Клятвопреступник

«...любовь — дело гиблое».

      Испуганно дёрнувшись, Чимин распахивает глаза.              Треск был оглушителен.              Он садится на постели, упираясь ладонями о простыни. Почти сразу понимает в чём дело: огонь. Служанка просто положила в него дрова. А сейчас смотрит обеспокоенно то на Чимина, то на Юнги, стоявшего у зеркала в окружении слуг. Тот жестом останавливает омегу, протягивающего ему отороченный мехом плащ и говорит:              — Дальше я сам. Можете быть свободны.              Поклонившись, все плавно стекаются в сторону двери и вскоре оставляют их наедине. Юнги неторопливо подходит, мягко целует ёжащегося Чимина в лоб и садится рядом, накрывая его ладонь своей.              — Мы тебя разбудили?              Это был треск огня.              Не льда.              — Куда ты собрался? — хмурится Чимин, едва удерживая опухшие глаза открытыми и немного подрагивая в такт сердцу, отбивающему мелкую, тревожную дрожь. Приходится напомнить себе: огонь, всего лишь огонь. — Ещё так рано.              — Спущусь в город. Хочу проведать одного старого друга. Возможно, вернусь поздно ночью или завтра.              С недовольным сопением Чимин валится вперёд, вжимаясь в тёплое плечо. Сквозь сонливость наружу продирается раздражение, которое нисколько не смягчает ни ладонь, переместившаяся на макушку, ни последовавшие за этим поглаживания. Значит, поздно ночью, да?              — Ты король. Прикажи ему приехать самому.              — Боюсь, это не тот случай.              — Почему это? — бормочет Чимин, возмущенно фыркнув.              Он неловко переползает на колени Юнги и хватается плохо слушающимися руками за чужие плечи, заглядывая в глаза. Из-за холодного света, льющегося из окна, кожа Юнги кажется ещё более бледной, чем обычно, а ресницы, брови и радужка глаз — ещё чернее.              Юнги усмехается.              — Если ты пытаешься меня соблазнить, то у меня плохие новости: ты выглядишь как милый сонный воробушек.              Чимин щурится. Он бы обиделся, если бы это не было сказано так ласково.              — Если бы я пытался, сомнений у тебя на этот счёт не было бы.              — И то верно, — хмыкает Юнги. — Рассвело совсем недавно, поспи ещё. А мне пора.              С этими словами он встаёт, ссадив с себя Чимина и накрыв его одеялом. А тот сжимает в руках простынь. Провожает глазами. Перебарывает едкое желание окликнуть и потребовать, чтобы его не оставляли одного.              И, конечно, не делает этого.              Только ложится, сгребая к себе одеяло и поджимая губы.              Он ненавидит их. Эти проклятые, выбешивающие границы, которые были у всего. Он бы мог их пересечь, но там, где начнётся чрезмерная наглость Чимина, закончится чрезмерное терпение Юнги. А рисковать не хотелось. Не после… не после прошедшего месяца.              Взгляд невольно приковывается к соседней подушке.              Чимин… он не ожидал этого, на самом деле.              …чёрт.              Даже сейчас. Даже, будь всё проклято, сейчас это происходит: занывшее сердце скукоживается иссохшим фруктом от нахлынувших воспоминаний. И это почти так же больно, как тогда. И больно — Чимин укладывает ладонь на живот — будто везде. Если бы Юнги его в тот день упрекнул, Чимин, наверное, просто вздохнул бы, но выдохнуть не смог бы уже никогда.              Если бы.              Только вместо этого Юнги почему-то выбрал его обнять и обнимал каждый день. Иногда — часами. Пока в Чимине не иссякла та бесконечная тоска, берущаяся где-то глубоко внутри. Под чей-то скулёж.              Щенокщенокщенок.              Иногда он даже не понимал почему плакал. Порой хватало увидеть что-то крошечное, чтобы поперёк горла встал ком, а из остекленевших глаз полились слёзы. Тоже отвратительно бесконечные. Которые успели надоесть Чимину, но — почему-то — не Юнги.              Его Юнги.              Хах.              Интересно — когда? В какой момент? Почему? И самое главное — откуда в Чимине столько беспомощно трепыхающейся нежности?              Она убивала злость.              Правда, та с пугающей быстротой сменялась на обиду.              Не то чтобы для неё были поводы, на самом деле: Юнги закутал его в тёплый кокон из заботы и внимания, в котором получалось забывать обо всём на свете; проследил за тем, чтобы по дворцу не пополз слух о случившемся — все думали, что Чимин провалился под лёд и заболел; сделал так, чтобы Джинель не мозолила ему глаза. И был рядом всегда, когда Чимину это было необходимо — каждую ночь.              Эта, пожалуй, будет первой за последний месяц, когда Чимин заснёт в одиночестве.              Старый друг, да?              Недели три назад Юнги бы его не оставил. Видимо, Чимин уже перестаёт быть для всех хрупкой фарфоровой куколкой — позавчера Тэхён, наконец-то, закатил глаза и слабо огрызнулся на едкую шутку, которая, вообще-то, предназначалась не ему. Впрочем, голос звучал всё так же мягко. Всё так же непривычно. И неловко. Ох, неловкость. Они оба пропитывались ею насквозь, нелепо отворачиваясь друг от друга и замолкая, когда причин переругиваться друг с другом не было, а просто молчать — было странно.              Почти так же, как понимать дикое: Тэхён беспокоится за него, а не за сохранность собственной шкуры.              Чимин всё ещё не понимал что должен чувствовать по этому поводу. И нормально ли это щемленье в груди и растерянность размером с весь этот дворец.              Забота Юнги не ощущалась такой ненормальной.              Она… словно должна была быть.              И всё же. Интересно, как бы Юнги отреагировал, если бы Чимин настоял на том, чтобы Юнги не уходил? Он бы пошёл у него на поводу, как шёл весь этот месяц, или всё же одёрнул бы, сказав, что у него есть обязанности? Ведь — Чимин морщится — существуют эти границы, которые часто пересекать не следует.              И реальность, от которой он вновь получил плевок.              Вот ведь… гадство.       

***

      Юнги возвращается ночью: он заходит в покои, когда Чимин только-только готовится лечь. Плащ, застёгнутый под горлом, сапоги и даже перчатки всё ещё на нём. Взглядом остановив Суну, расчёсывающую ему волосы, Чимин привстаёт со своего мягкого пуфика, отворачивается от зеркала и удивлённо произносит:              — Я думал, что ты будешь позже.              — Вижу, — тепло усмехается Юнги, стягивая перчатки.              Видит? Чимин растерянно моргает. Запоздало осознаёт: он в длинной и закрытой тунике — тёплой, но имеющей не очень много общего с тем, в чём Чимин обычно спал (и в чём вертелся у Юнги под носом, после растягиваясь на кровати задницей кверху).               Ощутив, как слегка потеплели щёки, Чимин смотрит на слуг, подготавливающих покои для сна и уже торопящихся к Юнги, чтобы помочь ему раздеться. Голос звучит лишь капельку смущённо, когда он спрашивает у Юнги:              — Ты голоден?              — Нет.              — Хорошо. Оставьте нас.              Раздеться Юнги он помогает сам: расстёгивает плащ, чуть ёжась от прикосновения к прохладной ткани; помогает стянуть рубашку через голову; с невозмутимым лицом расправляется с ремнём и буквально сдирает его с Юнги.              — Тише, — ласково бормочет тот, уложив ладони на талию Чимина. — Что такое?              — Твоя одежда пахнет другими.              Альфами. Только альфами. И это делает Чимина предовольным, но не как если бы Юнги пах только собой.              — Я принесу тебе одежду для сна, а ты раздевайся пока.              Когда он разворачивается, в спину прилетает тихий смешок. Нахмурившись, Чимин оборачивается:              — Что?              — Ничего.              С этими словами Юнги садится и принимается за шнуровку сапог, а Чимин заходит в гардеробную, где находит закрытую рубашку и штаны. Вернувшись в покои, он подносит их к огню и ждёт, пока они прогреются, поглядывая в сторону раздевающегося Юнги. Тот мельком поднимает на него взгляд. Тут же его прячет.              Но сделать то же самое с улыбкой у него не выходит.              — Мне безумно любопытно — в чём причина твоего веселья?              — Ты кажешься крошечным… в этом.              — И смешным?              — Забавным.              — У меня был выбор между этим и кем-то из гвардейцев, кто согрел бы своего короля в зимнюю ночь, — фыркнув, Чимин кидает одежду в сторону Юнги, который легко её ловит, не давая долететь до лица. — Видимо, надо было выбрать второе, чтобы не побывать в роли королевского шута.              — Такого милого шута у меня не было, если тебя это утешит.              — Не утешит, — сообщает Чимин, задрав нос и отворачиваясь в сторону постели.              Юнги ловит его у её края — обнимает, вжимается носом в покрасневшую щеку и, кажется, улыбается.              — Смутился?              — Ещё чего, — фыркает Чимин. Короткая тишина, последовавшая за этим, заставляет сосредоточиться на ощущении тёплого тела позади, в руках которого он всегда тает и смягчается. Как и сейчас: — Шутам не положено.              Издав смешок, Юнги оставляет поцелуй на его шее.              — Ложись, дорогой. Уже поздно.              И Чимин ложится. Половиной тела на кровать, половиной — на Юнги.              — Где ты всё-таки был? — любопытствует, оказавшись в кольце рук.              — Посещал гильдию торговцев. Подробности нужны?              — Не уверен, — честно признается Чимин, потираясь щекой о плечо и вглядываясь в огонь.              — Вот и я так думаю. Лучше расскажи чем ты занимался весь день.              — Посетил портного. Пообедал с Тэхёном. Посетил библиотеку. И, кстати, нашёл там кое-что интересное.              — И что же?              — Рисунки. Очень… интересные.              Юнги ловит его лукавый взгляд и прищуривается.              — Интересные?              — Там была подпись «К мемуарам Госпожи Ханыль».              — Кажется, я знаю, о каких рисунках ты говоришь, — усмехается Юнги.              Чимин вскидывается:              — Правда?              — Художник работает у нас во дворце. И написал свои картины по дневнику куртизанки из Шелкового дома.              — Шелковый дом?..              — Самый дорогой бордель в городе.              — А ты откуда знаешь? — возмущённо сопит Чимин, привстав.              — Все при дворе знают об этом месте, Чимин. По рисункам ты должен понять почему. Правда, мне интересно, что они делали в библиотеке.              О да — изображенные позы были несколько… необычными. Как и обстоятельства. И сподручные средства. Многое казалось сомнительным, но почти всё — исключительно будоражащим и экзотичным.              Видимо, из-за последнего туда занесло многих уважаемых альф.              И, возможно, даже его альфу.              — Ты там был.              Это должно было прозвучать как данность.              Не как обвинение.              — Был.              — Когда?              Юнги привстаёт, усаживаясь на подушках повыше, и тянет поджимающего губы Чимина на себя.              — Там нет маленьких капризных омег в воздушных рубашках, поэтому — давно.              Невидимые колючки, которыми Чимин моментально оброс, обмякают. Против его воли, безумно этим раздражая:              — Не заговаривай мне зубы. Ты не любитель однообразия.              Послав ему очень долгий взгляд, Юнги с расстановкой произносит:              — Ты устраиваешь мне допрос в постели и ждёшь, что я буду оправдываться. Поверь мне, с твоим появлением необходимость в разнообразии у меня отпала.              Вот как.              Помедлив, Чимин укладывается обратно и с подчёркнутым высокомерием произносит:              — Вашему оправданию поверили, мой король.              — Сучёныш.              Вскинув голову, Чимин тянет елейным голоском:              — Я не слышу в твоём голосе злости.              — Я уже смирился с жизнью, на которую себя обрёк, — хмыкает и чмокает Чимина в подставленные губы.              Тот улыбается, притираясь к Юнги довольным щеночком и подставляясь под ласковые поглаживания. Тепло окутывает его мягким, тёплым коконом, нежно треплет по щеке, ворошится в груди, укладываясь удобнее. Чимину хорошо.              В этой постели.              С этим альфой.              И его поглощает невыразимо огромное, безмерное удовлетворение из-за того, что Чимин знает — он завтра проснётся и опять заснёт в этих руках.              И послезавтра. И через неделю. И через год.              Он бы мог навсегда остаться здесь и сейчас и ему никогда бы не надоело.              Только вот откуда-то снизу медленно ползёт вверх и пробирается в голову крошечный, мерзкий червячок сомнения, который не получается остановить. Он прогрызает себе дорогу, и Чимин думает: «А Юнги хочет?».              — Юнги, — тихо зовёт он, задирая голову.              Юнги ловит его взгляд и смотрит в ожидании. Их дыхание смешивается, под своей ладонью Чимин ощущает биение чужого сердца. Он бы… он бы хотел оказаться где-то там. Пробраться в самую глубину. Обосноваться там навсегда.              Обосноваться в одиночестве.              — А ты жалеешь? Если бы ты мог всё изменить, ты бы женился на мне тогда?              И происходит что-то непривычное — Юнги теряется. Но на миг. Крошечный-крошечный.              — Нет. Я бы поступил точно так же.              Отвечает, как если бы Чимин ткнул в небо и спросил, какого оно цвета.              — Почему ты спросил?              — Просто задумался. Вдруг ты и правда… просто смирился.              Губы Юнги растягиваются в едва заметной, насмешливой ухмылке. Чимин слышит непроизнесённое «Нет», которое дополняется уже озвученным:              — А ты?              — А у меня выбора не было. Так что не сравнивай нас.              — Ты бы выбрал меня.              Он звучит убеждённым. Выглядит убеждённым. Словно «Небо голубое, Чимин».              Зачем ты задаешь дурацкие и очевидные вопросы, глупенький?              — Откуда тебе знать?              — Выбрал бы.              На него наваливается растерянность. Это… не обмен игривыми колкостями, являющийся проверкой того, чей язык острее. То, что сейчас — острее любой колкости.              Честность.              Обычно она продиралась к горлу комком запутанных лезвий. Сейчас — слетала с языка пугающе просто:              — Выбрал бы. Мне… мне никогда ни с кем не было так хорошо, как сейчас с тобой.              Спокойное выражения лица Юнги сменяется на нечитаемое. И только взгляд — пронизывающе серьёзный, прошивающий насквозь. От него сердце начинает обеспокоенно трепыхаться, а дыхание — спираться.              — Только сейчас?              Ему кажется, или биение под рукой не совсем ровное?              — Иногда... — он закусывает губу; мнётся, разрывая на миг зрительный контакт и устанавливая его вновь только для того, чтобы улыбнуться. Возможно, немножечко трусливо: — Иногда ты раздражаешь?              — Когда не делаю абсолютно всё, что ты хочешь? — Юнги вскидывает брови.              Чимин кивает, улыбаясь смелее. Чувствуя, что он вновь на своей территории, где можно кокетничать и ехидничать.              — Именно. Я считаю, что это непозволительно.              Уголки чужих губ ползут вверх.              — Приму к сведению.              И зачем-то Юнги тянется вперёд, оставляя на лбу короткий поцелуй. После — приобнимает. А Чимин лежит. И верит. Юнги поступил бы точно так же. Точно так же потакал. Точно так же оставлял ни к чему не обязывающие, целомудренные поцелуи, заботливо обнимая, как сейчас.              Потому что.              Юнги не делает того, чего не хочет.       

***

      Довольный, чистый, а теперь уже и сытый Чимин смотрит на то, как Тэхён вяло ковыряется в тарелке, поглядывая на него слегка косо.              — Ты как-то подозрительно светишься, — без привычного яда.              Или уже привычно без яда — Чимин пока не мог понять.              — У меня было доброе утро, — сообщает с улыбкой.              Тэхён кривовато усмехается. А потом за спиной слышится сдавленное хихиканье. Чимин поворачивается, чтобы встретить испуганно распахнутые глаза, тут же опускающиеся вниз вместе с лицами. А, точно. Пока он цеплялся за плечи Юнги и задыхался, кто-то же открыл дверь покоев. Видимо, чтобы положить дров в камин.              Такое было уже однажды.              Смущения это не вызывало. Наоборот — Чимину хотелось, чтобы люди знали. Донесли горячую сплетню до тех, кому нужно помнить о существовании Чимина. Поэтому он, даже не одарив служанок хмурым взглядом, отворачивается обратно и тянется к своему чаю, кутаясь плотнее в накидку — они сидели в одной из больших зал, потому что Чимину захотелось воздуха, разнообразия, нового вида на заснеженный двор из широкого окна, но разогреть помещение с утра было не очень просто. Было чуть-чуть прохладно.              — Утра у тебя обычно добрыми не бывали.              С утра Юнги его не трахал.              Да и в целом… у них был некоторое время перерыв. Сначала из-за физического состояния Чимина, потом — душевного. Он на собственной шкуре осознал, какие бывают последствия у близости. Что удовольствие, которое он однажды испытал с Юнги, совсем недавно вытекло кровавым сгустком. Юнги несколько раз закончил на обычных поцелуях. Проявлял непривычно долгую нежность и неторопливость, позволяя Чимину выбирать.              Грубой и быстрой близости у них не было давно.              А Чимин, кажется, уже не был против и её.              — Есть что-то новое во дворце, о чём мне следует знать?              — Нет.              Хм.              — В моих покоях следовало бы прибраться, — роняет, и слуги понятливо отходят, с едва слышным шуршаньем принимаясь за работу.              Чимин берётся за чашку двумя руками. Подносит к губам. Отпивает. Рассматривает некоторое время узор ковра, размышляя о том, что в его покоях можно уже что-то и поменять, пусть даже большей частью он и находится по ту сторону купальни. А потом, наконец, спрашивает:              — Джинель… выезжала из дворца вчера?              — Нет.              — Точно?              — Точно.              — Юнги… обмолвился вчера кое о чём, — он неторопливо кладёт чашку на стол и поднимает взгляд, понижая голос так, чтобы его мог услышать только Тэхён. — Слышал про Шелковый дом?              — Это элитный бордель.              Вскинув брови, Чимин озадаченно умолкает.              — Откуда… ты знаешь?              Тэхён неопределённо пожимает плечами и отстранённо произносит:              — Это довольно известное место в узких кругах.              Отлично. Раз Тэхён имеет доступ в эти круги, это значит, что он и про другое может разузнать.              — Юнги там бывал. Мне очень интересно — когда в последний раз.              Повисает тишина. Тэхён смотрит на него с ничего не выражающим лицом. Долго смотрит.              — Зачем? — и это единственное, что он спрашивает.              Чимин растерянно моргает.              — Что значит — зачем?              Под тихий, удручённый вздох плечи Тэхёна опускаются. И это выглядит так… странно.              — Зачем ворошить прошлое? С тех пор, как ты приехал, его замечали только с Джинель.              — Мне… нужно знать, — отчего-то он звучит неуверенно.              — Чимин, — мягко. Заставляя вздрогнуть. Напряжённо замереть, вытянувшись как струна, и уставиться на придвинувшегося Тэхёна. — К чему всё это? Он закрыл глаза абсолютно на все твои проступки. Выполняет каждую твою прихоть. Заботится. Ему осталось только рядом сидеть целыми днями, чтобы пылинки с тебя сдувать. Какое значение имело то, что было в прошлом?              Вопросительный, упрашивающий взгляд напротив царапает подкорку. Проникает внутрь, мягко прихватывает ядовитую, ненавистную правду и вытаскивает наружу:              — Джинель не в прошлом.              — Он не был с ней месяц.              — Ночью — может нет.              — Чимин… — вздыхает Тэхён, качнув головой. — Прекрати.              Как? Как ему смириться и воспринимать как должное то, что его Юнги с кем-то другим?              — С тех пор, как ты здесь, он был с нею всё реже и реже, а других омег у него не было и вовсе. Ты бы понял, верно?              — Верно…              Понял бы, да? Но ведь это значило, что она для него особенная, верно?              — Не мешай себе быть счастливым. Тебе и так… очень повезло. Почему ты забываешь об этом?              — Я просто… — он отворачивается, заканчивая тихо-тихо: — Хочу, чтобы Юнги был нужен только я.              И… ничего.              От признания Чимин не схлопывается. Только ёжится, крепко обнимая себя руками и бросая короткий взгляд в сторону слуг, поправляющих подушки на его кровати. Слышали? Кажется, нет. А Тэхён…              — Ты нужнее всех остальных.              Куда-то под сердце впивается игла.              А потом вспыхивает мысль: это… было утешение?              Кажется… да? Ощутив, как от растерянности едва получается моргнуть, Чимин делает единственное, что поможет прийти в себя — выпроваживает Тэхёна, а вслед за ним и слуг, останавливая у дверей только Суну, чтобы та принесла ему горячий чай.              А в одиночестве сжимается в своём кресле.              И думает.              Нужнее всех остальных. Это было похоже на правду. Даже если Тэхён его явно просто пытался утешить. Утешить. Тэхён. Его. С ума сойти. Или, может, он уже?              Суна приходит, когда он нервно хихикает над самим собой, заламывая пальцы. Она избегает смотреть на него, а он, напротив, весь сосредотачивается на ней, чтобы не выдавать свою внезапно навалившуюся нервозность. И только поэтому. Только поэтому он видит, что она чувствует то же самое.              И всё ещё старается на него не смотреть.              — Что-то не так?              Она дёргается, в последний момент успевая вернуть чайник на место, чтобы не пролить чай.              — Ничего.              О, ничего, значит?              — Не смей мне лгать.              — Я…              — Суна, — с нажимом произносит Чимин, заставляя её вскинуть глаза. — Ты меня расстраиваешь.              Он знает, что эта манипуляция сработает — она его обожает. И она работает — её брови изламываются, а губы начинают подрагивать.              — Я вас расстрою, если скажу.              Это… не совсем то, чего он ожидал, на самом деле. Его накрывает дурное предчувствие, щекочущее под рёбрами.              — Говори. Я жду.              — Ваше величество, наш король… — и, заметив, как моментально меняется его взгляд, сжимается и шепчет: — Господин Тэхён велел молчать.              Что? Тэхён велел служанке… скрывать от него что-то? Вслед за этой мыслью приходит осознание — она единственная, кто появился у него недавно, и единственная, с кем его разговоры не начались и не заканчивались на приказах. Со всеми остальными имел дело Тэхён.              — О чём? — спрашивает. Будто не понимает. Будто… — Он был с Джинель?              Суна скукоживается. Кивает.              Он не удивляется. Правда, не удивляется. Только сердце всё равно сползает мерзкой жижицей по рёбрам.              — Что-то ещё?.. — уточняет бесцветным голосом.              — Нет.              Она врёт. Она, чёрт возьми, врёт.              — Что ещё?              — Это уже неважно, — бормочет, мотая головой.              А он молчит. Просто не хочет ничего произносить. И понимает — это и не нужно. Он может просто молчать. Одно это для неё уже невыносимо. Происходит то, что он ожидал — Суна говорит. Только вот не то, что он был готов услышать:              — Просто… у его величества иногда бывали… другие омеги. А господин Тэхён умолчал. Может, вы знаете и это уже не имеет значения, просто я…              — Другие омеги? Кроме Джинёль?              И она умолкает. Распахнув глаза. Застыв.              Он тоже застывает.              Правда, не от звучания своего голоса — от услышанного.              — Суна. Какие… омеги?              — У его величества… иногда задерживались слуги. Или… придворные. Так говорят.              — Когда?              — Я… когда я только пришла, у него был Ухён, но потом… потом никого, кроме вас и…              — Как много их было?              — Я не знаю, — стушёвывается она. — Они упоминали… некоторых. Их не так… много. Было…              — И все слуги в курсе? Мои слуги?              Следует кивок.              Нужнее всех остальных, значит, да?              Чимин подрывается с места.              Толкает двери, отчего те с грохотом бьются о стены. Стража шарахается, пытается его окликнуть, но Чимин ничего не слышит, кроме голоса Суны и голоса Тэхёна, которые вторят друг другу в голове.              В своих покоях Тэхёна нет.              Кое-как подавив порыв помчаться его искать, Чимин насильно пригвождает себя к месту. Он король. Он не будет носиться, когда может просто отдать приказ.              — Стража. Приведите ко мне Тэхёна. Сюда.              — Да, ваше величество.              — И оставьте меня одного, — отрывисто добавляет, отворачиваясь.              Когда за ним закрывается дверь, Чимин отходит от неё дальше, упирается рукой в письменный стол и жмурится. Не желая признаваться самому себе в реальности происходящего. Но приходится. Приходится, когда он вдруг видит распечатанное письмо на столе. И печать.              Королевская.              От бумаги, кажется, даже немного пахнет его матерью. Почерк такой же острый, выверенный и красивый. И на этом письме. И на тех, что Чимин находит в ящике стола.              Он вытаскивает всё и кидает на стол.              Садится на стул.              Смотрит в стену.               Ждёт.              Дверь распахивается. Захлопывается. Злой и всклокоченный Тэхён уже открывает рот, чтобы наверняка съязвить, но потом опускает глаза на стол. И не говорит уже ничего.              А Чимин улыбается. Губы, правда, трясутся.              — Что это такое?              Тэхён молчит долго. Прежде чем:              — Письма.              Письма.              Ха-ха.              Письма.              И.              Стул с грохотом опрокидывается. Чимин обнаруживает себя напротив Тэхёна, шипящим ему в лицо:              — Я доверял тебе. А ты… всё так же слушался её всё это время? Как много ты ей говорил?              — Она бы и без меня это узнала, — тихо отвечает, избегая смотреть ему в глаза.              — Но она узнала от тебя!              — Чимин…              — Нет! — Чимин толкает его в грудь. С ужасом ощущает как глаза слезятся. Он надеется, что ему кажется. Что это игра его воспалённого, измученного разума, но он понимает, что это не так, когда Тэхён бледнеет и примерзает к полу, уставившись на него широко распахнутым взглядом. — Ты говорил мне только то, что она разрешала. Ты с самого начала знал о Джинель! С самого начала знал обо всех остальных! Что ещё ты от меня скрыл?!              — У меня не было выбора, — сипит, словно, будь он проклят, говорит это не Чимину, а себе.              И лучше бы себе.              И лучше бы про себя.              Потому что Чимин чувствует, как его разрывает.              — У тебя был выбор — ты мог сказать мне!              — От того, как сложилась бы твоя жизнь, зависела судьба моей семьи.              Чимин отходит на шаг.              — Ты. Мог. Сказать мне.              — Как будто ты не знал, — вдруг. Тэхён перестаёт выглядеть так, будто хочет исчезнуть. Губы кривятся в злобном, привычном оскале. — Ты всегда знал, что за твои поступки отвечают другие. Когда это тебя останавливало?              Он хочет ответить. Не успевает. Вдруг застигнутый врасплох запоздавшей мыслью.              — Ты рассказал ей? — голос слабеет, становясь едва слышным. — О том, что я… о моём… ты рассказал?              — Нет.              — Говори мне правду!              — Нет!              И наступает тишина. После их воплей — звенящая.              Горло дерёт от боли.              — Конечно, нет, — наконец-то улыбается Чимин. Только слова получается выдавливать через силу, словно комки битых стёкол. — Ты ведь тоже был за это в ответе. Я потерял тогда твою возможность уехать домой, да?              — Меня приставили к тебе с одной целью, — говорит. С безразличием. На которое, блять, он не имеет права. Просто не имеет! — И ты об этом знал. Я никогда тебя не вводил в заблуждение относительно моих помыслов и причин нахождения рядом с тобой. А ты притащил меня сюда, потому что знал, что я буду полезен. И я был.              — Насколько тебе разрешила матушка.              — Тебе нужно было думать головой, а ты…              — Заткнись. Не говори так, будто ты это делал ради меня.              — Не веди себя так, будто я причинил тебе боль, а не разозлил.              Но ты причинил.              Он почти говорит это. Почти. Вроде бы нет. Только Тэхён застывает и смотрит так, будто да — сказал.              Будто это боль ревёт в груди, а не ярость.              Чёрт.              Чимин делает два шага назад.              — Будешь сидеть здесь до тех пор, пока я не решу что с тобой делать, — он отворачивается, торопливо проходит к двери, но останавливается у неё. Развернувшись, он возвращается за письмами и вскидывает у выхода взгляд, глядя Тэхёну прямо в глаза. И ты забыл, что для твоей семьи опасность представлять может не только матушка.              Это наконец-то происходит — Тэхён пугается.              Внутри расцветает уродливое удовлетворение, и Чимин разворачивается под оклик:              — Чимин, — а выходит из покоев под уже более громкое, отчаянное: — Чимин!              — Никого не выпускать и не впускать без моего приказа.       

      ***

             Он не знает, сколько раз перечитывает эти письма. Дышит забитым, хлюпающим носом, не переставая всхлипывать, и читает, читает, читает. Сначала из-за слёз перед глазами расплывается всё, потом — чернила на пергаменте.              Что ему делать?              С Тэхёном.              С Юнги.              Зажмурившись и стиснув кулаки, Чимин сгибается над письмами, не понимая: почему они? Почему именно они? Почему именно те, кого он… он…              Чувствуя, как сбивается дыхание, Чимин выпрямляется. Встаёт на дрожащие ноги. Выходит в коридор. Холод и быстрая ходьба остужают — когда он добирается до покоев Чонгука слёз уже нет.              Страж у его двери кланяется, не успевая скрыть лёгкое замешательство.              — Чонгук у себя?              — Да, мой король.              — Тогда открой двери.              — М-мой король, сейчас неподходя…              Чимин делает это сам и без промедления проходит внутрь. Смотрит, как клубок из двух обнажённых тел распутывается, а над кроватью появляется лицо Чонгука. Сначала разъярённое, потом — ошарашенное. Без интереса глянув на омегу со смутно знакомым лицом, Чимин бросает бесцветное:              — Убирайся. Немедленно.              Он слушается — кутается в одеяло, подхватывает одежду, выскакивает за дверь, пока Чонгук таращится на Чимина:              — Какого чёрта?              — Прикройся. Неуместно лежать голым в присутствии своего короля.              Моргнув, Чонгук торопливо обматывает бёдра простыней и встаёт на ноги, торопливо бормоча:              — Без понятия что вы тут забыли, но вам нельзя находиться в покоях любого альфы без…              — Закройте дверь, — обрывает Чимин, глянув на стражей.              — Чимин… — напряжённо тянет Чонгук, но Чимин его перебивает:              — Я отдал приказ. И жду его исполнения.              Дверь медленно закрывается. Отвернувшись, Чимин ловит взгляд Чонгука и спрашивает с ходу:              — Что Юнги говорил обо мне и Джинель?              Замешательство слетает с чужого лица, уступая место едкому оскалу:              — Спросите у него, — скрежещет сквозь зубы, пытаясь, кажется, испепелить Чимина на расстоянии.              — Я спрашиваю у тебя.              — Хотите узнать кого ему сильнее нравится трахать? Ответ вас не обрадует.              Чимин вздрагивает.              Плечи опускаются сами собой. Грудь вваливается. Чимин закусывает задрожавшую губу и отворачивается, поднося руки к лицу под какой-то совершенно разбитый, плаксивый звук, который… издаёт он сам?              Следующий звук застревает посреди глотки.              Чимин вскидывает подбородок и заставляет себя взглянуть на Чонгука, чтобы что-то ему ответить. Не получается. От выражения едкого, чистого сожаления на его лице Чимина пробивает — он не удерживается на задрожавших ногах, валится на кровать, прячет лицо в ладонях и начинает плакать.              — Я… блять. Я ляпнул, не подумав. Он не говорил ничего такого. Я клянусь. Чи… Сука.              Дальше идёт смачное, длинное проклятье, которое не получается различить сквозь собственные рыдания. А потом Чимин чувствует прикосновение чего-то прохладного к руке и отнимает ту от лица, чтобы прямо перед носом увидеть наполненный вином кубок, который протягивает сидящий рядом Чонгук.              — Оно притупляет боль. Я клянусь.              Всхлипнув, Чимин берёт кубок двумя руками и отпивает.              — Что Юнги сделал?              — Оказался ещё более бессовестным ублюдком, чем я думал.              Доносится мрачный смешок.              — Поверь, ты последний человек на земле, которому следует жаловаться на ублюдочность Юнги.              — Неужели? — кривит губы Чимин.              — Ты же и сам видишь как он к тебе относится.              — Вижу. А потом слышу, что он трахается со всем, с чем только может.              — Джинель он знает много лет… — сдавленно бормочет Чонгук, заставляя Чимина вскинуть взгляд.              — А слуг? Придворных? Или среди его королевских обязанностей есть пункт, о котором мне не известно?              Чонгук молчит.              — Что? Молчишь? И я, и омега, который выносит ночные горшки, для него одинаковые куски мяса. Это унизительно. Он равняет меня с ними.              — Это не так. И эти омеги не стоят твоих слёз, — вдруг говорит Чонгук, упираясь локтями о колени и начиная крутить кубок в руках. Взгляд опускается куда-то под расставленные ноги, поэтому едкую усмешку Чимина он уже не видит.              — Неужели? Ты и понятия не имеешь, что я чувствую.              — Может, и нет — я же не воспитывался как принц, чтобы ожидать исполнения всех моих желаний, — хмыкает он. Вовсе не ядовито, но в груди всё равно колет. — Юнги… он привык иметь всё и сразу. Его за это никто и никогда не смел попрекать. А тут ты с желанием посадить его на поводок. Хотя, у тебя это получается.              От последнего Чимин недоверчиво кривится. Чонгук смотрит на него, проверяя реакцию, и слабо улыбается, добавляя:              — Это его слова.              Его слова?              — Не похоже.              — Ты другого Юнги знал слишком мало, чтобы понимать о чём я говорю. И ты всегда будешь его омега-королём. К чему тебе задумываться о других?              — Забавно, Тэхён сказал мне то же самое, — и морщится, отпивая вино. Такое отвратительно горькое. Как и правдивость следующих слов: — Хотя, он о многом, как оказалось, умалчивал.              — Он, конечно, та ещё змеюка, но знает о чём говорит, — и добавляет почему-то, покосившись на Чимина. — И что делает.              — Ты даже не знаешь что он сделал!              — Главное, что он не спит с Юнги за твоей спиной. Остальное для тебя простительно, разве нет? — шутливо хмыкает Чонгук, когда слышит в ответ сердитое сопение со стороны Чимина, тянется к кубку, явно оставшись довольным.              — Конечно, не спит. Он бы не стал, — и дождавшись момента, когда Чонгук начинает пить, Чимин бросает: — Тэхён ведь влюблён в тебя.              И да.              Чонгук давится.              Вино алым фонтаном вылетает у него изо рта; он сам сгибается, начиная судорожно кашлять, а Чимин чувствует, как на губах расцветает улыбка. А в голове — решение. Он оставит Тэхёна во дворце. Оставит на растерзание Чонгуку с осознанием — тому всё известно.              — Что? — выдавливает, ещё не до конца откашлявшись.              — Он влюблён в тебя. Поэтому ты его так сильно злишь.              — Я не… нет.              — Да, — Чимин делает короткий глоток. — Если бы ты повздыхал в его сторону немного, яда бы у него, наверное, поубавилось. Хотя вряд ли. У змей этого не отнять.              — Он очень испугался за тебя, когда ты упал под воду.              — Оправдываешь его?              — Утешаю тебя. Что бы он там не сделал, тебя это обидело.              Чимин хмурится и поворачивается к Чонгуку. Обнаруживает слабую, ободряющую улыбку, в которой растянуты губы. Губы. Нет, не так — губы брата Юнги, которые находятся на расстоянии поцелуя. Чимину не придумать поступка хуже.              И мести лучше.              Чимин осознает. Может, у него наказание будет жестоким, а у Чонгука — его не будет вовсе. Это неважно. Юнги любит Чонгука. И будет вспоминать о случившемся каждый раз. Каждый грёбаный раз, глядя в глаза Чонгука, так напоминающие чернотой его собственные…              Но не его.              И губы не его.              И целовать Чимин хочет не его.              "Даже назло", — понимает со злым бессилием, опуская взгляд на свой кубок.              И ровно в этот момент открывается дверь.              Чимин смотрит на непроницаемое лицо Юнги и представляет себе эту картину: приставленная стража пришла докладывать про то, что твой омега с твоим братом в покоях; они на разворошенной кровати; пахнет сексом; брат полуголый; омега рядом.              — У тебя гости, — звучит наконец.              — Да.              У обоих — голоса идеально ровные, спокойно-бездушные.              — Зашёл твой муж. Поболтать о тебе, — говорит Чонгук, поднимаясь на ноги.              И попутно придерживая простыню. Взгляд Юнги медленно перемещается к нему, проходится сверху до низу, чтобы приковаться секундой спустя к лицу:              — Ты плакал.              Чимин встаёт, демонстративно игнорируя Юнги:              — Плакал.               В звенящей тишине он находит поднос с кувшином вина, кладёт рядом недопитый кубок и, поразмыслив, подхватывает кувшин, после чего направляется к двери. Мимо Юнги он проходит не глядя на него.              Юнги его не останавливает.              Не окликает.              Стража в коридоре напряжённо переглядывается между собой, но не получив от Юнги никакого приказа, молча следует за Чимином, как будто бы ничего не произошло. Тот мнётся перед дверью своих покоев и решает зайти к Юнги. Наливает себе вина, садится в кресло и ждёт.              К приходу Юнги голова слегка кружится. Чимин облизывает губы, смакует оставшуюся на них горечь, наблюдая за тем, как Юнги располагается напротив. Кладёт руки на подлокотники, откидывается назад, смотрит прямо и холодно. Будто сидит на троне в полной уверенности, что корона при нём.              — Не хочешь объясниться?              — А Чонгук ничего не объяснил? — ровно уточняет Чимин, оглаживая пальцами узоры на кубке.              — Чимин.              — Я был расстроен. Тэхён, оказывается, шпионил для матушки и много от меня утаивал. Мне нужно было… — он смотрит на мрачнеющего Юнги, заканчивает с каким-то уродливым, неправильным удовольствием: — Утешение.              — И пошёл к Чонгуку.              — И пошёл к Чонгуку, — подтверждает Чимин.              Юнги сжимает челюсти, но молчит. Как будто уговаривая себя успокоиться. Не злиться. Не откручивать Чимину голову:              — Почему не ко мне? — звучит наконец сквозь зубы.              — Понимаешь, я узнал, что мой муж трахал слуг и придворных омег, когда я жил за стенкой. И немножечко не оценил это.              Юнги теряется.              Со щёлканьем в голове всё встаёт на места. Вот как, да?              Губы растягиваются в ядовитой улыбке.              — Да. Я не знал.              Чимин откидывает кубок в сторону и встаёт, намереваясь уйти. Юнги его перехватывает — тянет за локоть обратно:              — Чимин.              — Спокойной ночи, ваше величество, — холодно цедит сквозь зубы, пытаясь выдернуть руку.              Безуспешно.              — Прекрати вести себя как идиот, Чимин.              О, как идиот? Вот как значит, да?              Ладно.              Ладно, блять.              Он позволяет потянуть себя назад. Разворачивается. Скалится.              И со всей силы бьёт Юнги по лицу.              Хлёсткий звук пощёчины звучит оглушающе.              Юнги застывает. Чимин тоже. Он не дышит, когда смотрит на покрасневшую щёку и ощущает зуд в горящей ладони. Он ударил Юнги? Правда… ударил? Спустя, кажется, вечность, ладонь, так и не соскользнувшая с его локтя, вдруг крепко сжимается. Это приводит в себя. Получается вдохнуть и встретить взгляд медленно-медленно поворачивающегося Юнги.              — Что. Это. Было?              — Я… — Чимин выдыхает, стряхивая с себя растерянность. Он не сразу находится со словами, не сразу даже решается их произнести, но всё равно тихонько шелестит: — Я не… Нет. Знаешь что? Ты это заслужил.              — Ты понимаешь хоть что я могу с тобой за это сделать? — рычит, дёргая на себя.              — А мне всё равно! — вскидывается Чимин, ощущая на губах горячее, рваное дыхание Юнги. — Можешь хоть ударить меня в ответ, хоть прилюдно выпороть! Как оказалось, я для тебя ничем не отличаюсь от слуг! Все вокруг меня и так это знают! Вряд ли кто-то удивится!              Юнги отчего-то ничего не отвечает.              Только смотрит пожирающими, злыми глазами.              А Чимин смотрит в ответ. Дышит им. Крутит в голове собственные слова. И чувствует, как по венам растекается угасшая ярость, набираясь сил. Он единственный, у кого есть право злиться. Юнги и их целовал. И их трогал. И их втрахивал в постель, а потом замирал на пике удовольствия, изливаясь внутрь.              — Злишься, что я разговаривал с твоим братом наедине. Но когда я злюсь из-за того, что ты спишь с другими, то я идиот, да? И не смей заикаться про договор! Пошёл он к чёрту! И ты тоже! — Чимин выдёргивает руку. Задирает подбородок. И выплёвывает: — Можешь позвать сюда кого хочешь: свою сучку, слуг или любую из придворных шлюх, потому что меня здесь ты больше никогда не увидишь!              Последнее, что Чимин видит, прежде чем уходит хлопнув дверью — расширившиеся глаза Юнги.

***

      Какая-то часть его ждала неприятностей. Наказания. Жестокого урока, который ему уже однажды преподали. Хотя бы чего-то.              Но ничего не происходит.              Вообще. Они с того дня даже не разговаривают. Только молча отворачиваются друг от друга при встрече. Не то чтобы это происходит часто — Чимин перестаёт приходить на завтраки. Через пару дней он, правда, не выдерживает и узнаёт о том, ходил ли вообще на них Юнги.              Ходит.              Один?              — Да, ваше величество.              Ты мне лжёшь?              — Не смею, ваше величество.              Чимин фыркает. Конечно, не смеет. Не после того, что он им устроил, напомнив, кому они на самом деле служат.              И с Тэхёном тоже нужно это сделать.              О нём Чимин думает много. Долго. И мучительно. Понимая, что не сможет убить ни его, ни его семью. Просто… нет. Но и отпустить просто так — тоже. Он не заслуживает свободы после предательства. Поэтому Чимин приходит к самому верному решению — заявляется в покои Тэхёна со слугами и сундуком, что они несут за спиной.              Тэхён — бледный, похудевший — встаёт с кровати и смотрит огромными, напряжёнными глазами, не решаясь ничего сказать. Только его рот приоткрывается в беззвучном удивлении, когда Чимин даёт знак слугам и те открывают сундук, позволяя лучам солнца заблестеть на золотых монетках.              — Этого достаточно, чтобы купить твою верность? Отправь семье. Перестань облизывать ноги моей матери и вспомни кому ты служишь. Но она об этом не узнаёт. И знать будет только то, что я позволю. И ещё. Ты уедешь отсюда только в тот момент, когда я тебе разрешу.              С этими словами он в последний раз смотрит на вытянутое, побелевшее лицо и уходит.              В груди противно скребётся.              Чуть позже — ещё противнее, потому что выясняется, что ни с кем из слуг и дворян Юнги не спал с их последней ссоры; и никаких завтраков или обедов на двоих в покои Джинель никто не приносил уже месяц — их просто дважды видели вместе.              Ярость из смертоносного кинжала превращается в притуплённый сервизный нож.              Приходит опустошение и едкая, выедающая нутро обида.              Разве это что-то меняет? Как там назвал его Юнги? Ах да. Идиот. Ведь кто он такой, да? Всего лишь очередной омега, которого, конечно, нужно обязательно держать рядом с троном, но не обязательно в постели. Чимин, наверное, единственный во всём этом грёбаном дворце, который смеет роптать из-за шлюх Юнги, а не воспринимает их как должное.              И однажды Юнги надоест ему потакать.              А может — уже. Может, пощёчины хватило, чтобы его терпение лопнуло, и взаимное игнорирование со стороны Юнги — это и есть наказание. Отнюдь не временное.              Чимин думал так.              Когда получалось задвигать воспоминания об их поцелуях и объятьях в дальний уголок. Когда не получалось — поперек горло вставал ядовитый ком недопонимания.              Почему?       

***

      — Ты злишься на меня.              — Нет.              — Это не был вопрос.              — Я же сказал: нет.              — Его величество хочет, чтобы я заткнулся?              — Его величество оторвёт тебе язык, если ты ещё раз посмеешь его так назвать, — холодно бросает Юнги, осушая кубок с водой. Он бросает его слуге, удобнее перехватывает меч, и разворачивается.              — Того, что ты смотришь на меня с желанием выпустить кишки, и так достаточно, — невесело усмехается Чонгук, мазнув взглядом по мечу Юнги.              — Если бы я хотел, уже давно бы их выпустил, — отрезает тот, кончиком лезвия указывая Чонгуку встать в центр. — Ты сегодня до отвращения невнимателен.              Вялость Чонгука и свирепость Юнги — не те вещи, которые можно сталкивать на поле боя.              Приходится себя останавливать. Уводить меч. Удерживать клокочущую ярость, которую хотелось хоть как-то выместить, прежде чем она разорвёт Юнги к чёртовой матери. Но нет. Чонгук впервые в жизни решает уступить. Слуги вместо того, чтобы работать, стоят и настороженно переглядываются. Стража следит за каждым их движением не в предвкушении схватки, а в напряжённой готовностью кинуться и остановить. Как будто, блять, они посмеют.              Как будто, блять, Юнги может попытаться зарубить того, кого сам учил держать меч.              Чувствуя, как верхняя губа невольно дёргается и обнажает зубы, Юнги встаёт в стойку и выплёвывает раздражённо:              — Нападай.              Чонгук в тот же миг делает первый шаг и атакует быстрым, прямым ударом, от которого Юнги легко уклоняется, злобно зашипев: "И всё?!" Чонгук замечает. В его глазах сверкает решительность, он проводит серию быстрых, сокрушительных по своей силе атак — удары шквалом следуют друг за другом, но Юнги отражает каждый, то уворачиваясь, то подставляя меч. Понимая, что ему даже не приходится сильно стараться, Юнги звереет: подгадывает нужный момент, делает подсечку, выбивая оружие и сажая Чонгука на колени.              Меч того отлетает, а лезвие собственного оказывается у чужого горла.              Чонгук шумно выдыхает, поднимая широко распахнутые глаза.              — Вот теперь я злюсь, — цедит сквозь зубы Юнги. — Что это было? Я тебя этому учил?              И понимает вдруг — это он произносит в полной, неестественной тишине. Проклятье. Они решили, что он им театральное представление устраивает?! Юнги поворачивается, зная, что спугнет всех одним взглядом, но вся ярость тут же стягивается в одну точку и бессильно опускает голову, встретившись взглядом с застывшим Чимином.              Тот отмирает в ту же секунду, что их глаза встречаются. Поджимает губы, едва ли глянув на них, прежде чем отвернуться и направиться в сторону конюшен, располагавшихся недалеко от тренировочного поля. Точно. Он присмотрел себе жеребца и уже недели две ходил подкармливать того сахаром.              Все без исключения провожают его глазами.              Да.              Теперь это точно стало грёбаным представлением.              — Вставай. И чтобы я больше такого никогда не видел, — кривится Юнги, убирая меч. Не взглянув на Чонгука, он направляется в оружейную и заходит в комнату, специально подготовленную для него. Тут горит камин, сложена чистая одежда, стоит кувшин с водой и тазик. Он как раз успевает умыться, когда за спиной открывается дверь. И вовсе не надо оборачиваться, чтобы знать кто там.              — Сегодня я обойдусь без твоего общества.              — Ты злишься на него из-за того, что он тогда пришёл ко мне?              Юнги сминает полотенце, которым вытирал руки, и отшвыривает его в сторону, разворачиваясь. Чонгук чрезмерно смело говорит, не дрогнув под его взглядом:              — Ты же поверил мне тогда.              — Это с тобой никак не связано. Не лезь.              Это была почти правда: Юнги осознавал, что Чимин, узнавший про его старые интрижки и предательство Тэхёна, пошёл к тому единственному, кому можно было бы пожаловаться на обоих — к Чонгуку. Но да. Это была почти правда, потому что Юнги всё равно злился — в покоях Чонгука пахло так, будто он кого-то трахал, и пусть запах чётко давал понять, что не Чимина, они сидели рядом и… блять.              Как же ему хотелось развидеть эту картину.              Выбить из Чонгука то, что заставляло его смотреть на Чимина с умирающей тоской.              Встряхнуть Чимина, чтобы он пришёл в себя и начал, блять, думать.              Он действительно обижается из-за омег, лица которых Юнги даже не запомнил, не говоря уже о том, когда он с ними вообще был? Он серьёзно? Юнги для него оставалось только надеть шутовской костюм и начать плясать вокруг, чтобы Чимин не заскучал, потому что всё остальное он уже сделал.              И после всего этот маленький ублюдок решает поджимать губы, задирать нос и проходить мимо.              Если он ещё раз так сделает, Юнги не сдержится — перекинет через колено и отхлестает по заднице. И рука даже не дрогнет из-за всхлипов.              Наверное.              Из-за последнего он почти усмехается. Наверное, да? Последние дни он живёт с желанием разрушать — ему не хочется заниматься государственными делами, видеть советников, трахаться или даже есть, но Чимину, из-за которого он чувствует себя так, бы отвесить шлёпок у него, наверное, получилось бы, да?              Это… это унизительно.              Просто у-ни-зи-тель-но.              — Ты ещё здесь?              Чонгук ничего не отвечает, но упрямо стоит на месте. На самом деле, он не любит злить Юнги. Просто очень любит лезть не в своё дело. А в этот раз так сложилось, что оба пункта совпали. Не желая доводить всё до пинка, с которым хочется вышвырнуть Чонгука, Юнги выдыхает и берёт себя в руке. Переодевается в полной тишине и как раз затягивает шнуровку на жилете, когда за спиной доносится глухое:              — Он думал над тем, чтобы поцеловать меня.              Пальцы деревенеют.              Юнги медленно поворачивается, уверенный, что ослышался. Чонгук избегает смотреть ему в глаза. И прикрывает их, почти закрывая, когда слышит шелестящее:              — Повтори.              — Он посмотрел на меня так, будто раздумывал — целовать или нет. И не поцеловал. Не потому что испугался. Просто… не захотел. Я подумал, — он вскидывает подбородок и добавляет: — Что тебе следует знать.              

***

      Слуга отвешивает глубокий поклон и почтительно произносит:              — Ваше величество.              Без лишних вопросов перед ним открывается дверь, и он проходит внутрь. Джинель, лежащая на кушетке в бордовом шелковом халате, растерянно моргает и откладывает бокал с вином. Юнги слегка вскидывает брови, но никак это не комментирует — вместо этого он проходит к камину и усаживается в кресло.              — Я не ждала тебя.              — Я приказал принести нам ужин. Ты не против?              — Ты знаешь, что нет, — она хмыкает, опуская стройные ноги на пол.              Юнги наблюдает за тем, как она плавно огибает столик и садится ему на колени, заглядывая в глаза и склоняя голову набок, отчего шелковый водопад волос струится по плечу вниз.              И в этом всегда была вся Джинель.              В ненавязчивости.              В молчаливом понимании. В отсутствии даже намёка на упрёк с её стороны. И даже сейчас — она молчит. Не спрашивает почему решил зайти к ней впервые за месяц.              Он не помнил, чтобы они ссорились.              Даже в детстве: он до сих пор помнил, как запустил комок грязи в Лихёна, а попал ей в щёку; он посмотрел на грязь, испачкавшую белоснежную кожу и понял — он не хотел; что-то вроде сожаление уже ворочалось в груди, когда эта маленькая девочка обернулась разъярённой фурией и заметила его, единственного наследника трона. И будучи ещё ребёнком догадалась проглотить возмущение. Только поджала губы и отвернулась, а он пнул ногой хохочущего Хосока, подговорившего его целиться в ту сторону.              Он запомнил её почему-то.              А она запомнила его выходку. Уважительно кланялась, смотрела раздражающе умными, немного снисходительными глазами и сдержанно улыбалась, невыносимо этим раздражая. Хосок говорил: «Бесячая такая». Юнги соглашался. Намджун завуалированно называл их идиотами. Сокджин фыркал. Чонгук цеплялся за его штанину, смотрел своими кругленькими глазами и искренне недоумевал — почему.              В тот день отец позвал его к себе и объявил о будущей помолвке.              Его звали Пак Чимин.              Он был крошечным, плаксивым, вредным и очень, очень раздражал. Сильнее, чем когда-либо получалось у Джинель. Вернувшись и впервые увидев её, Юнги решил, что она нормальная — по крайней мере она не хваталась за его руку и не ревела в голос из-за отказа поиграть в куклы, лишая Юнги возможности сражаться с дворцовыми мальчишками на деревянных мечах.              Через год Джинель стала выше него. Спустя ещё год — уже ниже. Перестала поджимать губы и почему-то — бесить.              Это — было необдуманно.              Во время именин отца они столкнулись сначала друг с другом в саду, а потом — двумя полуобнажёнными телами, движущимися друг другу навстречу в темноте. Они начали удирать, когда их внезапно заметили, и спрятались в первые подвернувшиеся под руку покои. Юнги помнил как смеялся, прислонившись к двери, и как она тоже. Её грудь, плотно обтянутая бордовым шёлком, быстро и лихорадочно вздымалась, а глаза искрились.              Она стояла так близко.              Красивая. Разгорячённая.              Он не помнил кто первым потянулся за поцелуем, но помнил, как дрожали руки, когда он задирал её платье. Она не была его первой омегой. Но первой — омегой девушкой.              Про «никогда не смей связываться с незамужними дворянками из влиятельных семей, Юнги» он вспоминает только когда вытаскивает из неё обмякший член. Они смотрят друга на друга. Чуть-чуть ошеломлённо, потому что возбуждение и веселье схлынуло, оставив наедине с осознанием.              Если об этом узнают, её отец потребует на ней жениться — положение, которое он занимает, позволит.              — Я…              — Жалеешь?              — Н-нет, — заикается перед ней, кажется, впервые.              На самом деле — он не знает. И у него всё ещё не получается перевести дыхание. Больше он ничего не может сказать, и она находится первой — мнётся, а потом откидывает голову, облизывая опухшие губы.              — Никому об этом не нужно знать. Ты помолвлен. А меня планируют выдать замуж за министра Чона.              — За отца Хосока? — выдыхает Юнги.              Его передёргивает: тот был вдвое их старше. Юнги не хотел представлять, как Джинель, такую красивую и живую, подложат под… этого. Из-за этого он не сразу даже понимает, что она не собирается никому говорить.              Ему хочется её снова. Ей его — тоже.              Они продолжают встречаться долго, пока случайно не попадаются.              Мама злится сильно.              Она смотрит на Юнги с желанием его придушить, а Джинель утаскивает с собой. Через месяц Юнги стоит под палящим солнцем и смотрит на Джинель в белом платье. Ночью — это платье снимает. Её муж — подумать только, этот обезумевший ублюдок — не захотел к ней прикасаться. Юнги не хотел тогда думать о нём. О матери. Об отце. Юнги толкался в манящую узость и видел глаза, смотревшие на него с чем-то, что он тогда понять не мог.              Потом понял.              Прошло много лет. Но Джинель смотрит по-прежнему.              — Ты выглядишь напряжённым и подавленным. Что-то произошло? — интересуется она, разминая ему плечи.              Если под «напряжённым» она имела ввиду то, что он взвинчен и готов взорваться, как пороховая бочка, тогда да.              Что-то произошло.              — Моему мужу нравится устраивать мне неприятные сюрпризы, — невесело усмехается он.              — Вот как, — проговаривает она, опуская глаза. Интересуется почти невзначай: — Что он сделал?              Он щурится, улавливая в голосе едва различимую, натянутую нотку.              Раньше она на имя Чимина реагировала иначе.              Сначала — с чем-то вроде умиления: когда она спросила, каким был его жених, Юнги издал смешок, вспомнив это маленькое недоразумение, которое, наверное, только-только к это времени научилось сносно писать, — и поделился парой забавных рассказов.              У него были другие омеги. Всегда были. Сначала она делала вид, что их не существует. Потом начали звучать вопросы и фразы. Всякие. Внезапные. «Это правда, что в покоях Тэмина золотая вышивка на подушках?». «Изумруды очень к лицу Сохи». «Твой экипаж так поздно приехал из города». Их было много. Но каждый был произнесён до того выверенным, ровным голосом, что стало очевидно — она просто даёт понять, что ей обо всём известно и принимает происходящее как факт. Неприятный? Да. Заставляющий ревновать? Очень редко. Беспокоящий её? Нет.              Он ведь всегда возвращался к ней.              Наверное, поэтому ему было интересно как она отнесётся к Чимину.              — Я видела твоего мужа, — сказала она, когда он пришёл к ней после коронации. Юнги положил руки на её талию, притянул ближе и прижался губами к шее — ему не терпелось её трахнуть, потому что он ходил распалённым и тихо бесился из-за невозможности трахнуть кое-кого другого.              — Он теперь твой король, — насмешливо улыбается он, отодвигаясь, чтобы заглянуть ей в лицо. Его одаривают улыбкой.              — Мой король только ты.              Проклятье. Она всегда знала что сказать такого, чтобы ему хотелось завалить её на кровать и трахать, трахать, трахать.              — И как тебе он?              — Безумно красивый, — отвечает, пожав плечами.              — Я сам не ожидал.              Как и того, что у крошки Чимина отрос язык, которым можно обернуть шею и задушить кого угодно.              — Понравился? — уточняет Джинель.              Он щурится, пытаясь понять что это должно значить. В её тоне не было намёка на недовольство или обеспокоенность. Наверное, потому что новоиспечённый муж Юнги только приехал, а он был с нею. Снова.              — Разумеется. На него смотреть одно удовольствие, согласна?              — Да. Тебе повезло, — и целует.              Так, что становится очевидно — нет.              Не согласна. Не смотри.              Она всё же становится настороженной. В ревность это, впрочем, не выливается — Юнги продолжает делить с нею постель так же часто, как и раньше, словно вовсе и не женился. Её это успокаивает, несмотря на то, что он её периодически дразнит, упоминая Чимина.              Он не говорит о том, что Чимин не невинен. И что Юнги ни разу к нему не прикоснулся.              Хотя, блять, хотел.              До звона в яйцах.              Он помнил, как пришёл в их «брачную ночь». Как долго смотрел. Чимин сладко сопел на подушке, вытянувшись в тоненьком платье, подаренном Юнги, и было до несправедливого прекрасным. Бери и делай что хочешь. Он тут, уже твой. Но нельзя. Сложись всё иначе, Юнги бы стянул с Чимина всё лишнее, обтрогал всего, не упуская ни единого сантиметра кожи, а потом медленно и качественно брал, следя за тем, чтобы Чимину всё понравилось.              Правда, с каждым их разговором его порывы становились… менее благородными: теперь хотелось грубо заткнуть его дырку членом, а рот — этот наглый рот с великолепными губами — языком, чтобы не выводил из себя.              Джинель причину его излишней порывистости в постели не понимала.              Юнги думал, что всё будет по-прежнему, когда исчезнет необходимость держаться от Чимина подальше, чтобы не совращать себя лишний раз.              Он ошибся.              Хотя сначала всё было замечательно и ожидаемо — Чимин убедился в собственной исключительности, оказался довольным тем, как его трахают, и прожил долгий месяц счастливым и довольным, заставляя Юнги усмехаться каждый раз, когда тот видел сияющее личико.              Почему и что пошло не так — Юнги не понял.              Чимин, вспоминавший о существовании Джинель, лишь когда её видел, внезапно решил обрушить на Юнги всю ревность, которая вообще могла поместиться в его тоненьком теле. Поместилось её много. Откуда она взялась — было непонятно, потому что вспыхнула она словно по щелчку — резко и неожиданно. Этот маленький избалованный гадёныш решил, что каждая его прихоть должна исполняться.              Но Джинель не была прихотью.              Она была подругой.              Тихой гаванью, в которой никогда не было шторма. У неё в постели никогда не было мужа. Других альф. Только Юнги и готовность отдать ему всё, что у неё есть. И именно это она и сделала, потому что все знали — они спят. Её осуждали. Сначала в открытую, когда Юнги был совсем юн, потом — только шёпотом. И ему на это было глубоко наплевать по одной простой причине — её саму это не беспокоило.              «У меня есть ты. Всё в порядке, Юнги».              Он бы не выкинул её из-за капризов Чимина.              Юнги не хотел ни отвечать таким образом на её безграничную преданность, ни видеть слёзы в глазах, которые смотрят на него вот так.              Даже если это уже давно не вызывает у него ничего, кроме благодарности.              …А язвительность одного крошечного и ядовитого язычка Чимина порой может подорвать его за долю секунды, заставив забыть обо всём, кроме желания вытрахать из него всю его дерзость. На время. Потому что в Чимине Юнги нравилось всё, в том числе и этот самый язычок.              Было в Чимине что-то… такое, что вызывало желание ему потакать.              Возможно, дело было в скуке. Которую он ни разу не испытал рядом с ним. Или в колючей корке язвительности, под которой Чимин был бесконечно ласковым и — иногда до трогательного — нежным. Или же в его отзывчивости в постели, иногда перерастающей в будоражащие проделки. Может в том, что Юнги для него в первую очередь был альфой, а не королём, и Чимин мог позволить себе с ним пререкаться, ощущая себя на равных.              А может дело было в привязанности к нему маленькому, которую Юнги пронёс через года.              Может.              Он не знал.              Чимин просто был особенным.              — Боюсь спросить, почему ты над этим так задумался.              Губы трогает невесёлая усмешка, когда он возвращается в реальность.              Ей не понравится ответ.              Дразнить её уже было нельзя. И нельзя давно. Но всё же он сознаётся:              — Ему не нравится делиться.              Она хмыкает с фальшивой невозмутимостью.              — Он родился принцем. И привык, чтобы всё было исключительно так, как хочет он. Рано или поздно он привыкнет.              — Это вряд ли.              — У него нет выбора, — пожимает плечами.              Юнги смотрит на неё, всё глубже и глубже заталкивающую настоящие эмоции, и думает — вот их главное отличие.              Ревность Джинель тихая и тщательно скрываемая, а ревность Чимина — словно огонь, разрастающийся по сухой траве, — неудержимая и разрушительная.              Чимин разрушал всё вокруг.              Джинель — только себя.              В этот момент в дверь тихонько стучатся и с его разрешения входят внутрь. Слуга Джинель кладёт перед ними поднос с едой, раскладывает ту по столу и отходит, низко опустив голову в ожидании приказа.              — Можешь быть свободен, — бросает Джинель. Дождавшись, пока их оставят одних, она поворачивается к нему и ободряюще улыбается. Возможно, догадываясь о том, что улыбка выходит немного натянутой. — Это не то, из-за чего тебе стоит сильно беспокоится, Юнги.              — Я думал так. Но, кажется, я ошибался, — и поясняет, дождавшись вопросительного взгляда: — Он не считает, что у него нет выбора.              — Считает. Иначе бы попытался что-то сделать, а не терпел.              Губы растягиваются в кривой усмешке. В ушах звенит дрожащее от ярости и обиды: «Можешь позвать сюда кого хочешь: свою сучку, слуг или любую из придворных шлюх, потому что меня здесь ты больше никогда не увидишь!».              Чимин ведь действительно осмелился бросить ему это в лицо.              — О, я уверен, всё только впереди.              — Он ещё молод, Юнги. Ты его первый альфа и… во многом потакал. Конечно, он будет закатывать тебе сцены, — она пожимает плечами. Голос уже не такой выверенный и ровный: — Это временно.              — Он сказал мне выбирать. Или он, или кто угодно, но не он.              — Ты ведь понимаешь, что это просто слова, да?              Тогда почему у тебя задрожали ресницы?              Юнги рывком отворачивается. Вперивается взглядом в тлеющие угли, поджимая губы. Опять. Она опять себя выдаёт. Ему кажется, что где-то под одеждой по её коже надрывается из-за притворного спокойствия, которое просто в ней уже не помещается. И которое никогда не было так просто разгадать, как в последнее время.              Джинель, из последних сил делала вид, что всё хорошо, пытаясь убедить в этом всех.              И себя.              А Чимин вдруг начал покрываться румянцем в ответ на мимолётно проскальзывающие ласковые прозвища, бросал долгие взгляды, о длительности которых явно сам не догадывался, и постоянно тёрся под боком в ожидании ласки.              Её любовь горчила.              А его внезапная влюблённость висела наточенным лезвием над шеей.              И, кажется, шеей всех троих.               — Он делает ровно то, что ты ему спустишь с рук, — вдруг.              Едва не вздрогнув, Юнги поворачивается. Сталкивается со взглядом, в котором — ему не кажется, верно? — плещется безмолвный укор.              Который бог знает во что бы превратился, если бы она только знала. Если бы, блять, только знала, что он спускал Чимину с рук.              — В чём именно ты меня упрекаешь?              — Ни в чём, — она отворачивается. Снова. — Просто хочу сказать, что… боюсь, я не могу подобрать слов, которые бы не показались оскорбительными. Твой муж очень молод, знатен, оттого — крайне самонадеян, и главная опора этой самонадеянности — твоя безмерная снисходительность к нему. Просто подумай над этим. Потом.              Последнее она выдыхает, седлая его и прижимаясь к губам. Напористо, грубовато. Юнги подхватывает её под ягодицы, сжимает и вдавливает в себя, вырывая тихий вздох, и… понимает, что просто хочет её грязно и жестоко выебать.              За то, что она никогда его не злила, но он делает её несчастной.              За то, что он будет её трахать и думать о том, что Чимин бы за такое расцарапал ему лицо, а потом бы сдался и заскулил, отдавая себя в руки, и, блять, как хорошо, как приятно его брать, но это не он сейчас под Юнги.              За то, что Чонгук до сих пор влюблён в Чимина, и тот мог бы его поцеловать, потом швырнуть этот факт в лицо Юнги, а он бы просто лопнул от ярости.              За то, что Чимин так зло и отчаянно в него влюблён.              За то, что это всё Чимин.              ЧиминЧиминЧимин.              Блять.              Юнги разрывает поцелуй и подставляет её губам щеку. Она застывает на нём, изумленно моргнув. Он облизывает губы и прикрывает глаза, не желая видеть обиду, которую она точно не сможет скрыть.              — Я сегодня не в подходящем настроении. Не хочу быть с тобой слишком груб.              — Ты никогда не бываешь слишком груб, — тихо тянет она, подхватывая кончиками пальцев лицо и поворачивая его к себе. Губа прикушена. В глазах — дрожащее беспокойство и немой вопрос. Почему-то не желание разорвать его в клочья, потому что её не захотели. Чимин бы так и сделал.              Чимин.              Опять Чимин.              Юнги хмыкает, накрывая её руку своей. Долго вглядывается сначала в тонкие, длинные пальцы, а потом — в глаза.              — Знаешь… я никогда не понимал, почему ты на меня никогда не злишься. Что бы я ни делал.              — В отличии от него?              Холод в её вопросе разрезает, кажется, даже воздух между ними.              Юнги думает, что поступит сейчас слишком жестоко, и, наверное, не должен. Но поступает:              — Да.              Она рывком отворачивает голову, словно желая спрятаться.              Словно это не бесполезно, потому что Юнги знает её, как облупленную, и даже под этой трескающейся маской видит всё.              — Я с самого начала знала что меня ждёт. Не тешила себя глупыми иллюзиями. Ты знаешь. Я всегда была умной девочкой. И… — она прикрывает глаза, выдыхая как-то тихо. После улыбается едва-едва и смотрит на него. Долго. Бегая своим взглядом от глаз к губам и обратно, вглядываясь в каждую ресничку. И Юнги не удивляется, когда ему на щёку кладут ладонь. Теплую и нежную. — Я просто очень сильно люблю тебя, чтобы злиться.              Улыбка становится надломленной.              Джинель приближается. Жмурится крепко-крепко и жмётся губами.              В этот раз Юнги её не отталкивает.              Не может, когда она ждёт, что именно это он сделает.       

      ***

             Чимин как раз перелистывает страницу, когда Юнги появляется на пороге его покоев. Задержав на нём взгляд на секунду, Чимин демонстративно возвращает внимание к какой-то потрёпанной книжке в руках, делая вид, будто Юнги сам к нему явился, а не пришёл по приглашению.              Юнги бесшумно усмехается, глядя на стервозное выражение лица, с которым его игнорируют.              Глупо было бы ожидать другого.              Он решает не идти на поводу — садится в кресло напротив и ждёт, ожидая, когда Чимин заговорит. Он не делает этого долго. Минуты четыре. За это время Юнги успевает заметить на столе те самые рисунки; а книжка в руках Чимина — дневник. И всё это, видимо, должно было заставить Юнги заговорить первым. Хах. Нет. Минуте на седьмой кончики чужих пальцев, сжимающие страницы, белеют. И звучит безразличное:              — У меня скоро течка.              На лице Юнги не дёргается ни одна мышца.              — И?              — И делай с этой информацией что хочешь, — Чимин пожимает плечами, пытаясь выглядеть невозмутимым. Будто не ему захотелось швырнуть книжку в лицо Юнги после этого обезличенного «и». — Предлагаю провести её вместе.              Вот как. Предлагает, значит.              — Ты же говорил, что тебя в моих покоях не будет.              Чимин поднимает взгляд.              — Я буду в своих покоях.              — Это всё, конечно, меняет, — иронично замечает Юнги.              Стоит отдать Чимину должное — его клокочущую ярость выдают только глаза, а маска на лице остаётся безупречной. С истинно королевским спокойствием он закрывает дневник, аккуратно кладёт его на колени, укладывая поверх руки, и смотрит на Юнги.              — Да, меняет. В моей постели спал только ты. Неважно, — тут же отмахивается от собственной шпильки, словно он не смог от неё удержаться, хотя пытался. — Я тут подумал вот о чём. От нас требуется завести двух альф, так? Один, чтобы сесть на твой трон, другой — чтобы сесть на трон моего отца. У нас пока нет ни одного. Вероятность зачать выше во время течки и гона. Во время течки я не всё запоминаю, так что она предпочтительнее.              Это Юнги просто послышалось, или Чимин действительно предлагает свести всё их взаимодействие к течкам и гонам, и то только потому что нужны наследники?              Не послышалось.              Всё деланное спокойствие слетает с Юнги.              — Чимин, — с нажимом цедит он. — Прекрати.              — Что? — Чимин хлопает ресницами. — Думать? Быть идиотом? Требовать держать член в штанах? Уточни, пожалуйста.              Юнги смотрит испытующе на безукоризненно вежливое, отталкивающе-пустое лицо, на котором горели только глаза, а потом встаёт и усаживается на корточки у ног Чимина. Накрывает руку, лежащую на дневнике. Маска даёт трещину — Чимин поджимает губы.              — Никаких слуг и придворных у меня очень давно не было, — мягко тянет Юнги. — И уже больше не будет. Никогда. Я обещаю.              — Вот как. Ты, кажется, забыл.              Глаза Чимина сужаются. Всё его фальшивое безразличное с хрустом осыпается им под ноги, когда он выдёргивает ладонь и ледяным голосом сообщает:              — Она тоже придворная.              С губ срывается раздражённых выдох.              Ну, конечно. Чимину уже донесли, что он ночевал у Джинель. Он, конечно, в бешенстве. И не скрывает этого. Смотрит прямо, демонстрируя всю свою злость, отвращение и решительность.              И… хах.              А ведь Чимин, кажется, единственный, кто от него не отворачивается, пытаясь взять себя в руки. Как будто кричит: «Смотри, мне всё равно». «Или всё будет так, как хочу я, или ты пойдёшь к чёрту».              Ладно. Возможно… Джинель была права. Чимин слегка зарвался.              — Ты послал к чёрту договор, так? — сухо уточняет Юнги.              — Так.              — Значит, табу на бастардов снято?              Глаза Чимина слегка расширяются от неожиданности. Он даже слегка отшатывается, недоверчиво приоткрыв рот. Юнги успевает пожалеть, пока вдруг Чимин не сминает в руках дневник и не скалится.              — Знаешь… да. Заводи их сколько влезет. Обещаю не душить никого в колыбели, — шипит уязвлённо. И смотрит так, будто сейчас набросится на Юнги и выцарапает ему глаза. — Но ещё я припоминаю нечто другое. Ты говорил, что измена альфы и омеги не одно и то же, потому что если изменю я, моего ребёнка могут ошибочно посчитать твоим законными наследником. Но если я забеременею во время течки от тебя, то возможности забеременеть от кого-то другого у меня не будет. Значит, у меня тоже будет свобода действий почти на год?              — Пытаешься привести меня в состояния бешенства, да? — ровно интересуется Юнги, не поведя и бровью.              — Нет.              — У тебя получается.              По покоям разносится ядовито-сладкий, звонкий смех.              — Почему же? — Чимин хлопает ресницами почти кокетливо, склонив голову набок. И Юнги не знает чего хочет больше — свернуть ему шейку или поцеловать. — Беспокоишься, что я тебя опозорю? Не волнуйся, я буду скрываться лучше тебя. Наши покои соединены купальней — никто ничего не заподозрит, если к тебе зайдёт альфа и пробудет… часик.              О, всё продумал. Как будто Юнги не отрубит руки каждому, кто через часик — всего-то часик, ну подумаешь, а? — оттуда выйдет.              — Всё будет держаться в тайне, я обещаю, — доверительно добавляет Чимин, слегка дуя губы, словно даёт слово ребёнку. — И в отличии от тебя я обещаний назад не беру.              — Верно. Не берёшь. Просто посылаешь к чёрту.              — Ты вообще-то недавно пообещал, что обо мне будут заботиться как следует, но только и делаешь, что расстраиваешь. Так что… — голос ломается. — Не тебе меня судить.              Внутренности опаляет холодом от ещё свежих воспоминаний продрогшего, мокрого Чимина, со всхлипом падающего в его руки, но Юнги в этот раз уворачивается от цепкого ужаса. Вместо этого он берёт Чимина за запястье и тянет руку вверх, на уровень их глаз.              — Просто напоминаю, что твоя крохотная ладошка всё ещё при тебе, а не висит на дворцовой стене.              — Ещё не поздно это исправить.              — Ты бы не предложил, если бы думал, что я это сделаю.              — Мне сейчас порадоваться, что мой альфа не хочет меня расчленить? — шипит Чимин, выдёргивая руку и обхватывая запястье так, будто Юнги его больно сжал, а не аккуратно прихватил.              — Я же радуюсь тому, что мой омега только смотрит так, будто хочет меня убить, а не пытается.              — Который из твоих омег? Ты уж уточни.              Чимин выплёвывает это как раскалённую, проедающую язык кислоту.              И она жжётся и проедает, а Юнги терпит.              Просто смотрит, потому что это делает и Чимин. Словно ждёт оправданий. Словно готов их слушать, пусть и не принять. Словно пошёл ты к чёрту, Мин Юнги, но иди, не уходя далеко, потому что мне нужно послать тебя снова, а тебе это услышать.              Они оба варятся в ней.              В этой отчаянной, злой и опасной любви Чимина, больно прожигающей до костей.              Которая толкнула Чимина на мысль поцеловать Чонгука, но не позволила. Которая отталкивает Юнги, но не хочет отпускать насовсем. Которая старательно выбешивает, но почему-то ждёт, что разозлившись Юнги одумается.              Которая делает Чимину больно до закипающих на глазах слёз, а их так, блять, не хочется видеть.              Проклятье. Юнги вчера видел почти то же самое.              Почти. Вчера не было никого, кто не знал куда деться от злости и обиды, и метался раненным зверем в клетке. Вчера было только смирение и принятие того, что эта клетка — теперь дом.              Смирение и принятие не делали так больно ей.              И их не было так неприятно видеть ему.              — Мы ещё поговорим об этом, — глухо отзывается Юнги, вставая на ноги. — Позови, когда начнётся течка.              Когда за ним закрывается дверь, лопатки, кажется, успевают прожечь до костей злобным взглядом. Юнги задирает голову. Смотрит на своды потолка. Криво усмехается.              И как его угораздило?       

      ***

             Запихнув одеяло между ног, Чимин жмётся носом в постель и скулит. Тихо, протяжно, жалобно-жалобно. От злости, обиды и ощущения выворачивающихся внутренностей, пытающихся, кажется, вылезти из плена костей и кожи, чтобы рвануть в сторону ванны. За дверь. Ещё одну. К тёплым рукам, гладкой коже, приятной тяжести и бархату голоса над ухом.              Телу плевать, что это всё принадлежит Юнги.              Ещё чуть-чуть — и Чимину будет тоже.              — Ненавижу, — шепчет он в подушку, начиная елозить и скрючиваться на кровати.              Ублюдок.              Мерзавец.              Подонок.              Негодяй.              — Юнги, — всхлипывает, сгребая подушку и вжимаясь в неё носом.              Он, кажется, плачет.              Кажется, долго.              Не успевает понять когда его оттягивают от подушки, а он барахтается и выворачивается, вжимаясь носом чуть ниже ключиц ещё до того, как понимает, что происходит, кто это и что он делает.              — Всё хорошо, я здесь, — успокаивающе шепчут сверху, укладывая руки на талию. — Почему ты никого не отправил?              Потому что течка ещё не началась — он не начал мокнуть. Просто кто-то внутри надрывается, потому что альфы ещё нет.              Требуется несколько секунд вдыхать любимый запах, чтобы набраться сил и соскрести всю оставшуюся гордость. Нет. Это… это по прихоти Чимина Юнги тут. И пусть прихоть — необходимость. Это ничего не меняет.              — Обними мене крепче, — требует он злым и разбитым голосом.              Помедлив, Юнги слушается.              — А теперь полежи так со мной, пока я… пока я не скажу что делать.              Сверху слышится какой-то звук. Это или насмешливый смешок, или недоверчивый. Неважно — главное, что Юнги почему-то решает его послушаться, а Чимину очень быстро становится хорошо — он успокаивается, ощущая власть над происходящим. Пусть, кажется, и мнимую.              Пусть, кажется, Юнги при желании мог бы свернуть ему шею этими самыми руками, которыми прижимает к себе.              Почему тело, пронизанное сотней игл и скрюченное от боли, обмякает.              Чимин прикрывает глаза.       

      ***

             Итак.              Юнги.              Напротив.              Спит.              Юнги спит напротив. Вполне себе одетый. Прижавшись к Чимину. Не совсем одетому, но укутанному в одеяло. А ещё, кажется, нетронутому. Да. Юнги. Спит напротив. На чистой постели. В покоях, где горит камин, а значит — заходили слуги. Которые бы в течку не посмели сунуться.              Но которой не было.              Чимин жмурится.              Он н-не… не… он… о...              О.              О. Треклятые. Боги.              То есть… у него это была не предтечка. Не будет течки. Но что-то не так. Ему хочется… быть самым-самым лучшим, чтобы Юнги видел, что он для него всегда готов, что у него ни на кого ещё времени не хватит, что скоро, совсем скоро, ему нужно будет заботится ещё о ком-то и…              В голове щёлкает.              От внезапного понимания Чимину хочется завыть. Вывернуть себя, вытряхнуть эту маленькую жалкую змеюку, готовую стелиться и добиваться своего любыми способами, отпинать и затолкнуть обратно до течки, уже настоящей, когда уже можно будет отобрать у Чимина власть над его телом.              Проклятье.              И что теперь? Чимин вообще планировал демонстративно выпнуть Юнги из постели после окончания течки, заявив, что теперь о нём позаботятся слуги. Ведь у Юнги всё равно это получается отвратительно. Пусть лучше развлекает безродных дешёвок, моющих ему бельё, или скулит у ног этой шлюхи. А вообще лучше совместит — те тоже шлюхи, а она — дешёвка, пусть и знатная.              Да.              …а теперь надо всё это проделать так, чтобы не сесть на кровати и не начать скулить побитым щенком, добиваясь, чтобы к нему вернулись и приласкали.              Чимин вскидывает взгляд, ощущая ядовитый прилив ненависти. Которой захлёбывается. Потому что при взгляде на Юнги она не находит выход. Не хочется ненавидеть это лицо. Белоснежность кожи. Густоту бровей. Разрез глаз. Губы. Руки. Запах. Голос.              Юнги.              А вот злиться — да. Это получается. И Чимин цепляется за эту злость, а не за накатывающие тоску по их близости. Заставляет себя рывком сесть. Зажмуриться. Правда, с силами он собирается долго, потому что на локте вдруг смыкает рука и доносится хрипловатое:              — Чимин? — хрипло бормочет он.              — Ожидал кого-то другого?              Судя по неуютной тишине, ставшей ему ответом, Юнги его подкол не смог оценить. Его следующие слова звучат прохладнее:              — Куда ты собрался?              — Знаешь… да. Куда я, — он поворачивается и мечет в Юнги сердитый взгляд. — Это ты в моей постели. Выметайся.              Вздохнув, Юнги выпускает его руку и откидывается обратно на кровать, устремляя глаза в потолок. Чимин мнётся, чувствуя, как под кожей вспыхивает зуд раздражения из-за того, что Юнги его так быстро отпустил. Потому что — это всё? Он ничего не скажет? Не попытается удержать?              — Однажды ты меня разозлишь, и нам обоим не понравиться то, что я с тобой сделаю.              Чимин щурится, вздёргивая подбородок.              Верит.              Только вот слова отчего-то больно укалывают, обижая. Он и не пытается это скрыть — смотрит на Юнги, сжимая губы, и встаёт. Ну, пытается — сначала приходится глупо ворочаться в попытках выпутаться из одеяла. Получается отчего-то плохо, и Чимин раздражённо шипит под нос:              — Судя по всему, задушить одеялом ты меня уже попытался. Придётся придумать что-то другое в следующий раз.              — Я надеялся, что его не будет. И ты мёрз во сне. Помочь?              — Нет.              — Это было не течка.              Чимин даже не смотрит на него. Выворачивается из одеяла и фыркает:              — Да, она была ложная. Можешь быть свободен.              И было упирается ногами в пол, чтобы встать, как тут же оказывается опрокинутым на спину. Юнги — сверху. Недовольный, но всё ещё не злой.              — Я тебе не слуга, чтобы ты смел меня шпынять, Чимин. Когда ты уже прекратишь это… — он морщится, словно не может подобрать подходящего слова.              Подождите. Он… всё ещё думает, что Чимин рано или поздно перебесится, да?              — Когда ты спустишь её со стен замка, — и уточняет с ядовитой улыбкой: — Не на лестнице.              — Чимин, — раздражённо тянет Юнги.              — Иди к чёртовой матери, ясно? Убери руки.              Чимин отворачивается и дёргает руками, пытаясь вырвать их из крепчающего захвата, но у него ни черта не выходит. Он пытается снова. Снова. Снова. Словно не ему хочется, чтобы тело сверху рухнуло на него, крепко стиснуло, не давая злости ломать и изгибать его, как беспомощную куклу, и всё стало хорошо. Чимин бы остался лежать рядом, как лежал последний месяц, чувствуя, как ему заботливо поправляют одеяло, целуют в лоб и по утрам подносят кубок с водой, не заикаясь о том, что Юнги король, а не слуга.              …Только вот потом один из слуг трусливо сожмётся и прошепчет в пол, что его величество у госпожи Джинель.              И всё желание простить его разлетится в щепки вместе с самим Чимином.              Так что Чимин дёргается. Снова, снова и снова.              — Да пусти ты уже! — кричит, прекращая беспомощно барахтаться. — Что ты от меня ещё хочешь? Незаменимым ты меня явно не считаешь, вот и ищи замену!              — Ты ведь пытаешься меня прогнать, потому что тебе нужно продолжать злиться, да?              — Нет! Мне нужно тебя простить, но нельзя простить того, кто не раскаивается, — уязвлённо рявкает Чимин, чувствуя, как щиплет в глазах. — И кто не считает, что ему есть за что извиняться! И не надо говорить, что у тебя давно никого не было! Это не так, ясно?!              Юнги поджимает губы.              Чимин рвано дышит ему в лицо, пытаясь отдышаться, а потом под грохот сердца понимает, что Юнги… нечего ответить.              О, неужели?              — Что, нечего сказать?! А знаешь почему?! Потому что ты уже начал понимать, что я серьёзен!              — За такую самонадеянность обычно люди жестоко расплачиваются, — цедит вдруг сквозь зубы угрозу.              Очередную, такую же пустую и осточертевшую, как и все другие до этого.              — Прекрати уже угрожать и сделай что-нибудь! — орёт.              И обоих его вопль оглушает.              Чимин обмякает. Юнги смотрит так, что на секунду — крошечную и мимолётную — кажется, что всё. Он перешёл чёрту. И к последнему, быть может, сейчас прислушаются. Только почему-то у Юнги сжимаются челюсти и выглядит он так, словно Чимин всадил ему копьё в грудь.              Но в противовес этому тиски на руках смягчаются.              — Ты серьёзно сейчас, да? — убийственно ровно, и неприкрыто — уязвлённо. На его лице играют желваки, пока Чимин переводит дыхание под грохот своего сердца. — Не кидайся такими словами, раз не уверен во мне. Ты действительно… ужасно наивен и глуп. Если ты боишься, зачем всё это устраиваешь?              Чимин молчит. Но Юнги смотрит так, будто знает ответ на вопрос. Будто ответ сам приходит. И под его тяжестью крошится злость, а плечи опускаются.              — Чимин… — шепчет уставшим голосом, приподнимаясь. Он упирается коленями по обе сторону от бёдер Чимина, которого тянет вслед за собой, усаживая на постель. Тот сжимается, когда лицо вдруг обхватывают мягко до закипающих слёз.              — Прекрати, милый.              Так нежно-нежно.              Всё напряжение вмиг покидает тело, оставляя за собой слабость. И… не получается. Чимин не может продолжать злиться рядом с таким Юнги. Его Юнги. Он накрывает его ладонь рукой, жмётся к ней щенком, ищущим ласки, и оставляет смазанный поцелуй, роняя тихое:              — Нет.              На лице Юнги мелькает недоумение. Наступая на собственную глотку и продавливая ту вплоть до самого позвонка, Чимин оттягивает руку Юнги от лица, — тем не менее продолжая её сжимать, — и говорит:              — Я сказал. Или я. Или все остальные. Тут уже решай сам. А до тех пор… — он отводит взгляд, через силу выдавливая едва различимое: — Уходи.