к нему публичное неуважение. Поэтому он дожидается того, как вперёд подзывают следующего, поворачивается в сторону и говорит как можно тише:              — Я хочу уйти.              Раздражение, которым Юнги успел пропитаться насквозь, окатывает холодной волной и Чимина. Приходится приложить усилия, чтобы не сжаться. Нужно показать свою решимость. Не станет же Юнги удерживать его здесь силой на виду у всех, ведь правда?              — Жди меня в зале совета, — и шипит тихо, на грани слышимости: — И лучше бы тебе меня дождаться.              Кивнув, Чимин встаёт.              В зале совета ещё тепло, хотя камин погас. Он приказывает вновь разжечь огонь, принести ему горячий чай, а сам садится в кресло, находящееся ближе всего к окну, и устремляет взгляд на поверхность столика. К горлу стремительно подкатывает невыносимо тошнотворное, выворачивающее облегчение. От понимания, так резко ставшего очевидным — единственная проблема Чимина на данный момент заключается в том, что Юнги трахает не только его и не готов быть с ним каждую свою ночь.              Даже ему самому полгода назад теперешняя жизнь показалась бы раем, не говоря уже… обо всех этих людях.              Сидеть приходится долго. Очень. Юнги появляется словно вечность спустя. Садится в кресло напротив, не выражая лицом абсолютно ничего, и спрашивает сухо:              — Понравилось?              — Нет.              — Что же так? — фыркает с издёвкой, впиваясь непривычно колючими глазами. — Ты так туда рвался.              Чимин отворачивается к окну, поджимая губы.              — Кто надоумил тебя лезть в мои дела?              — Почему это не могло быть моей инициативой? — тихо бормочет он себе под нос, не разделяя враждебный настрой Юнги. Несколько часов назад он бы моментально ощетинился, готовый наброситься в ответ, но сейчас… он чувствовал себя раздавленным. Даже привычное притворство давалось ему удивительно плохо.              — Потому что с твоего приезда тебя интересуют исключительно развлечения и сплетни.              — Они… могут быть полезны, если отделить домыслы от правды.              — Я жду ответ на свой вопрос, Чимин.              — Никто, — со вздохом поворачивается он, бросив все попытки казаться спокойным. — Я просто пришёл к тебе, потому что тебя не было за завтраком.              Глаза Юнги слегка сужаются.              — Я был занят.              — Я понял, — тихо отвечает он.              Повисает молчание. Помедлив, Чимин просит:              — Отправь ту женщину с ребёнком к королевскому лекарю. Он наверняка поможет ей быстрее, чем остальные.              На лице Юнги мелькает секундное удивление.              — Не могу. Мне доносили утром о нескольких заболевших в городе. Нужно устранить вероятность неизвестной эпидемии, прежде чем подпускать кого-то больного ближе к нам.              Это… звучало неприятно, но имело смысл.              — А девушка?              — Я разберусь с гвардейцами, — жёстко произносит Юнги. И добавляет холодно: — Как только закончу с тобой.              Он всё ещё зол, да?              — Девушке… это не поможет.              — Вернуть время вспять я не могу, уж не обессудь.              — Возьми её во дворец. Служанкой, — тихо просит Чимин. Он и сам, пожалуй, может, но если этот приказ будет исходить от Юнги, всё воспримется иначе. — Уверен, что она сможет выполнять простую работу. Ей будут платить. Её никто не упрекнёт ни в чём. И если она вдруг увидит тех гвардейцев, она сможет на них указать.              — Что-то не припомню в тебе доброту и сострадательность, — тянет Юнги.              Сжавшись, Чимин наконец опускает глаза.              — Ты злишься на меня.              — Какая поразительная наблюдательность.              Перед ним не его Юнги.              Мысль почти смешит. Глупо. Он глупый. Откуда это? Почему он должен так болезненно реагировать на резкость со стороны Юнги? Это… это несправедливо! Какого чёрта у Юнги должно так легко получаться делать Чимина и счастливым, и несчастным?! Почему у Чимина должно сжиматься сердце просто из-за того, что Юнги сидит в трёх шагах, такой невыносимо далёкий, и к нему не подойти, не притронуться и…              Но к нему можно подойти.              И притронуться.              Это… это тоже его Юнги.              «Только его Юнги», — поправляет себя Чимин, уязвлённо подбираясь. Решительно поднимая взгляд. Повторяя себе «егоегоего» с лихорадочной нервозностью, перебиваемой упрямством, когда нависает над Юнги, а потом опускается ему на колени, укладывая ладони на плечи. Юнги прослеживает его движения въедливо холодными-глазами, прежде чем поднимает взгляд, нисколько не смягчившись. Но в то же время он не делает ничего, чтобы столкнуть Чимина.              Он никогда этого не делает.              — Мне жаль. Прости меня, — просит Чимин, изламывая брови. — Я поступил неучтиво, когда при других повёл себя с тобой неуважительно. Я знаю, что не должен был. И что… нарушил нашу договорённость. Но я больше не буду, обещаю.              Ответом становится молчание.              Долгое.              Чимин строит самое жалобное личико, которое только умеет. Кладёт ладонь Юнги на щеку и просит совсем тихо:              — Не злись.              — Надо же, — вдруг. — Тебе действительно жаль.              — Тебя… это удивляет?              — Признаться да.              Юнги накрывает его ладонь своей, убирает её от лица и сжимает в своей руке. Смотрит на неё… с каким-то необычным интересом. Вдруг начиная походить на себя прежнего. И боже. Чимин, наверное, совсем с ума сошёл, потому что намёка на тепло хватает, чтобы почему-я-произношу-их-слова хлынули через рот:              — Я просто… я был расстроен. Мне начало казаться, что ты приходил… словно только для того, чтобы исполнить супружеский долг. Как будто… — приходится опустить глаза на миг, чтобы решиться на честное и тихое: — Как будто ты со мной наигрался.              — Это не так.              — Это выглядит так, — возражает он. — У тебя скоро гон, а ты…              — Раздражительный и вспыльчивый, — обрывает Юнги с нажимом, внезапно стиснув его ладонь в захвате. — Мне хочется трахаться, спать, есть и убивать. Ты выбрал не тот момент, чтобы провоцировать меня.              Он хочет сказать, что вёл себя так из-за гона и Чимина? Если подумать… у него наверняка любое неповиновение, грубость и холод вызывали гнев, а Чимин… оу. Это… кхм. Это имело смысл.              — Я пытался этого не делать.              Юнги фыркает, закатив глаза.              Чимин, помедлив, уточняет:              — Сердишься?              — Уже нет.              Напряжение отпускает. Чимин расслабляется:              — Хорошо.              Он ёрзает, удобнее устраиваясь. Чувствует ладонь на талии. И говорит, не удержавшись:              — Не игнорируй меня больше.              — Будь я занят чуть меньше, прощение ты бы выпрашивал иначе, — шелестит Юнги с намёком на угрозу.              Вот как.              Вместо ответа Чимин обнимает его за шею, подаётся вперёд и целует. И с первой же секунды ощущает себя наконец-то дорвавшимся. Вся ревность, жадность, нежелание делиться рвутся наружу. Ему хочется сожрать Юнги, обглодать каждую косточку и носить с собой в мешочке, чтобы он достался только ему. Он целует торопливо, мокро, горячо, своим напором заставляя Юнги откинуть голову и покорно раскрыть губы. Наваливаясь всем телом, обхватываю крепче за шею и…              — Нет, — говорит Юнги, оттягивая Чимина от себя за плечи.              Тот удивлённо моргает.              Обида в течении одного мгновения проедает грудь кислотой.              Нет?              — За дверью весь совет ждёт когда мы с тобой закончим.              Точно. Совет. Должно ли это обижать? Нет. Обижает ли? Да. Невольно надувшись, Чимин отворачивается и поджимает губы. Сбоку доносится бархатный смешок.              — Тогда будем считать, что я прощен и так, — ворчит он.              — Нет.              — М?..              

***

      

      — Ммм…              — Вот так, давай, — Юнги перебирает пряди на его затылке. — У тебя хорошо получается. Тц. Зубки, Чимин. Спрячь.              Он пытается. Аккуратно берёт глубже, но не слишком — к глотке подкатывает удушливая тошнота, и он вновь снимается с члена, удерживая его рукой. Облизывает губы. Тот вдруг дёргается прямо перед его носом. Растерянно моргнув, Чимин поднимает распахнутый взгляд, и Юнги делает что-то странное — рвано выдыхает, шипит «блять» и откидывает голову на спинку кресла.              — Что-то не так? — хмурится, смутившись.              — Всё так, — хрипит Юнги, выпрямляясь. — Продолжай.              Помявшись, Чимин опускает взгляд. Оглаживает пальцами выпирающие венки под тонкой кожей, приближается чуть ближе. Он трогал член Юнги раньше. И не единожды. Но брать его в рот… это было странно. Смущающе. Хорошо. Там, внизу, томительно тянуло — он был мокрым. Не мог не быть, когда он доставлял удовольствие Юнги. Точнее пытался – получалось не совсем идеально.              Наверное, потому что он немного волнуется.              Потянувшись вперёд, Чимин оставляет поцелуй прямо на головке. Обхватывает её саднящими губами, ощущая поощрительные поглаживания по макушке, описывает кружочек кончиком языка, лаская. Юнги слегка шевелит ногами, пытаясь, кажется, не толкаться ему в рот, и Чимин вбирает член глубже, медленно спускаясь и пытаясь размеренно дышать через нос.              — Впервые вижу тебя таким старательным, — Юнги издаёт хриплый смешок, зарываясь Чимину в волосы. — Так сильно хотел со мной помириться, да?              Если он не заткнётся, Чимин откусит ему член.              С этой мыслью он бросает наверх сердитый, а-ну-прекрати-болтать взгляд. Юнги усмехается краешком губ. Оттягивает Чимина назад и обхватывает себя у основания, направляя к приоткрытому рту. Где-то в горле рождается и умирает застенчивый скулёж, когда Юнги ведёт головкой по его губам, а зрачок его глаз топит радужку.              — Красиво.              Заткнись.              — Приоткрой рот.              Стоило это сделать, как Юнги двигает бёдрами, плавно проскальзывая внутрь. Оттягивает Чимина за волосы, двигая голову назад. Слегка давит, двигая вперёд. А тот старательно прячет зубы, ощущая всепоглощающую, будоражащую беспомощность от власти Юнги над ним, которая заставляет бесстыже мокнуть и растекаться между чужих коленей. В уголках глаз собираются слёзы. Юнги рвано выдыхает, вдруг надавив на затылок сильнее, отчего Чимин давится его членом и отшатывается, закашлявшись и схватившись за живот, будто это ослабит спазм.              — Прости, — шепчет Юнги, наклоняясь и приподнимая лицо Чимина за подбородок. — Не удержался. Лучше ты сам, милый.              Милый?              Зардевшись, Чимин торопливо опускает лицо. На миг жмурится, ощущая, как сладко-сладко сжимается сердце. Милый.              Пытаясь не выдать своё дурацкое, необъяснимое смущение, Чимин вновь тянется к Юнги. Желание сделать ему приятно, вихрем раскручивающееся внутри, вдруг сметает всё остальное — растёт, стремительно и неудержимо, обвивая и проникая в каждую венку, словно пытается вытеснить Чимина из собственного тела.              — Ты смущаешься, — хмыкает вдруг сверху Юнги.              — Нет, — возражает даже раньше, чем осознаёт услышанное. Юнги подумал, что он смущается… эм… отсасывать? Что ж. Пусть лучше так и думает, иначе ходить «милым» Чимину до конца дней.              — Тогда продолжай.              Он смыкает губы, почти было настраиваясь на то, чтобы уверенно опуститься, как…              — Интересно, если бы я был тем, кто трахнул тебя в первый раз, ты был бы таким же застенчивым? Держу пари, что смущался бы ты недолго. Ты слишком жадный и похотливый для этого.              Чимин закрывает глаза. Он бы откусил. Правда бы откусил к чёрту член, если бы не знал, как хорошо от него может быть.              — Посмотри на меня.              Он устремляет наверх взгляд, выпуская член.              — Не отводи глаза.              И Чимин не отводит. Он смотрит на Юнги, когда скользит языком от основания к головке. Когда ласкает её губами. Когда берёт в рот. Когда насаживается и отодвигается, плотно обхватив длину. Смотрит, потому что видит — Юнги ведёт и ведёт непонятно отчего — взгляда или губ.              — Блять. Возьми глубже. Я знаю, что ты можешь.              Ему хорошо из-за Чимина. Из-за него. Он думает об этом, когда медленно вбирает так много, как может. Когда Юнги рвано выдыхает, хрипло бормоча:              — Вот так.              Но это много. Слишком. Дальше не получается, хотя Чимин в попытках перестаёт дышать и приходится выпустить член, чтобы отдышаться. Но попытаться снова ему уже не даёт Юнги — вдруг приподнимает его лицо, и — что? зачем? — берётся за основание члена, начиная двигать рукой. Грубовато, резко и быстро. Как Чимин не смог бы насадиться ртом, но как Юнги необходимо.              Чимин мог бы подумать, что Юнги нашёл его отсутствующие навыки разочаровывающими, а потом увянуть в один миг от этой мысли.              Но не думает.              Не может.              Не когда Юнги такой красивый. Не когда не отрывает от него диких, возбуждённых глаз. Дышит рвано, громко. Упивается лицом и близостью. Так неприкрыто, так сильно, так первобытно хочет.              И боже.              Чимин готов давится членом и задыхаться каждый миг своей жизни, чтобы видеть это. Потому что это значит испытывать лучшее, что ему доводилось — быть тем, кого хочет Юнги.              — Открой рот.              …что?              Открыть рот? Зачем? Или он собирается… собирается…              Ох.              Чимин послушно размыкает губы. Глаза Юнги распахиваются, дыхание срывается.              — Шире.              Он не замечает, как Чимин опускает руку себе между ног и лезет в штаны, чтобы торопливо сжать себя, зная — он кончит, когда это сделает Юнги. Когда с его губ сорвётся вот такой чарующе-низкий стон и… о боже. Зажмурившись, Чимин изливается себе в ладонь.              Терпкую горечь во рту чувствует сразу.              Что-то тёплое и скользкое на лице — не совсем.              Сглотнув, он растерянно моргает, сквозь спадающую пелену глядя на Юнги, не отрывающего от него влажного, удовлетворённого взгляда.              Юнги кончил ему на лицо. Это… боже.              Юнги облил семенем его лицо.              Раздаётся бархатный смех. Юнги тянется к замершему Чимину и начинает оттирать семя с лица.              — Проклятье, Чимин. Тебе надо было видеть своё осуждающее выражение лица. Кажется, мне стоит извиниться за это, м?              Он целует оторопевшего Чимина в губы — губы! — и тянет на себя, рукой пролезая ему между ног и… о, чёрт. Чимин вспыхивает — Юнги сейчас поймёт, что он уже кончил от того, что он… он…              Отодвинувшись, Юнги заглядывается ему в глаза:              — Кажется, извинения уже и не нужны.              

***

      

      Юнги с приближением гона становится ценителем послушности.              Податливости.              Нежности.              Обычно расцветающий в плотоядной ухмылке при препирательствах с Чимином, сейчас он стискивает челюсти и смотрит глазами, вселяющими опасение. И тут же смягчается, стоит подарить ему ласковую, извиняющуюся улыбку.              Никогда раньше не питавший излишней слабости к прикосновениям, он внезапно начинает это делать: постоянно жмётся носом в шею; не пускает одного в ванну; проявляет неожиданный интерес к волосам Чимина, время от времени прочёсывая их пальцами просто так; завтрак в постели начинает означать, что самостоятельно поесть Чимин уже не сможет.              И в этой самой постели время проводить они начинают больше, чем когда-либо. Но не потому, что трахаются. Нет.              Юнги просто спит дольше и не спит без Чимина.              Чимин понимает, что что-то не так, когда, уснув вечером в своей постели за книгой, просыпается на руках Юнги, несущего его к себе с наиневозмутимейшим лицом. А на второй и третий день Юнги предлагает ему посидеть на совете. Его искренние попытки сосредоточиться на советниках заканчиваются провалом оба раза — он рано или поздно начинает поглядывать в сторону Чимина с возрастающей частотой. И оба раза он отпускает совет. В первый день просто валится в кресло с Чимином на коленях (и это то самое кресло, на котором Чимин просил прощение), а во второй — нагибает над столом.              Чимин зажимает рот и даже стыдливо жмурится, всё ещё ощущая запахи тех, кто недавно тут сидел.              Юнги замечает.              Отчего-то бесится — отвешивает пару лёгких шлепков по ягодицам, кусает в шею и вбивается до звонких шлепков. А потом просит прощение за следы, которые остаются на тазовых костях Чимина — от вжатия в край стола кожа краснеет и саднит. Юнги, сидя перед ним на стуле, гладит оставшиеся следы подушечками пальцев, а потом вдруг давит Чимину на поясницу, прижимаясь губами к коже живота.              И Чимина ведёт.              Чимина разрывает и размазывает тонким слоем хочу-чтобы-так-было-всегда-чувства, когда он смотрит вниз.              Вечером Юнги говорит, что гон близко, очень легко и просто одевается, посылая слугу, чтобы ему заранее подготовили… меч? Озадаченно моргнув, Чимин спускает ноги с постели и встаёт.              — Ты куда?              — Потренируюсь.              Но он же не отходил от Чимина по вечерам.              — Зачем?              — Затем, что злюсь, — фыркает Юнги, торопливо завязывая сапоги. Злится? — Никто не смеет мне и слова поперёк сказать, а меня уже трясёт от желания поставить кого-то на место.              Раньше, чем растерянно мнущийся Чимин осмысливает услышанное, Юнги вскакивает на ноги и подходит. Прижимается в быстром, мокром поцелуе, стискивая в объятьях до задушенного хныканья, и так же внезапно отодвигает за плечи. Которые сжимает сильнее, чем надо, прислонившись к одному лбом, пока Чимин смотрит распахнутыми глазами поверх его головы.              Что… что это было?              — Не уходи никуда из моих покоев, ладно? — отрывисто просит Юнги, поднимая лицо. Его глаза лихорадочно блестят. — Ложись здесь, даже если и без меня.              — Ладно. Как… как скажешь, — тихонько бормочет Чимин.              Взгляд Юнги опускается на его губы. Он вдруг выдыхает с каким-то бессилием. Злым. Смиренным. Рывком отходит и разворачивается, очень быстро исчезая за дверью.              Скинув оцепенение, Чимин тянется к своим губам, трогает пухлую плоть и хмурится. Юнги хотелось остаться и трахнуть его. И он так торопливо убрался, словно понимал, что сорвётся. Но зачем? Неужели… неужели его альфа-инстинкты взыграли настолько, что ему нужно кого-то побить, чтобы успокоиться? И он правда злится из-за того, что никто не смел давать повод для этого?              Ну, кроме Чимина.              Которому делать больно Юнги не хотелось.              В голове звучит ненавистный голос, предупреждавший об этом, и Чимин поджимает губы. Не расстраивайся. Не смей расстраиваться. Она живёт в этом дворце кучу лет, очевидно, что с Юнги достаточно провести всего лишь один гон, чтобы знать, какой он. А у Чимина это первый.              И не последний.              С этими мыслями он ложится.              А просыпается от тисков. Моргает в темноте и понимает, что его руки вытянуты вперёд, прямо перед его носом, и у него не получается ими шевельнуть из-за хватки чужой ладони. В тот же миг чувствует, как задирается его туника, а сверху наваливается тяжесть.              Горячее дыхание обжигает шею раньше укуса.              Юнги.