Клятвопреступник

      Он чувствует себя беспомощным. Загнанным в угол. И глупым, потому низ живота тянет так, что Чимин под силой этого ощущения слепнет и ему всё это внезапно нравится: рука, торопливо и жадно оглаживающая тело; хватка на запястьях, такая крепкая, что не двинуться; запах, обволакивающий с головы до пят; рваное дыхание, обжигающее шею; Юнги, который хочет его до беспамятства.              Он грубый.              Лихорадочно быстрый. Смазанный.              Но он словно везде, и Чимина под ним плавит. Он обмякает. Ловит себя на том, что раздвигает ноги и подставляет ягодицы под крепкую ладонь. В него сразу скользят пальцы, и он ошеломлённо выдыхает: он мокрый? Уже?              Слишком быстро.              Даже если для Юнги.              — Ты меня выбешиваешь, — вдруг хрипит Юнги в ухо, пока, кажется, возится с ремнём и… подождите? Выбешивает? С растерянно-возмущённым звуком Чимин пытается приподняться, но Юнги не позволяет — толкает обратно и жмётся носом в затылок, раздражённо цокая: — Меня уже несколько дней разрывает между желанием сдувать с тебя пылинки и желанием…              С протяжным выдохом Юнги опускается ниже.              — Обглодать, — кусает в плечо, — каждую, — пальцы выскальзывают, задирая тунику — твою, — тянет на себя, — косточку, — и толкается.              Снова. Снова. Снова. Безумцем прижимается вплотную. Жмётся почти до боли и шипит, пока Чимин давит позорное, задушенное хныканье. Что Юнги делает? Он же штаны не снял, так почему?              — Хочу тебя спрятать, — вдруг.              Останавливаясь.              …что?               — Чтобы никто и никогда не смог до тебя добраться, — он плавно тянет тунику наверх, задирая вплоть до запястий, а потом ведёт вдоль позвоночника и добавляет: — Кроме меня.              Юнги отодвигается. По возне сзади Чимин догадывается, что тот стаскивает штаны, и облизывает обкусанные губы. Юнги явно разгорячённый после спарринга. И в этом — немного безумный. Злой. Как будто от того, как сильно Чимина хочет.              — Преступление прятать кого-то настолько красивого, как я.              С него сдирают тунику. Рывком тянут наверх. Пальцы Юнги стальными клешнями впиваются в челюсть, разворачивая. К чернющим, диким и пожирающим глазам, удивительно чётко различимым в темноте.              Боже.              Боже, какой он красивый.              — Тебе нравится? — отрывисто шепчет Юнги, надавливая большим пальцем на нижнюю губу Чимина. И тот почти кивает, потому что да, конечно ему нравится, но вовремя понимает, что речь вовсе не про Юнги. — Как они на тебя смотрят? Лорды. Гвардейцы. Конюхи. Мой грёбаный брат.              Последнее он выплёвывает.              И внутри очарованного Чимина, податливо подающегося под каждое движение, рождается ликование. Злое. Рокочущее. Он задирает голову сильнее. Усмехается.              — А что? Ты ревнуешь?              Юнги видит. Юнги понимает. Смотрит в ответ очень долго, прежде чем зеркалит усмешку и выдыхает в губы Чимина:              — Нет.              И, развернув его обратно, входит с непоколебимым:              — Ты только мой.              Разносится звонкий шлепок. У Чимина вырывается полурастерянный вздох. Ещё один. Юнги его не трахает — он вдалбливается. Словно хочет вырезать внутри Чимина место для себя. Срастись костями. Разломать их обратно и сделать это снова. Разорвать на кусочки и соскрести к себе каждый.              Чимин жмурится, хнычет, сжимается.              Слышит — выдумывает? — рычащее моймоймой.              В такт толчков, которые становятся быстрее, резче. Моймоймой. Каждая мышца напрягается и натягивается, готовая оборваться тонкой ниткой. А потом происходит он. Взрыв. Моймоймой. Перед глазами мутнеет, тело обмякает. Моймоймой. Чимин валится на постель безвольной уничтоженной куклой.              Мой.              Мой.              Мой.              Что-то не так. Там, внизу живота, где так приятно ноет. Он чувствует, как растягивается. Мучительно. Приятно. Медленно. Юнги останавливается. Нарастающее ощущение внизу — нет.              Запястья выпускают из захвата. Чимин упирается подрагивающими руками в постель и пытается приподняться, смаргивая влагу с ресниц. Юнги перехватывает его под животом и тянет наверх, прижимая теснее и не давая шевельнуться. Потом медленно переворачивает их обоих на бок, по-прежнему не отпуская.              — Тш-ш. Всё хорошо. Я просто тебя завязал.              — Это… узел? — и жмурится, сжимаясь со сдавленным «нгх», потому что он становится больше.              Боже.              Он… он кажется себе таким наполненным.              — Больно?              Мотнув головой, Чимин тянется рукой вниз. Накрывает ладонь Юнги и сквозь его растопыренные пальцы трогает свой низ живота, не понимая — он правда что-то чувствует или это игра его воспалённого разума? Но ему хорошо. Только вот хорошо непрерывно, а оттого — немного мучительно. Может, Чимин бы попытался соскочить с узла, если бы его не держали так крепко.              Член Юнги вдруг пульсирует с удивительной отчётливостью, ослабляя давление на стенки, и одновременно с тем, как внутри разливается тепло, Юнги содрогается, дёргаясь и издавая стон.              Такой низкий и красивый.              Чимин сжимается, крепче стискивая узел.              Ему нравился голос Юнги. Даже когда он доходил до ушей в виде тихого, насмешливого хныканья, как сейчас. Он ведь всё понял, этот проклятый гад.              — Это будет… долго?              Слова соскальзывают с языка тягучей и липкой патокой — едва-едва.              — Каждый раз по-разному, — отвечает Юнги, утыкаясь носом в шею. — Он сдуется быстро, если я недавно кончил. И будет держаться дольше, если прошло много времени.              Значит, долго. Чимин прикрывает глаза, рвано вздыхая, когда чувствует очередную пульсацию. Про уколовшее «каждый раз по-разному» он пытается не думать, как и про то, почему Юнги никогда его раньше не завязывал.       

***

      Он, кажется, успевает задремать. В рассветных лучах его будит копошение Юнги, который вдруг медленно выходит, вырывая из Чимина шипение. Проклятье, почему он такой чувствительный? Чимин жмётся лицом в подушку и давит в ней своё недовольное сонное сопение, когда чувствует, что Юнги собирает с ягодиц стекающие белёсые капли, чтобы… что?! Резко приподнявшись, Чимин оборачивается, когда его раскрывают пальцами и заталкиваю всё обратно.              — Что ты делаешь?!              — Не мешай, — он кладёт широкую ладонь на живот Чимина.              И просто смотрит. Долго. Странно. Заставляя подтянуть колени к груди в приступе внезапной и дурацкой неловкости. Ну, попытаться: Юнги не даёт. Разводит его колени в стороны и втискивается между них под возмущённое:              — Юнги!              — Тц, — опуская глаза на его тело.              Тц? Тц?!              Поджав губы, Чимин целится коленкой Юнги в челюсть. Ожидаемо увернувшись, тот с раздражённым рыком оттягивает коленку Чимина в сторону и наклоняется, нависая сверху.              — Что ты, по-твоему, делаешь? — шелестит змеей.              И Чимин бы ответил, если бы его ногу не оттянули вдруг вверх, раскрывая его для Юнги. Который толкается между ягодиц, жмётся твёрдым членом ко входу, мокрому от спермы и до дрожи чувствительному. Наверняка розовому и взбухшему. А сам смотрит на раскрывшийся рот Чимина полуосознанным, диким взглядом, напоминая о забытом: Чимин сейчас во власти альфы в гоне.              А для альфы в гоне нужно быть послушным омегой.              И он становится: бросает извиняюще-заискивающий взгляд, расслабляется, откидывает голову, смотрит сквозь опущенные ресницы, позволяя Юнги делать с ним всё, что тому вздумается. Тереться, трогать, вертеть. Облизывать, обнюхивать. Сжимать. Кусать. Юнги снова везде. Снова выглядит так, будто хочет разорвать его на кусочки, и каждый кусочек — его.              Чимин мокнет стремительно и бесстыдно. Смотрит на опьянённого, торопливого Юнги, движимого желанием им обладать, желанием быть в нём, и внутри пробуждается что-то странное. Что-то чрезмерно естественное для тех безумных мыслей, которые пробираются в голову лихорадочным осознанием.              Не он во власти альфы в гоне.              Альфа там, где он должен быть, поэтому выглядит так правильно у ног Чимина, позволяющего собой наслаждаться.              Думать так, наверное, опасно. Особенно по отношению к Юнги. Но почему-то внутри крепнет уверенность, шепчущая: ты прав, Чимин. И он — будь всё проклято — на самом деле знает что делает, когда облизывает сухие губы и хмыкает с ядовитой усмешкой на губах:              — Ты собираешься меня трахнуть сегодня или весь день будешь валяться у ног побитым щенком?              Юнги застывает.              Очень, очень медленно поднимает ошпаривающий взгляд:              — Что?              Недоверие в голосе Юнги повисает обнажённым лезвием. Не произнесёнными ты-не-мог-это-сказать-словами. И низ живота тянет невыносимо сладко, потому что нет.              Мог.              — Я спросил. Ты собираешься трахнуть меня сегодня или весь день будешь валяться у ног по… ах!              Это происходит быстро: Юнги рывком ставит его на колени и входит до упора. Чимина ведёт вперёд, он не успевает подставить ладони и падает лицом на кровать, но даже встать шанса у него нет — Юнги грубо толкается, протаскивая его вперёд по постели. Зло, с рычанием. Зарывается в волосы на затылке и требовательно тянет назад.              — Наглый сучёныш, — срывая с губ сладкий-сладкий вздох и им же, кажется, упиваясь. — Ты забываешься.              — Разве, дорогой? Мне показалось… — Юнги выкручивает ему сосок, и Чимин откидывает назад голову, жмурясь и задавливая хныканье. — Ты трогал меня так, будто никогда не собирался останавливаться.              Рыкнув, Юнги перехватывает член Чимина у основания. Начинает двигать рукой в такт ритмичным, глубоким толчкам. Накатывающее удовольствие погребает Чимина под собой, внутри затягиваются тугие, натянутые узелки, и Чимин стонет, извиваясь в попытках быстрее насадиться на член и толкнуться своим. Он очень, очень близко. С каждым движением Юнги шлепки становятся громче, чаще. Он рычит зло, рычит бессильно. Сгребает волосы Чимина. Разворачивает. Целует.              Бесится потому, что знает — Чимин прав.              Самодовольная ухмылка появляется на губах раньше, чем Чимин успевает её удержать.              А потом моргает озадаченным котёнком, когда вдруг обнаруживает себя на кровати. Без чужого члена, рук и губ. Какого… нет. Чимин медленно приподнимается, недоверчиво хмурясь. Юнги не посмеет сейчас остановиться. Он почти кончил. Они оба. Он… он бы просто не смог.              Развернув ойкнувшего Чимина, Юнги раздвигает его ноги и подтягивает к себе. Останавливается и просто смотрит нечитаемым взглядом сверху, шумно втягивая воздух. А Чимин лежит раскрытый. Возбуждённый. Неудовлетворённый. Ожидающий. Он не проглатывает нетерпеливый, настороженный вздох, когда Юнги приставляет член к его входу, но пытается не застонать совсем жалобно, когда туго растягивается вокруг члена, распирающего его очень медленно. Издевательски. Юнги не издаёт ни звука. Не произносит ни слова. Просто, блять, топит в черноте непроницаемых глаза, начиная трахать чудовищно медленно. Впервые за последнюю неделю вспомнив, что он может не только вколачиваться, набрав бешеный темп.              Чимину хочется его ударить.              Вместо этого он цепляется за грязные простыни и жмурится, ожидая, что Юнги не сдержится. Не будет скользит так тягуче и неторопливо. Он не сможет.              У него гон.              Он…              — Юнги, — зовёт раньше, чем успевает себя остановить. Прикусывает язык. Шмыгает носом. Задушено хнычет. И не выдерживает сам на очередном движении: — Юнги, пожалуйста, хватит.              Он говорит это не для того, чтобы остановить Юнги. Но Юнги останавливается.              — Нет, — Чимин мотает головой. — Нет, дай мне кончить.              — Ох, кончить? —уточняет отрывистым шёпотом, цепляя под коленками и закидывая ноги на плечи. — А ты попроси как следует. Я подумаю.              — Пожалуйста, — вдох, выдох. Взгляд на напряжённое тело и подрагивающие губы: — Пожалуйста, альфа.              В любой другой день этого было бы недостаточно. Чимину бы пришлось скулить, умолять и плакать, но ему хватает просто жалобно изломать брови, чтобы зрачок Юнги затопил радужку.              — Ну, и кто из нас двоих щенок, а? Маленький зверёныш, — рычит Юнги, перехватывая его крепче и резко двинувшись навстречу. — Тебе повезло, что ты такой милый.              Милыймилыймилый.              Юнги начинает несдержанно вколачиваться, трахая Чимина до довольного хныканья на грани со скулежом, через которое он едва разбирает:              — Я позволяю тебе слишком много всегда, не так ли? Но ты воспринимаешь это как должное.              — Юнги… — стонет Чимин, запрокидывая голову и ощущая, как подступает пик наслаждения.              — Что? Я тебя трахаю так, как ты этого хотел? — Юнги сбивается, переходит на рваный, беспорядочный ритм и рычит: — Отвечай.              — Да, да, да.              Только не останавливайся, пожалуйста.              Столкнувшись с Чимином в особенно грубом толчке, Юнги жмётся к шее и кусает. Вдруг.              И Чимина разносит в щепки: он выгибается, стонет или кричит, теряя связь с реальностью.              И Господи.              Как ему хорошо.       

      ***

             Попытка встать с кровати вдруг заканчивается провалом — Чимин чувствует хватку на запястье и рывок. В следующий миг в него уже упираются хмурым взглядом.              — И куда это ты, интересно, собрался?              Чего?              — Выпить воды, — озадаченно давит Чимин.              И Юнги словно только в этот момент осознаёт, что ведёт себя странно. Но тем не менее упрямо поджимает губы.              — Я сейчас принесу.              Медленно-медленно Чимин оседает обратно. Склоняет голову набок.              — Принеси.              Юнги не видит какими глазами его провожают. Возвращается и подносит кубок к губам Чимина, который послушно пьёт, стараясь не поднимать наверняка красноречивый взгляд, но не справляется. Поднимает. Юнги отводит свой. Убирает кубок. Валится на подушки с раздражённым выдохом, пряча лицо в сгибе локтя. И — может, это просто игра воображения? — в его дыхании звучит нечто, подозрительно напоминающее недовольное сопение. Хотя, он пытается дышать глубже. Видимо, чтобы взять себя в руки.              Боже. Не может же быть, чтобы Юнги… прямо так?              …или может?              Тело окатывает пьянящим теплом. Чимин не видит, но чувствует, насколько недобрая, глумливая усмешка расцветает на губах. А вслед за ней срывается и тихий смешок.              Мило.              Юнги рывком поворачивается. Смотрит так, что ещё чуть-чуть — и из глаз посыпятся искры. Растрёпанный, голый, недавно кончивший и всё равно уже возбуждающийся, Юнги… красивый.              Пытаясь изобразить подобие невинности, Чимин заползает на него сверху. Обвивает шею. Жмётся ласковым котёнком и хлопает ресницами для убедительности.              — Ты весь свой гон не собираешься выпускать меня из постели?              — Тебе незачем из неё выходить, — огрызается Юнги.              — Хорошо. Как скажешь.              В него мечут подозрительный взгляд, но Чимин не обращает внимания. Нежно обхватывает Юнги за шею и целует. Неторопливо, сладко-сладко, дожидаясь того, как Юнги расслабится, чтобы после отстраниться и соскользнуть с хихиканьем за секунду до того, как его успевают поймать. Юнги, поймавший рукой воздух и застывший в полуприподнятом положении, окатывает улыбающегося Чимина недовольным взглядом:              — Ты серьёзно? Вернись в постель.              — Верни меня в постель.              Закатив глаза, Юнги валится обратно на простыни. Нисколько не удивлённый, раздражённо вздыхает.              И вдруг подрывается.              С испуганным писком Чимин, не совсем готовый к этому, отбегает и заворачивает за диван, по другую сторону которого застывает Юнги, который, кажется, всё ещё слишком цепляется за гордость, чтобы бегать за Чимином.              — Чимин.              — Да?              Она бы не посмела так себя вести.              Не стала бы в открытую потешаться и исходить самодовольством из-за того, что в ней нуждаются, что её хотят, и это желание сметает всё на своём пути: гордость, самообладание, абсолютно всё. Иначе не стояли бы в нескольких шагах, будучи такими взвинченными и возбуждёнными.              — Я тебя слушаю, Юнги.              — Прекрати это детское баловство.              — Иначе что?              Конечно, Юнги молчит.              — Не стесняйся, тебя и отсюда прекрасно слышно, — усмехается Чимин.              Юнги кривит губы. Внезапно срывается с места, отчего Чимин ускользает в последний момент. Он огибает столик. Кресло. Швыряет в лицо Юнги подхваченный со спинки халат и вскакивает на кровать, планируя быстро перелезть, потому что обогнуть не успевает, но у него не получается — вокруг лодыжки смыкается стальная хватка. Сразу разжимающаяся под сердитое шипение, когда Чимин бьёт пяткой наугад и отползает.              Юнги ловит его у дверей ванной.              Пытается перехватить покрепче, пока Чимин изворачивается, толкается, бьётся пойманной птичкой, прежде чем выдыхается и вскидывает побеждённый взгляд. Улыбаясь. Взгляд Юнги дикий. Злой. И жадный до абсолютно каждого взмаха ресниц Чимина.              Он рвано ловит воздух губами.              Подхватывает Чимина под ягодицы и тянет вверх, заставляя обхватить ногами.              — Невозможный сучёныш, — рычит Юнги ему в лицо, прижимая к стене и перехватывая удобнее.              — И всё же ты меня такого хочешь, — выдыхает и своим же вздохом давится, когда Юнги проталкивает член. Он горячий и распирающий. Юнги — взвинченный и возбуждённый. И сделал это специально — припёр к стене, чтобы Чимин цеплялся за его плечи, понимая, что ему ничего больше не остаётся.              Это грубо и жёстко с самого начала.              И с самого начала невыносимо хорошо, потому что Юнги не отрывает от него взгляд. Ни на секунду.              Ни на одну. Проклятую. Секунду.              Чимин стонет, скулит, тянет Юнги поближе, обнимает за шею и не скрывает — ему хорошо.              Но что-то меняется. Потому что кончивший Юнги дышит в шею, не торопясь отпускать подрагивающее тело. Гладит. Медленно отводит голову и заглядывает в лицо. Проверяет полу-осознанными глазами. Чимин сглатывает. Немного боязливо оглядывается, когда его переносят к кровати, с которой почему-то Юнги его спускает и… он всё ещё возбуждён?              Коленки касаются мягкого ковра. В волосы зарываются пальцы. Оттянув его голову назад, Юнги говорит:              — Сделай мне ещё раз приятно. Ртом. Хочу увидеть как ты смущаешься.              "Тогда назови меня милым. Назови любым ласковым словом",— думает Чимин, опуская глаза. Послушно смыкая губы вокруг текущей головки. Делая — так старательно и непрерывно — приятно, как хороший, заботливый муж. Откуда-то сверху звучит, что он красивый. Что он такой, такой хорошенький. Рык. Его оттягивают. Приподнимают за подбородок.              — Вот где твоё место, щенок.              Чимин облизывает саднящие губы. Молчит.              И его молчание почему-то бесит Юнги больше любых слов: с раздражённым рычанием он тянет его на себя и целует. В губы, щёки, шею и плечи. Куда может дотянуться. Зацеловывая, торопливо и зло, всего Чимина. И так же внезапно опрокидывает на постель. Вклинивается между ног. Толкается.              И трахает. Трахает.              Трахает.              Дольше, чем можно выдержать.              Чимин и не выдерживает. Слышит ожидаемое:              — И где вся твоя спесь?              На тот момент связно говорить уже не выходит. Он лежит обмякшим, безвольным телом, чувствуя как сокращаются его стенки, стискивая член Юнги. И как хлюпает смазка и сперма, когда Юнги делает последние толчки, кончая в него.              Снова.              Это же всё, да?              Он едва держит глаза открытыми. Ждёт когда выдохнется Юнги, но вместо того, чтобы лечь рядом и заснуть, тот смотрит из-под влажной чёлки. Моргает полуосознанно, продолжая разглядывать Чимина. А потом вдруг с непонятным бормотанием переворачивает и утыкает его лицом в постель, пока сам вжимается носом между ягодиц, начиная…              Чимин смаргивает слёзы и подтаскивает к себе подушку, глуша в ней жалостливый стон, когда чувствует прикосновение мокрого языка.       

***

             У него сводит живот до боли. Когда он в последний раз ел? Солнце за окном уже, кажется, плавно близится к горизонту, а в покоях немного прохладно — воздух, прогретый вчера камином, успел остыть. Еду должны были занести уже несколько раз. Надо было… дать распоряжение. Пока Юнги спит. Прежде чем оттолкнуться и встать, Чимин с опаской оглядывается. От мысли, что Чимин покинет их постель, их гнездо — подождите: что ещё за гнездо, чёрт возьми? — внутри рождается животная тревога, от которой невольно всё тело деревенеет. Но голод сильнее — Чимин закутывается в халат и тихонько открывает дверь, ведущую в коридор.              — Еду никто не приносил? — шёпотом спрашивает он.              — Утром и в обед, мой король, — тихо отвечает гвардеец. — Мы стучали, но никто не открыл. А его величество вчера приказал самим не открывать.              Вспоминается вчерашнее состояние Юнги, и Чимин поправляет мысленно: не приказал. Пригрозил.              — В следующий раз стучите громче, — недовольно поджимает губы Чимин. — Скажите, чтобы немедленно принесли поесть. И ещё кувшин с тёплой водой и…              Дверь захлопывается. Чимин моргает. Вместо лица гвардейца перед глазами оказывается растопыренная ладонь, прижимающаяся к дереву, а волоски на затылке шевелятся от рваного горячего дыхания.              Чёрт.              — Что ты, интересно, делаешь, дорогой? — опасно ласково.              — Я…              — В какой момент в твою прелестную головушку пришла мысль, что это хорошая идея — разговаривать с другим альфой во время моего гона, м?              — Ты… спал, — сдавленно произносит Чимин, прикрывая глаза и невольно сжимаясь. Наверное, так себя чувствует загнанный в угол зверёк перед тем, как на него набросятся и перекусят шею.              — Спал?              Он неправильно подобрал слово, не так ли?              К Юнги он поворачивается с намерением состроить жалобную мордочку, чтобы его не отодрали у этой самой двери. Но одного взгляда на его лицо хватает, чтобы внезапно рассердиться.              Чимин грязный, замёрзший, оттраханный и голодный.              Очень голодный.              — Не смотри на меня так, словно хочешь привязать к кровати. Я. Хочу. Есть. Может быть альфе следовало бы позаботиться о еде, прежде чем трахать без передышки, — с вызовом произносит, легонько толкнув Юнги в грудь.              Тот остаётся неподвижным. Моргает. Смотрит на окно. На камин. На Чимина. Внезапно меняется в лице — удивление и недоверие уступают… что это?              — Прости. Я… — хмурится, глядя в сторону. — Я забылся. Иди в постель. Я сам распоряжусь.              Помедлив, Чимин капризно требует:              — Пусть они принесут кувшин тёплой воды и таз. Я хочу ополоснуться.              — Здесь слишком холодно. Я скажу приготовить ванну.              Кивнув, Чимин забирается на кровать, морщась от того, что та вся смятая, местами влажная и с засохшими выделениями.              — Скажи, чтобы поменяли бельё, пока я буду в ванной, — произносит он.              Спина Юнги, разговаривающего со стражниками через крошечное отверстие, почему-то напрягается. Что-то рявкнув, он захлопывает дверь. Чимин вздрагивает, вжимаясь в спинку кровати, и провожает круглыми глазами Юнги, который подходит к камину и… сам разжигает огонь?              — Пересядь к огню поближе.              Едва ли Чимин осторожно опускается на кресло, когда Юнги вдруг набрасывается, сгребая в охапку, утыкаясь носом в шею.              — Юнги! Эй!.. Юнги?              Он ещё раз безвольно дёргается и обмякает, недовольно покосившись на чёрную макушку. И какого, спрашивает, чёрта? Уходит несколько долгих минут на то, чтобы осознать — Юнги бесится из-за нахождения поблизости других альф. И из-за Чимина, не разрешающего себя трахать.              Впрочем, в объятьях Юнги теплее, поэтому Чимин не пытается выбраться из капкана его рук (а может, его просто греет осознание того, что он позволяет Юнги себя обнимать).              Вскоре приносят еду. У него выхватывают вилку под возмущённое «А ну верни», а потом — внезапно — кормят. В горячей воде Чимин расслабляется окончательно и даже не успевает замёрзнуть когда встаёт и холод ванной комнаты лижет кожу — Юнги кутает его в огромное полотенце, берёт на руки и относит в покои. В которых уже значительно теплее, поэтому вывернувшись из одеяла, Чимин с довольным вздохом валится на чистую постель.              Юнги нависает сверху через секунду.              Ожидаемо.              Впрочем, он не торопится притрагиваться или вклиниваться между разведённых ног. Просто смотрит очень… сдержанно. Поджав губы. Думает. О чём — непонятно. Как не было понятно последний час, пока он обхаживал Чимина с этим своим оно-вообще-не-будет-меняться-лицом. Юнги словно…              …неужели ждёт разрешения?              Встрепенувшись, Чимин ёрзает. Чётко улавливает, что от одного этого дыхание Юнги сбивается. Его запах стремительно усиливается, намертво пригвождая к кровати. Цепляет и отдирает корочку, прикрывающую нутро, и лезет глубоко-глубоко внутрь, в самое нутро. Чимин чувствует, что мокнет. И тело — вмиг ставшее непослушным — рвётся навстречу Юнги с такой прытью, будто не его несколько раз грубо отодрали, едва ли давая даже двигаться. Будто оно будет лежать и принимать всё, что ему дадут, если альфа так решит.              …альфа? Откуда вообще это слово в голове?              — Ты… тоже чувствуешь это?              — Что? — коротко уточняет, хмурясь.              — Моё тело. Оно ведёт себя так, будто лучше знает что делать.              — И что оно хочет сделать?              — Быть… — Чимин заглядывает в глаза Юнги, укладывая ладошки ему на грудь, — …послушным для тебя.              Юнги мечет короткий взгляд на его руку. Придвигается ближе и произносит ровно:              — Ну, так будь.              Чимин медленно скользит пальчиками вниз, к напрягающемуся животу. Поглаживает кожу чуть нижу пупка. Чертит подушечкой указательного пальца ровную линию вниз.              — А если не хочу?              — Захочешь.              Склонив голову набок, Чимин обхватывает уже твёрдый член. Ласкает головку, нежно и ласково, прислушиваясь к срывающемуся дыханию Юнги. Которому нужно больше. Быстрее. Грубее. Но вот он — смотрит, не движется, позволяет.              — Опять не оставишь выбора? — Чимин туго смыкает ладонь, ведёт вверх и вниз, пытаясь имитировать собственное нутро. Руки Юнги сгибаются в локтях, он опускается ближе. Терпко шепчет буквально в губы:              — А тебе нравится со мной играться, да?              Ядовито фыркнув, Чимин злобно улыбается:              — Не нравится, что мы ненадолго поменялись ролями?               — Играйся, пока можешь, — выдыхает Юнги, наклоняясь и целуя.              Он толкается навстречу, вылизывает рот, сгребает одной рукой ягодицу и подтаскивает ближе к себе, сталкивая член Чимина со своим, заставляя обхватить их оба. Они трутся, жмутся друг к другу, сплетаясь в хаотичный, непрерывно двигающийся клубок. Поглощенные друг другом.              И Господи.              Как это правильно ощущается.       

***

             — Я пытался не переусердствовать, — это звучит спустя два дня.              Чимин приподнимает голову с бортика ванны и бросает деланно возмущённое:              — Это не было заметно.              Вообще-то было, и старания Юнги себя оправдывали. Ну, пока Чимин не вывел его из себя.              Дважды.              — Прости.              Фыркнув, Чимин изгибает бровь.              — Ты всерьёз полагаешь, что отделаешься простыми извинениями?              Тем более, когда в них не было ни капельки раскаяния.              Юнги улыбается краешком губ, слегка наклоняя голову. Темнота его глаз окатывает Чимина теплом, и где-то там, в их глубине проскакивают пляшущие смешинки:              — И что же ты хочешь?              — Прояви фантазию. А я сообщу, устраивают ли меня твои извинения или нет.              Звучит смешок.              И почему-то кажется, что во всём этом мире значение имеют только они: Чимин, который растекается от теплоты чужого взгляда, и Юнги, который сидит на стуле и водит по воде кончиками пальцев, этот самый взгляд от Чимина не отрывая. В халате, с зачёсанными назад волосами, расслабленный и довольный, он вызывает желание спрятаться у него в руках и в них навечно остаться.              Пытаясь отвлечься от мыслей — самую капельку смущающих — Чимин откидывается на спину, хватается за бортики и вытягивает ногу, приподнимая её над водой.              — Но для начала ты можешь позаботиться обо мне должным образом.              Юнги очерчивает взглядом бедро, коленки, лодыжки. Смотрит сначала на шевелящиеся пальчики, а потом — на ехидную улыбочку Чимина.              — Мне интересно, предлагали ли ещё какому-то королю помыть чужие ноги.              Чимин хихикает. Взгляд Юнги становится ещё теплее.              Сердце попадает в какой-то незнакомый и дурацкий капкан нежности. Чимин обещает себе подумать об этом позже и тянет Юнги к себе за поцелуем.       

      ***

             Они оба перемещаются в покои Чимина, чтобы слуги смогли привести в порядок покои Юнги. Ещё день действие гона держится, но теперь поползновения в сторону Чимина меняются на объятия, разговоры и сон. На второй и третий день Юнги заходит к нему днём, всё ещё остаётся предовольным и заботливо интересуется самочувствием, поглаживая по щеке или целуя в лоб. И самочувствие у Чимина нормальное, но он жалуется и капризно дует губы, зная — сейчас ему подарят быстрый поцелуй.              Четвёртую ночь они проводят вместе. Юнги долго его ласкает и берёт как никогда нежно, осыпая лёгкими поцелуями всё тело. Говорит:              — Такой милый.              И капкан смыкается сильнее.              Говорит:              — Я дам тебе то, что ты заслуживаешь, прелесть.              И Чимин трепещет. С каждым движением навстречу по телу расходятся сладкие волны удовольствия, начинают скапливаться слезинки. Сердце сжимается странно-странно, и в непонятном порыве Чимин оттягивает Юнги от шеи и тянет вверх. Он хочет видеть его лицо. Его прекрасные глаза, расширяющиеся на миг и наливающиеся незнакомой темнотой, прежде чем Юнги жмурится и целует Чимина, готового, кажется, отдать ему всё, что у него есть.              В их следующий раз что-то не так.              Юнги возвращается через день. Улыбается. Шутит. Игриво стягивает с Чимина одежду. А в глазах всё та же засасывающая, незнакомая темнота, не упускающая ни единый взмах ресниц. И Чимин получает удовольствие. Правда. Но когда его напоследок смазано целуют и уходят, он садится на постели и… и ничего.              Того всепоглощающего чувства, что было вчера, просто… нет?              Неужели ему так понравилась трепетная нежность Юнги, что сегодняшний секс показался сухим? Словно Юнги просто решил получить обыденную разрядку. Или торопился убедиться в чём-то, а потом ушёл.              Скривив губы в улыбке, Чимин валится обратно на постель.              Глупый.              Видимо, Юнги посчитал, что прошлой ночью окончательно откупился за грубость во время гона. Хах.              Возвращается прежняя обыденность: время идёт своим чередом, один спокойный день сменяет другой, приближается зима; Чимин замечает, что они начали реже проводить вместе время и потому чаще заявляется в покои Юнги днём. Просто так. Чтобы сунуть псевдозаинтересованный нос в его свитки, прижаться к боку, оказаться на коленях. Иногда на чужих, иногда на своих. Ещё Чимин не выносит утреннюю прохладу, которая приходит с зимой, поэтому считает, что имеет полное право приходить спать к Юнги, используя его тело в качестве грелки. Ведь холодно в его государстве, за окнами его дворца, а Чимин — им привезённый южанин, которому непривычен здешний суровый холод и о котором он, Юнги, поклялся заботиться.              — Это не суровый холод.              — Ещё как суровый, — хмыкает Чимин, теснее прижимаясь спиной к Юнги и закрывая глаза.              — У нас не так часто бывают суровые зимы. Но если такие случаются, мы обычно переселяемся в покои поменьше. Поддерживать тепло в них проще.              — Мне мои покои нравятся.              — Твои или мои?              — Они одинаковые, — отмахивается Чимин.              С каким-то вздохом-почти-раздражения Юнги жмётся к его шее. Гладит бедро, обхватывает его, скользнув пальцами по внутренней стороне.              — Если бы ты не спал неподвижно и не пах так хорошо, мне бы уже надоело спать с тобой в одной постели. А так можно представить, что я сплю с мягоньким и тёплым флакончиком духов.              — Ты чрезмерно искренне жалуешься для того, кто каждое утро будит меня членом.              — Так ты просто отрабатываешь оккупацию моей постели.              Возмущённо засопев, Чимин разворачивается и нависает над усмехающимся Юнги.              — А когда ты начнёшь отрабатывать оккупацию моего тела?              — Кажется, ты не очень хорошо понимаешь, как работают торговые отношение. Спи, — на последнем он прижимает ойкнувшего Чимина к себе, обнимая. — Не провоцируй меня когда мне рано вставать. Я должен быть ответственным королём.              — Козолём.              — Ты что-то сказал?              — Нет, дорогой. Сладких тебе снов.              Было ли Чимину так холодно? Нет. Нуждался ли он так отчаянно в присутствии Юнги? Снова нет. Они знали это. Оба. Как и оба прекрасно осознавали истинную причину его нахождения здесь.              Хах.              Это… было мерзко.              Чимин чувствовал себя надзирателем Юнги, и ему это не нравилось.              Его мерзким червячком проедал страх приесться, и он ненавидел это чувство.              Дурацкая ревность ломала об колено его гордость, и ему хотелось выть.              Но он ничего не мог с собой поделать.              И приходил.              Потому что Юнги никуда не уходил ночью, когда Чимин оставался с ним. Хотя, кажется, видел его насквозь. Пару раз смерил недовольным взглядом, а потом буркнул что-то про разбалованного и вреднющего гадёныша.              И внезапно начал относиться к присутствию Чимина как к должному.              А старательно маскируемые попытки отстраниться, — которые, будь этот гад трижды проклят всеми богами, Чимин не надумал, — прекратились. Ворчал и жаловался Юнги скорее даже из необходимости это сделать. Так. Для вида. Чимин тоже делал вид, что всё замечательно. И что та невыносимая нежность, появившаяся после гона, не заменилась вдруг чем-то в разы более мерзким. И у него нет никаких поводов вспоминать про Джинель. Не то чтобы они ему были нужны.              Он в принципе не забывал о ней.              Ни на одну проклятую минуту.              Ни на одну, чёрт возьми.              Потому что это она. Она во всём виновата. Это из-за неё он у Юнги не единственный. Из-за неё он чувствует, что лжёт, называя Юнги только его. Из-за неё он не может быть счастливым, хотя, видит бог, Чимин пытается. Пытается изо всех сил. Ему до тошноты противно от того, что он позволяет ей так на себя влиять.              Раздражает.              Раздражает, что об этом знает Юнги, пусть и не догадывается о масштабах его ненависти.              Раздражает Тэхён, поджимающий губы с этим его от-тебя-ничего-другого-и-не-ожидалось-лицом.              Раздражает, что это любимая тема обсуждения для кухарок, слуг и дворян.              Раздражает количество этого раздражения, которое уже должно было скопиться буграми под кожей, обезображивая и показывая, что творится у него внутри. А изнутри его рвёт.              На части.              От улыбки Юнги и от осознания — её дарят не только ему.              И всем, чего хочет Юнги, Чимин будет только во время гона.              Да и то лишь по той причине, что оказался с ним поблизости. Может… она и не сводила его с ума наглыми выходками, провоцируя и когтями вытаскивая всю дикость животного, что сидит глубоко в нём, но… он её тоже хотел.              Продолжает хотеть.              Чимин не выдерживает. Не тогда, когда случайно слышит перешептывания. Узнаёт, что их недавно видели вместе. Они, будь всё трижды проклято, гуляли в дальнем уголке сада. Он пытается отвлечься. Правда. Но идёт к портной, видит то самое платье, уже почти готовое, и в голове щёлкает. Чимин улыбается портной. Тэхён говорит этого не делать. Служанки растерянно хлопают ресницами, услышав приказ. Какого-то чёрта смотрят на Тэхёна. Но после ласкового «Мне повторить?» от Чимина выполняют приказ.              За день до Чимин помогает Юнги одеться и подаёт ему зелёный камзол. Все омеги, приглашённые им на обед, приходят, не смея отказать.              Она тоже.              При виде неё впервые на лице расцветает улыбка. Он угадал. Она не удержалась. Наверняка видела вчера Юнги и не смогла пересилить желание досадить Чимину после того, как тот напугал её тогда стражниками. А может, она… немного такая же, как и он.              И тоже злится, когда Юнги выбирают не её.              Никто не ждёт подвоха. Пока служанки не заносят в зал еду, шурша длинными юбками. Конечно, крой платьев далеко не такой красивый и сложный, как у Джинель, но ткань та же. Дорогая, плотная зелень. С точно такой же вышивкой, как у неё.              Чимин подпирает подбородок кулаком, не отрывая от бледной Джинель взгляда. И улыбается. Неприкрыто. Не обращая внимания на переглядки и смешки остальных омег. Унижение, испытываемое Джинель, остужают пылающий огонь злости, заживо сжигающий его неделями.              Спустя несколько часов после обеда к нему подходит слуга.              — Вас зовёт к себе его величество.              — Как неожиданно, — шипит Тэхён, сидящий напротив. Чимин откладывает чашку и разглаживает несуществующие складки на брюках.              В покои Юнги он заходит спокойно. Едва заметно морщит нос, ощущая запах Джинель, и садится в кресло напротив, провожаемый недовольным взглядом. Который не мешает невозмутимо сказать:              — Ты звал.              Она на него пожаловалась, и Юнги его поступок не оценил. Сейчас Чимин должен, видимо, виновато сжиматься, но он не чувствует в себе ни капли сожаления. И ни капли желания притвориться, что испытывает его, потому что унижение на лице Джинель стоило всего, что сейчас будет.              — Не хочешь объясниться? — холодно спрашивает Юнги.       Чимин приподнимает брови:              — О чём ты?              — Не строй из себя святую невинность, ты прекрасно понимаешь о чём я.              — Что-то не припомню, чтобы я нарушал условия нашего договора, — пожимает плечами Чимин. — Так что причин для твоего недовольства я не вижу.              С шумным вздохом Юнги на миг прикрывает глаза. Кажется, уговаривает себя успокоиться:              — Сделай одолжение и разъясни что внезапно произошло. Потому что мне казалось, что всё было замечательно.              Было.              Пока Чимина не начала сжирать ревность.              И не взялась откуда-то эта нежность, обернувшаяся сосущей, пульсирующей пустотой в груди.              — Она позволила себе лишнее.              — Что именно?              Посмела быть для тебя кем-то важным.              — Спроси у неё.              — Если бы она на такое осмелилась, я бы узнал об этом немедленно. От тебя же. Так что не заговаривай мне зубы, Чимин.              Юнги впивается требовательным взглядом, поджимая губы. В том, как он говорит о ней, чувствуется уверенность. А в том, как о Чимине — намёк на то, что от него ничего другого не ожидается. И от этого к глотке поднимается премерзкое ощущение: словно Чимин выпил ведро помоев, а выблевать не смог.              — Хорошо, — раздражённо фыркает он, всплеснув руками и улыбнувшись. — Я подшутил над твоей маленькой потаскушкой. И что теперь?              Кажется, столько вызова в последнее добавлять не стоило — Юнги, полоснув по нему не-зли-меня-взглядом, цедит сквозь зубы:              — Ты напрашиваешься на ссору.              — На ссору напросился ты, когда решил отчитать меня из-за неё.              Когда не выкинул из дворца в тот же момент, когда я появился.              Проклятье.              Чимин, отказавшись смотреть на Юнги, отворачивается к окну. Поджимает губы. Он не ожидал, что Юнги его похвалит. Как не ожидал и того, что ему станет так… гадко.              На некоторое время повисает тяжёлая тишина.              — Так как подобное происходит в первый раз, я закрою глаза, — наконец говорит Юнги. — Хорошо подумай над тем, нужно ли тебе устраивать представления на потеху дворян и злить меня. Можешь идти.              Как великодушно. Чимин кривится.              — Пойдёшь утешать свою…              — Тебе удивительно сильно нравится выводить из себя нас обоих, — обрывает Юнги, выплёвывая каждое слово, словно раскалённый яд. — Не самое полезное занятие. Подумай над тем, чтобы выбрать себе для развлечения что-то иное. А теперь иди.              — Почему бы тебе не…              — Чимин.              Вдруг.              Взбешенным рыком. От неожиданности Чимин вжимается в спинку кресла, распахивая глаза. Не желая верить, что Юнги… поднял на него голос. Буквально… буквально прогоняет криком из-за неё.              Вот значит как, да?              Чимин вздёргивает защипавший нос и встаёт, впиваясь в поджимающего губы Юнги иди-ты-к-черту-глазами.              Ту ночь он впервые за долгое время проводит в своей постели.              Утром земля оказывается ослепительно белой от первого снега.       

      ***

             — Почему ты не ешь?              Чимин, ковыряющийся в тарелке, останавливается. Смотрит на неё молча некоторое время. А потом демонстративно возвращается к прежнему занятию.              — Решил меня игнорировать?              Ответом Юнги становится звенящая тишина.              — Чимин.              О, Чимин? Так тихо и спокойно? Что, уже не хочется выплёвывать его имя, как мерзкое проклятье?              — Это плохая идея. Не надо меня злить.              Но ты уже злишься. Ублюдок, который ждёт, что все будут плясать под его дудку, пока не надоест. Или что, грязная потаскушка вчера плохо утешила? Ах, да. Ей же самой нужно было подтирать сопли.              — Ладно, — с пугающим спокойствием.              Чимин почти вздрагивает.              Заговорить Юнги больше не пытается. Ни тем днём, ни следующим. На третий день это напрягает. На четвёртый расстраивает. На пятый наводит холодную, сковывающую тоску. Что-то внутри начинает непрерывно трещать. Без желания что-либо делать Чимин возвращается в покои и сжимается в клубок на постели.              В подступающем чувстве он узнаёт одиночество.              А потом перестаёт дышать, понимая как долго его не чувствовал. И да. Конечно, не чувствовал. Был слишком занят Юнги, который будил его поцелуями чаще, чем следовало. Он не должен был. Не когда мог вот так просто позабыть о существовании Чимина. Наверняка он уже и не ночевал в покоях — за завтраком прослеживался намёк на её запах.              Отказываясь давать волю подступившим слезам, Чимин пытается отвлечься. Вспоминает про то, что ту девушку уже неделю как взяли во дворец, и посылает за ней. Она оказывается едва ли старше него самого, чуть ниже, с огромными, умными глазами.              — Посмотри на меня.              И на него смотрят до того трепетно, что на крошечный миг он теряется.              — Как тебя зовут?              — Суна, мой король.              — Как тебе во дворце, Суна? Справляешься с работой?              — Прикладываю все усилия. У меня нет права справляться плохо. Я очень… очень благодарна вам. И я никогда не посмею забыть вашу доброту, мой король. Я сделаю для вас что угодно, только прикажите.              — Вот как, — тянет Чимин, слегка озадаченный тем, что она… говорит это искренне.              С простотой, давно забытой им самим.              — Вы… вы и правда такой же красивый, как говорят.              Она сказала… что?.. Служанка сделала комплимент? Ему? Он открывает было рот, но тут же захлопывает, осознав, что ответить ему нечего. Ведь действительно. Что он скажет? Не называй меня красивым? Тебе не положено мне такое говорить? Тебе вообще не положено говорить всё что вздумается? Вот Чонгук может ещё себе такое позволить, а ты…              Ха. Она ведь тоже такая.              Пусть и в силу незнания этикета и простоты, а не наглости.              Неужели перед ним первый человек, преданный — преданный же? — ему абсолютно бескорыстно?              — И кто про меня такое говорит?              — Люди, — обрадовавшись его вопросу, она оживляется. И совсем, кажется, не замечает, что он слегка сбит с толку её поведением. — В трактире отца останавливались странники, которые видели вас по пути сюда. Обычно там шумно, но тогда каждый слушал, как они рассказывали о вас. А потом вы приехали, и про вас говорили стражи. Омеги, которые служат во дворце. Сын нашего соседа конюх во дворце, он говорил, что на коне вы держитесь лучше любого альфы.              — Неужели? Так и сказал?              — О вас много всего говорят. Но, — она презабавно морщит нос, — не уверена, что всё это правда.              — Например?              — Говорили, что вы одеваетесь только в цвета собственного королевства и короля на самом деле околдовали, потому что он не отходит от вас ни на шаг.              — Только если своей красотой, — хмыкает Чимин. — Что ещё?              — Что вы отказываетесь есть, если посуда не из золота.              — Я ем не посуду.              — Говорили, что вы жестоки со слугами, но я в это не верю, — продолжает она. Чимин на этот раз ничего не отвечает. Она и не замечает: — Но о вас говорят больше хорошего после того, как вы на ваши именины раздали еду беднякам и в приюты.              Только вот это сделал не он, а Юнги.              — А вы правда отправили больного ребёнка к королевскому лекарю?              — Правда, — с секундным промедлением отвечает Чимин.              Её глаза загораются от восторга.              Когда выяснилось, что никакой эпидемии нет, Чимин настоял, и ребёнка отправили к королевскому лекарю. Всё обошлось, хотя сам Чимин лично посетить малыша не решился. И он испытал тогда облегчение, но почему-то… почему-то ему только сейчас кажется, что он… действительно сделал что-то важное.              И это ощущение ему внезапно нравится.              — Я обязательно расскажу об этом всем, — обещает Суна.              В этом… в этом тоже есть что-то приятное.              — Когда придёт время и тебя обучат всему необходимому, я возьму тебя в личные служанки, — говорит Чимин, немного помолчав. — Но не говори об этом никому. Внимательно прислушивайся к разговорам остальных. Узнаешь что-то полезное — я тебя отблагодарю. Не дай никому узнать, что рассказываешь всё мне — при тебе начнут что-то утаивать.              — Да, мой король.              — Хорошо. Иди. Приходи ко мне завтра.              Она кланяется несколько неуклюже. У дверей Чимин её останавливает:              — И Суна. Если ты увидишь их — сразу говори мне. Не опасаясь ничего.       

***

      Суна ему действительно нравится — решает он через два дня. Её неумение держать язык за зубами его забавляет и развлекает, и он, конечно, осознаёт её полезность, но проявляется она внезапно — когда к нему заходит Тэхён, она заправляет постель Чимина и внезапно говорит, когда остальные слуги выходят, чтобы подготовить ему ванну:              — Ваше величество, неужели даже король может поступиться такими древними традициями?              Тэхён очень медленно поднимает на неё глаза. Полный уверенности, что ослышался. Видимо, после того, как Чимин сказал ей, что Тэхён его компаньон с самого детства, она решила, что при нём можно болтать лишнее.              — О чём ты?              — В прачечной… я услышала кое-что, — и добавляет с расстроенным видом, тихо-тихо: — Кое-что очень неприятное, мой король.              Чимин хмурится.              — Говори.              — Сохи забирала грязное постельное бельё у госпожи Джинель и там был…              — Я знаю, кто там мог быть, — обрывает Чимин.              Вообще-то, она и об этом его спросила вчера. И ушла расстроенная, но явно не из-за его приказа больше не поднимать просто так эту тему. Не могла же она так нагло проигнорировать его приказ?              — Сохи слышала… как госпожа Джинель говорила о том, что у неё через три недели должна быть течка. И его величество пообещал провести его с ней. Но так же нельзя, да?              Непрерывное трещание внутри прекращается — хребет Чимина, кажется, выламывается окончательно.

      ***

      — Ты же не собираешься провести с ней её течку?              Юнги, едва было отодвинувший стул, медленно-медленно поднимает взгляд на Чимина, сидящего напротив.              — Ты игнорировал меня всю неделю и первым решил сказать мне вот это?              Нет. Он просто не смог удержаться.              — У нас была договорённость, — отвечает старательно выверенным голосом, но в нём всё равно прослеживается тихая дрожь. Он выпрямляется. Цепляет предательски подрагивающие руки в замок и кладёт перед собой на стол, сжимая пальцы до побеления. — Проводить течку с кем-то, кроме меня, неуместно.              Глаза Юнги сужаются.              — Не тебе мне рассказывать о неуместности, Чимин.              — Ты мне обещал что… — он обрывается, когда Юнги, молча задвинув стул, разворачивается и начинает уходить. — Юнги.              Он не останавливается. Чимин вскакивает, не сдерживая злобного рыка:              — Юнги!              Огромная, тяжёлая дверь захлопывается с диким грохотом. Поглядев на неё с секунду, Чимин рычит и бьёт руками по столу. Скидывает тарелку. Кубок. Вазу со сладостями. Скребет пальцами по поверхности стола и выдыхает.              Так значит, да?       

***

      Отчитал из-за своей любовницы. Выплюнул его имя так, словно оно было раскалённым мерзким червяком. Вместо того, чтобы смягчить обиду Чимина, решил рухнуть в объятия этой твари. И вдобавок ко всему этому игнорирует Чимина уже третий день, словно это ему есть на что злиться, а не Чимину.              Грёбаный ублюдок.              — Моего дорогого мужа нужно поставить на место. Он думает, что я веду себя неразумно, — Чимин смотрит во влажные, карие глаза. — Он меня ещё не знает. Я выводил из себя матушку. Ему сладкую жизнь устроить будет проще. И ты, маленькая мерзость, мне в этом поможешь.              — Почему ты разговариваешь с собакой? — выдавливает Тэхён.              Чимин опускает скулящего щенка, которого держал на уровне глаз, и оглядывается на Тэхёна.              — От этой собаки будет больше пользы, чем от всех слуг вместе взятых.              — Ты перегибаешь. Он что, должен был похвалить тебя за то, что ты выкинул? Я тебя предупреждал, что он разозлится. Ты сам сказал, что он разозлится, но ты быстро всё уладишь.              — Это было до того, как он на меня наорал, — пренебрежительно фыркает, отворачиваясь.              — Чимин, — зовёт Тэхён со вздохом.              — Не помню, чтобы спрашивал у тебя совета.              Тэхён молча отводит взгляд к окну и сжимает челюсти.              На завтрак Чимин приходит пораньше. Усаживает щенка себе на колени, уговаривая себя немного потерпеть близость этого нелепого и грязного комка шерсти. Вскоре двери раскрываются и в них появляется знакомая фигура.              — И как это понимать? — вскидывает брови Юнги, усаживаясь напротив. Чимин гладит щенка по голове, пока тот норовит съесть с его тарелки кусочек мяса, облитого соусом. Внутри поднимается злое ликование — заговорил, да?              — Хотел показать тебе моего питомца, — пожимает плечами Чимин, цепляя на лицо маску скучающего равнодушия.              — За столом?              — Мы видимся только здесь. И было бы странно, если бы ты не знал, кто согревает мою постель в твоё отсутствие, не рискуя остаться без головы.              — Ты с этим спишь? — кривится Юнги.              Он едва давит усмешку.              — Он не «это». У него есть имя, — Чимин приподнимает щенка, дождавшись, пока Юнги потянется за кубком. Когда тот отпивает, он показывает ошейник на его шее, тот самый, который вручил ему когда-то Юнги. — Называть этого проказника цепным псом или ручной сучкой было бы не совсем этичным. И я назвал его Йунки.              Юнги давится.              Чимин злобно усмехается, глядя на то, как тот откашливается, а потом теряется. Потому что Юнги вдруг откидывает голову назад.              И хохочет.              — Ты должен был разозлиться, — давит Чимин спустя минуту.              — Блядство, — роняет Юнги, отсмеявшись. Следующий его взгляд вдруг не пронизывает холодом, как последнюю неделю. — Никто с тобой не сравнится…              — Не похоже, что ты действительно так считаешь, — огрызается Чимин, брезгливо скидывая щенка.              — …во вредности, — заканчивает Юнги тише.              Унижение мерзким маревом взрывается в груди. Поджав губы, Чимин смотрит в сторону. Замечает как Юнги встаёт, огибает стол и останавливается рядом. Мягко берёт за подбородок и приподнимает лицо, встречая хмурый взгляд.              — У меня самый очаровательный и красивый муж на свете. Так что да. Никто с тобой не сравнится, — он гладит коротко большим пальцем и вздыхает. — Я ценю то, что ни разу с тобой не заскучал. Но иногда ты не знаешь когда следует прикусить язык и успокоиться.              — Почему это я должен успокаиваться?              — У нас был уговор. Которому ты изначально следовал.              К чёрту уговор. Ты только мой.              Чимин выдёргивает подбородок и отворачивается, поджимая губы. Юнги его поднимет на смех, если он ляпнет это.              — Чимин, — его упрямо разворачивают обратно. — Прекрати.              — Мне не нравится делиться, ясно? — ядовито шипит, вскидывая с вызовом глаза.              — Я только и делаю, что иду на уступки, если ты не заметил. Почему бы и тебе не попытаться хотя бы раз?              — О, уступки? Так ты трахал меня, чтобы я не злился? Можешь больше себя не утруждать, — отпихнув руку Юнги, Чимин встаёт на ноги с намерением уйти.              И в старательно скрываемом облегчении опускает плечи, когда Юнги не пускает, вместо этого притягивая к себе.              — Ну что такое, мой хороший?              Едкая обида, копившаяся всё это время, прорывается через рот раньше, чем Чимин успевает себя остановить. И боже, как он ненавидит то, что звучит настолько болезненно:              — Ты накричал на меня и прогнал.              — Я не…              — Накричал. И прогнал.              Всего Юнги пронизывает звенящее напряжение — он будто каменеет. Поджимает губы. Смотрит потяжелевшим взглядом. Говорит медленными, осторожными и выверенными словами:              — Если бы ты остался и продолжил нарываться, я бы сделал что-то похуже. И пожалел бы об этом.              Чимин смотрит в ответ с бессильной злостью. Слова Юнги имеют смысл, но ему плевать. Потому что он накричал из-за неё.              Проклятье.              Юнги — грёбаный ублюдок, заслуживающий ненависти. Просто грёбаный ублюдок, которого стоит сейчас же… сейчас же воз… возне…              Чёрт.              — Извинись.              На его требование Юнги вскидывает брови. Но, кажется, понимает, что Чимин скорее съест свои кишки, чем без подобия извинений отпустит эту ситуацию. Поэтому произносит ровно:              — Прости, дорогой.              — Звучит неискренне.              — Я соскучился.              А это — почему-то искренне. Чимин распахивает глаза. Не успевает спрятать уязвлённую растерянность, протаранившую грудь, и опускает взгляд.              — Врёшь, — бормочет с натянутым раздражением. Юнги врёт ведь? На его лице мелькнуло не то смятение, не то сомнение, прежде чем он это сказал. — Боги знают, сколько бы ты меня игнорировал, если бы не Йунки.              — Не называй его так, — кривится Юнги почти с возмущением. И, не дождавшись от Чимина ответа, вздыхает, настойчиво потянув того вплотную к себе. — Я правда по тебе соскучился. Я слишком привык к тому, что моя постель пропахла твоим чудесным ароматом. И меня это устраивало.              Но этого чудесного аромата тебе недостаточно.              — Ты наверняка нашёл кем меня заменить.              — Я надеялся, что ты успокоишься, — хмыкает Юнги. — Но ты не умеешь, да?              Впившись в него колючим взглядом, Чимин сжимает челюсти. Признаётся сквозь зубы:              — У меня не получается. Я пытался.              Я так страшно тебя ревную. И ты… ты это видишь же, правда?              Чимин отворачивается. Впивается пальцами в плечи Юнги. Почему это так… так… так унизительно и больно?              — Никогда больше не смей на меня кричать, — беспомощно требует он, продолжая прятать взгляд.              — Хорошо.              И не проводи с ней течку. Пожалуйста.              Чимин не произносит это. Зная — отказ его добьёт. Но слова, застрявшие поперёк глотки, прожигают до мяса, не давая отпустить напряжению. Пусть в груди уже беснуется беспокойство: если он сейчас переборщит, Юнги надоест его успокаивать, но чёрт возьми. Чимин не может иначе.              — Значит, ты на меня уже не сердишься?              — Сержусь.              — Точно. Забыл. Ты не принимаешь устные извинения.              — Ты отстранился от меня после гона, — вдруг. Вопрос возникает из ниоткуда. Они оба ему теряются. И оба быстро берут себя в руки. Чимин решает напасть первым: — Почему?              — Я не отстранился. У меня просто были дела, — пожимает плечами Юнги, не замявшись ни на миг.              Бессовестный лжец.              — Если ты хочешь, чтобы я перестал злиться, ответь, — с нажимом произноситься Чимин, решительно сдвигая брови и вскидывая подбородок.              Юнги вздыхает.              — Беспокоился, что ты вновь обзовёшь меня щенком. Зря, как оказалось: вместо этого мною ты обозвал щенка, — после этих слов он бросает раздражённый взгляд на Йунки, как раз грызущего ножку кресла.              — И меня до сих пор мучает совесть перед Йунки, он этого не заслуживал, — вяло огрызается Чимин, понимая, что не дождётся ответа.              Он проиграл.              Опять.              Потому что даже если Юнги наглый ублюдок, это был он. Он вырвал Чимина из удушливых лап одиночество. Это от его улыбки расцветает собственная. Это он причина, по которой Чимин ненавидит Джинель.              Юнги хмыкает. Смотрит странным взглядом.              Будто понимает.              — Ты как злобный и ядовитый змеёныш, — усмехается Юнги, вдруг обнимая Чимина и прислоняясь своим лбом к его.              И это сквозит каким-то дурацким теплом, от которого сжимается сердце. Чимин сдаётся. Льнет навстречу и расслабляется в руках Юнги, обещая:              — Я превращу твою жизнь в ад, если продолжишь меня расстраивать.              Не проводи с ней течку. Ну не надо.              — Буду иметь в виду.       

      ***

             Боги.              Он не врал.              Это доходит медленно — спустя пару дней. Вызывает недоверие. Рождает сомнение, выедающее изнутри без остановки. Но к концу недели от него не остаётся ничего, потому что…              Потому что Юнги ведёт себя так, словно… да.              Правда соскучился.              И приполз обратно, как щенок, не собирающийся упускать выпавший шанс, а Чимин его благосклонно принял.              …              Ну… ладно.              Не совсем приполз, не совсем как щенок, а единственное, что Чимин благосклонно принял — толстый член. Просто подобными мыслями он периодически себя утешал (пытался), чтобы не чувствовать себя совсем уж сломленным. А он чувствовал. Не мог иначе, когда Юнги был с ним чертовски ласков и в каждом — каждом — прикосновении, взгляде и фразе чувствовалось, что его более чем устраивает вернувшаяся оккупация его постели.              Это разбивало сердце на хрустящие осколки.              Потому что было бы проще, если бы Юнги был к нему равнодушен. Так Чимин не задавался бы вопросом: почему его одного должно быть недостаточно? Что в ней такого, что Юнги к ней всегда возвращается? И что ему делать?              …нужно ли ему делать что-то?              Следовало спросить это у Юнги. Но Чимин не спрашивает, зная, что взбесится, и они опять поссорятся, чего он не хотел. Поэтому, когда до течки Джинель по слухам остаётся всего ничего, он решается на разговор с Чонгуком. Берёт с собой Тэхёна, чтобы не оставаться наедине, прихватывает Йунки, от которого не избавился, потому что Йунки был напоминанием для Юнги, и пошёл гулять в заснеженный сад. Снега после вчерашней метели было много, но солнце щедро дарило тепло, и погода была замечательная. Приказав слугам и гвардейцам держаться на расстоянии, Чимин посылает за Чонгуком.              Тот игнорировать приказ не смеет. Приходит, нацепив нечитаемое лицо, но при виде Тэхёна недовольно поджимает губы. Чимин удивлённо вскидывает брови. И как это понимать? Нет, он помнил, что изрядно надоел им обоим, вновь и вновь заставляя танцевать, но во взгляде Чонгука была откровенная неприязнь, готовая вот-вот вылиться в гнев. Что это между ними произошло?              — Вы звали, — Чонгук останавливается и сходу раздражённо бросает: — Если опять из-за него, я скорее свои ботинки сожру, чем…              — Чем что? — моментально вспыхивает Тэхён.              — Я хотел поговорить о Юнги, — вклинивается Чимин.              Чонгук тут же успокаивается, хотя плечи заметно.              — Я вас слушаю, — ровно отзывается.              Передёрнув плечами, Чимин отворачивается и прогулочным шагом идёт глубже в сад — ему не хочется обсуждать их отношения с Чонгуком, тем более упоминая Джинель, но иного выхода он не видит. Ему необходимо получить подобие объяснений.              Прочистив горло, он спрашивает:              — Он… говорил что-нибудь обо мне?              Чонгук настораживается.              Значит, говорил.              — Что, например?              — Что угодно.              — Вы хотите узнать что-то конкретное?              Почему он продолжает трахать её, когда явно удовлетворён и мной? Он говорил, что чувствует ко мне? Кто она для него? А кто я на самом деле?              Проклятье. Ему следует спросить прямо, но как? Это же… унизительно.              — Всё, что он не говорил мне.              — Я не в курсе, что он вам говорил, а что — нет.              — Не строй из себя дурачка, — раздражённо кривится Чимин. —Ты знаешь его дольше. Вы близки. Он явно…              — Нет, — жёстко обрывает Чонгук.              — Тебя не государственную тайну просят выдать, — вмешивается Тэхён.              — Если его величеству нужно что-то узнать о моём брате, — он смотрит на Чимина, поджимающего губы, прежде чем разворачивается к Тэхёну: — То и спрашивать следует брата.              — Почему ты злишься? — щурится Тэхён, подступая ближе.              — Я спокоен, — цедит сквозь зубы Чонгук.              Чимин отворачивается, уговаривая себя успокоиться. Видимо, ему просто следует прямо спросить о Джинель, потому что… Чонгук ведь может злиться из-за другого?              И эй. Куда это идёт Йунки?              Проклятый глупый щенок. Не желая подзывать слуг, Чимин двигается в его сторону. Не то чтобы он ожидал, что Чонгук будет разговорчив, но это… Чимин оглядывается и хмыкает — они ссорятся и даже не заметили, что он отошёл. Он, конечно, знал, что Тэхёна брать не стоит, но и этого не ожидал. Может, в другой раз? Это Тэхёна вид Чонгука приводил в бешенство всегда, а вот Чонгук оставался спокоен. И никогда не смотрел на Тэхёна такими взбешёнными глазами, которые вдруг отрываются от Тэхёна, смотрят туда, куда стоял Чимин, а потом — после секундной растерянности — прямо на него.              И вдруг распахиваются широко:              — Стойте!              Что?              Чимин оборачивается. Видит впереди Йунки, барахтающегося в снегу.              А потом слышит треск.              И тело вдруг прошивает тысячей ледяных игл. Лёгкие вспыхивает адской болью, Чимин дёргается, чувствуя, что тело перестаёт слушаться. Он тонет. Захлёбывается ошпаривающей водой и ужасом. Реальность смазывается. По щелчку. Остаётся только он, страх и боль. Рывок он не чувствует. А когда судорожно кашляет, отплёвываясь и перемещаясь в пространстве, не сразу понимает, что уже не в воде.              Вот он видит лицо Чонгука с мокрыми волосами. Вот испуганные глаза Тэхёна. Вот мельтешение гвардейцев и слуг. Вот Чонгук что-то рычит на них. Вот Чимин понимает, что перестал кашлять, но не может перевести дыхание. Сердце, кажется, сейчас остановится, обессиленно дёрнувшись, потому что не должно барахтаться в груди, как сумасшедшее.              А потом приходит холод.              Едкий и невыносимый.              Чимин дрожит. Не может плотно сомкнуть челюсти.              С него стаскивают плащ, ставший невероятно тяжёлым. Закутывают во что-то, что отдаёт теплом и запахом Тэхёна. Чимин жмурится, не различая голосов, сжимается в комок, пытаясь согреться и унять боль в теле. Он бьётся о что-то, мир продолжает вокруг него вертеться и бежать, а потом Чимина кладут на… постель? Гвардеец отходит. Слуги начинают бегать. Перед глазами мелькает знакомое лицо, сморщенное от морщин, а потом, когда Тэхён тянет Чимина ближе к огню, тот наконец-то понимает где находится.              Лазарет.              Он в лазарете.              — Выйдите! Нам необходимо раздеть его величество!              Двери хлопают. Чимин трясётся, всхлипывая, когда Тэхён и лекари стаскивают с него одежду и кутают в одеяло.              — Х-холодно.              — Сейчас согреешься, потерпи.              — Н-нет. Мне т-так… — он всхлипывает, слезящимися, выпученными глазами разглядывая беспомощный взгляд Тэхёна. И понимает, что не может заставить себя моргнуть. — Т-так… т-ак хол-лодн-но.              Он тонул.              Он провалился под лёд. Он… он…              Со сдавленным воем Чимин складывается пополам. Дёргается от прикосновений, сползая на пол перед камином, скрючивается и начинает рыдать. Боги.              Богибогибоги.              — Ч-Чимин… Тш-ш, ты уже в порядке.              Нет. Нет, он не в порядке. Он мотает головой, промерзшей насквозь, сжимает её кулаками, стискивая. Сильнее и сильнее в попытках унять этот дикий холод.              Больнобольнобольно.              Почему так больно?              И руки.              У него… у него почти не шевелятся руки.              Завыв, он заваливается вниз, упираясь лбом в пол. Чувствует, что его, кажется, приподнимают.              — Прекрати, прекрати, всё хорошо, — бормочет Тэхён куда-то в висок, сжимая.              Сжимая?              Чимин моргает, пытаясь сосредоточиться на чём-то. Видит через плечо пылающий огонь в камине. Дрова. Они закинуты недавно. Плечо? Тэхёна. Он на руках Тэхёна. Тот подтаскивает к огню, кутает на пару со слугами теснее в одеяло и обнимает. Крепко, но недостаточно — дрожь тела не останавливает.              — Тэ… Тэ, мне т-так хол-лодно. Не могу… д-дышать.              — Сейчас согреешься. Чонгук очень быстро тебя вытащил. Всё хорошо, — и куда громче, в сторону: — Чонгук. Одеяло. Отнесите ему одеяло или…              Грохот.              Крик.              Чимин чувствует, как в порыве испуга Тэхён сжимает его крепче и… Это голос Юнги? Он поднимает голову. Прислушивается. Да. Это Юнги. Юнги. Ему нужно к Юнги. Он цепляется околевшими пальцами за одеяло, не давая ему сползти, и поднимается на подгибающееся ноги. Идёт к двери, игнорируя попытки его остановить.              Юнги стоит боком.              Смотрит вперёд разъярёнными, безумными глазами. С диким, животным оскалом. Рычит, сжимая шею одного из гвардейцев, прижатого к стене. Тот хрипит, пытается схватить воздух ртом, царапает стену.              — Вашей главной задачей было оберегать его!              Удар.              Резкий, сильный, головой об каменную стену.              — Если он сказал оставить их одних, это значило не отрывать от него глаз и сказать, что туда, блять, нельзя, — бьёт, — было, — и ещё, — идти!              Замешательство настигает и бьёт Чимина в грудь, остановив у дверей. Юнги выглядит так, будто готов убить. Будто прямо сейчас это и делает, начиная душить гвардейца, потому что… они не уследили за Чимином? Неужели… неужели из-за этого?              — Юнги, — тихонько зовёт Чимин.              Юнги застывает.              Таращится в никуда сквозь гвардейца, за шиворот которого, кажется, стекает кровь. Вдруг резко убирает руку. Опирается ею об стену. Выдыхает рвано. Разворачивается. И смотрит до того испуганно, что трепыхающееся сердце Чимина падает куда-то вниз.              Из-за этого.              Правда из-за этого.              — Юнги.              Юнги.              Со всхлипом Чимин рвётся навстречу, но Юнги подхватывает его раньше, чем он успевает сделать хоть шаг. Прижимает к себе с незнакомым, почти нереальным отчаянием, заглушая своим телом несдержанный плач. Чимин чувствует, как с ледяного тела сползает одеяло, и Юнги подхватывает сначала его, а потом и самого Чимина, с которым проходит внутрь лазарета и опускается на кушетку перед камином.              — Тише, маленький.              Чимин жмурится, начиная плакать громче. Он почти лишился этого. Почти лишился его Юнги.              — Прекрати так плакать, малыш, всё уже хорошо, — ласково шепчет Юнги, притягивая Чимина ближе и укладывая ладонь ему на голову. А потом пугает, вдруг зарычав в сторону: — Почему, блять, его волосы до сих пор мокрые?              — Он не давал к себе притронуться никому, — слабо отвечает женский голос, который перебивает старческий:              — Мой король, было бы хорошо поменять это одеяло на то, которое мы прогрели у огня. Его величеству уже несут горячий чай и готовят ванну. Но мы можем пока положить ноги в горячий таз с водой.              — Ну, так сделайте это живее.              В одеяло Юнги укутывает его с головой и рвано целует в макушку через тёплую ткань. Шепчет, растирая спину:              — Сейчас согреешься, потерпи немного.              Чимин терпит. Жмётся дрожащим телом к Юнги, пытаясь спрятаться в его руках и почему-то испытывая уверенность в том, что да — получится. Он улавливает мельтешение слуг, ставящих таз с водой, и пытается вцепиться в рубашку Юнги, когда тот пытается ссадить Чимина с себя.              — Нет, не отпускай меня, пожалуйста, не надо.              — Чимин…              — Нет, — жалобно всхлипывает он, прижимаясь обратно.              Под одеяло пробирается рука и сжимает маленькую ступню.              — У тебя ледяные ноги. Ты быстрее согреешься. Давай.              Чимин не сопротивляется. Только изворачивается и пытается прижаться к Юнги теснее, когда приходиться слезть с его колен и уместиться рядом. В воде и правда лучше. А когда приносят чай, Юнги заставляет обхватить тёплую чашку руками, которую поддерживает снизу, и отпаивает его до тех пор, пока жидкость не кончается, а слуги не заканчивают набирать воду в огромную деревянную бадью. К этому моменту Чимин уже перестаёт дрожать, начиная ощущать что-то кроме всепоглощающего ужаса и затмевающей всё боли.              Он с протяжным выдохом опускается в горячую воду. Судорожно находит взглядом Юнги, убеждаясь, что тот рядом. Юнги же подтаскивает стул к нему, садится и зарывается рукой в немного подсохшие волосы на затылке. Легонько массирует.              — Как ты себя чувствуешь?              — Уже сносно. Не так холодно, — выдавливает Чимин.              — Что произошло?              — Мы разговаривали. Я заметил, что Йунки отбежал немного и пошёл за ним, а потом… — и в голове вдруг щёлкает. — А где он?              — Провалился под лёд, — подаёт голос Тэхён. Чимин моргает, только сейчас замечая, что он тоже здесь — стоит у стены, обхватив себя руками. Уставший и странно растерянный.              Утонул.              Этот маленький щенок мёртв.              — Там был небольшой пруд, — прохладно сообщает Юнги.              — Я его не заметил. Я… я не знал, что он там есть, — Чимин жалобно изламывает брови, чувствуя, как пощипывает в носу. Юнги тут же гладит его по голове с «Тш-ш» и шепчет успокаивающе:              — Ты не должен был. Это должны были помнить гвардейцы и Чонгук, которые видели сад зимой не один раз.              Чонгук сразу понял где я нахожусь, — вспомнил Чимин.              — Он… он вытащил меня? Он же, да? А где он? Он же тоже замёрз и…              — С ним всё в порядке, мой король, — подаёт голос королевский лекарь. — Он отогрелся у огня, выпил горячего чаю и сейчас находится под присмотром лекарей.              — Хорошо, — рассеянно бормочет Чимин, опуская взгляд на поверхность воды. Воспоминания оживают. Глаза начинает щипать. — Я… я так испугался.              — Тише. Не плачь, — Юнги приподнимает его лицо за подбородок. — Всё уже позади. И впредь о тебе будут заботиться как следует. Никогда больше такого не случится. Я тебе обещаю.              Чимин кивает, шмыгая носом и пытаясь взять себя в руки.              — Хочу спать. Давай пойдём к себе и ляжем.              — Мой король, извините, что прерываю, — с низким поклоном встревает лекарь. — Но вам нужно остаться под наблюдением. Велика вероятность, что у вас может начаться лихорадка.              — Он будет под наблюдением в своих покоях, — отрезает Юнги. — Перенесите туда всё, что необходимо. И пусть он будет под лично вашим присмотром, даже если вам покажется, что ничего серьёзного нет. Я ясно выразился?              — Предельно, мой король.              — Ты же останешься со мной? — спрашивает Чимин с ноткой мольбы.              Здесь или там — какая разница, если Юнги не будет рядом.              — Останусь.              Из воды Чимин выходит окончательно согревшись. В его покои вместе с ними идёт лекарь и его помощники, которые тихонько садятся на стулья у стены, пока Юнги укладывает Чимина в постель. В камине трещит огонь, ногами Чимин нащупывает горячие камни, обёрнутые в плотную ткань, а потом рядом ложится Юнги, и, обессиленно прижавшись к нему, Чимин засыпает.              Он просыпается от холода, дикой дрожи и боли.              Перед глазами всё плывёт, но он видит обеспокоенное лицо Юнги.              Чувствует влагу на лбу.              И даже не находит в себе сил приподняться, когда к его губам подносят чашу с настойкой — это Юнги его приподнимает и поддерживает за голову. Выпив столько, сколько получается, Чимин падает обратно на постель, но успевает поймать тяжёлой рукой ладонь Юнги.              — Не уходи.              — Я здесь.              — Вернись в постель. Пожалуйста.              Выдохнув и прикрыв глаза на миг, Юнги слушается. Почти — вдруг лекарь его останавливает со словами:              — Ваше величество, вам не следует подходить к нему так близко. Лихорадка не заразна, тем не менее…              Чимин убирает вмиг ослабшие пальцы, и рука падает на кровать. Юнги одаривает его непонятным, немигающим взглядом, и Чимин поясняет обессиленно и тихо:              — Не хочу… чтобы тебе было так же плохо.              Крепкое сжатие ладони последнее, что чувствует Чимин, прежде чем отключается.       

      ***

             Он просыпается от усилившейся боли, стянувшей внизу. Она изламывает его на постели, заставляя схватиться за живот; доносится голос Тэхёна и Юнги, смазанный шум на фоне, пока с него торопливо стягивают одеяло, а Чимин… теряется на миг.              Кровь?       

      ***

             В покоях тихо.              Чимин смотрит на рыжие отблески огня, танцующие в темноте на стене. Разносится треск поленьев в камине. Слышится более рваный вздох Тэхёна, уснувшего в кресле. Чуть дальше, в самом конце комнаты, тихонько переговаривают лекари, но их голоса разобрать не получается — до Чимина долетают только отзвуки и шелест.              И в этой неподвижной темноте тихий скрип двери кажется резким и оглушающим. А всклокоченный и бледный Юнги — лишним и пугающим. Его хмурый, уставший взгляд сразу находит Чимина, и их глаза встречаются. Но только на миг — Чимин отворачивается. Слышит сквозь гул забившегося сердца, что лекарям приказывают подождать за дверью, а Тэхёну — пойти спать в свою постель. Тот, выдержав небольшую паузу, говорит: «Как скажете, ваше величество».              Постель слегка проминается.              Чимин сжимает в кулаке покрывало, не отрывая взгляда от стены. Ту, что на животе, он через силу оставляет на месте.              — Я тебя разбудил?              — Нет, — глухо шепчет Чимин.              Спустя мгновение лба касается широкая ладонь, и он прикрывает веки, чувствуя, как в мёртвой пустоте вихрями закручивается горькое волнение. Сейчас у Джинель, наверное, уже течка. Почему Юнги не с ней? Лучше бы был.              — Ты уже не такой горячий, — ровным голосом шелестит Юнги, отчего не получается угадать о чём он думает. — Мне сказали, что температура больше подняться не должна.              Чимин издаёт невнятный звук, в котором смутно различается согласие.              — Как ты себя чувствуешь?              — Мне уже не сильно больно, — бесцветно отзывается Чимин.              Юнги ушёл, когда понял что происходит. И не вернулся, когда один из лекарей пошёл «сообщить его величеству, что король в порядке и вскоре должен встать на ноги». Так почему сейчас?              Хотя…              Разве не понятно почему?              — Злишься? — шепчет Чимин, закрыв глаза.              — Нет.              Нет?              Но… он же должен. Должен же?              — Мне казалось, что ещё рано. После моей течки ничего не было. Я подумал… чем отличается твой гон, — слабым голосом выдавливает Чимин. — А все это время я…              Он умолкает.              Не может заставить себя произнести.              И всё ещё не понимает — почему. Он не хотел. Не думал. Ему казалось, что дети появятся когда-нибудь потом. Не так… внезапно.              И просто… не так.              — Это ещё не было ребёнком.              Чимин понимает, что смотрит широко распахнутыми глазами на Юнги, лишь когда видит его перед собой. Поджатые губы, мрачный и уверенный взгляд. Они не помогают найти слов, которых и так нет.              — Что… что ты такое говоришь?              — Правду.              — Но…              — Я не хочу, чтобы ты много думал об этом, — жёстко обрывает Юнги. Он вдруг меняется в лице. Смягчается. А потом Чимин давится воздухом, когда поверх его ладони ложится чужая, накрывая ноющий живот. — Самое главное, что ты в порядке.              С отрывистым вздохом Чимин часто-часто моргает, пытаясь сморгнуть набегающие слёзы.              — Правда… не злишься?              — Нет.              — Я думал… думал, что ты будешь.              — Нет, — на выдохе, почти ласково.              Чимин закусывает задрожавшую губу и морщит покалывающий нос.              — Ладно.              Взгляд Юнги, обращённый к нему, вдруг становится жалостливо-болезненным.              — Хорошо, — добавляет Чимин, уже не видя перед собой ничего.              В следующий момент между ними разносится задушенный всхлип. Юнги наклоняется. Чимин тянется наверх. Обвивает за шею, прячет лицо на плече.              И плачет.