Пропавший без вести

Июнь 2016

      Это его вина. Всё это его вина.       Блядь.       Блядьблядьблядь…       Он сделал это. Джон умирает в одиночестве в какой-то стерильной больничной палате, и всё из-за того, что Дин был слишком слабым, чтобы разобраться в проблемах с отцом. Он начал их ссору. Он отгородился от Джона. Нет никаких сомнений, что из-за него Джон напился.       Дин повторяет эти слова про себя как мантру на протяжении всей их безумной поездки в Лоуренс. Он давит ногой на педаль газа, отказываясь от всех остановок, на которых Сэм и Кас и не настаивают, и добирается до больницы в рекордно короткие сроки. И тогда начинается серия разговоров со врачами об анализах, цифрах, черепно-мозговых травмах и блядь, блядь, блядь…       «Неужели в этом богом забытом месте нет никого, кто разговаривал бы как нормальный человек?» — хочет кричать он. Если бы он знал, что означают все эти заумные слова вроде «электро-блядь-что-то», то он бы сам был врачом, а не детективом.       К счастью, Сэмми берёт на себя роль посредника. Кажется, он на самом деле понимает, что говорят врачи, и тихо пересказывает Дину, видимо, очень упрощённую версию, пока их ведут к отцу.       Дин всё равно не понимает.       Им не разрешают войти в палату. Медсестра отодвигает занавеску на окне, чтобы они могли посмотреть через стекло на Джона, окровавленного и покрытого синяками, его тело опухло, искалечено, и Дина тошнит. Белая палата исчезает, как и тихий писк аппаратов, и всё, что остаётся, — это его отец, лежащий на койке с трубками, иглами и бинтами, покрывающими каждый дюйм его тела, из последних сил цепляющегося за жизнь.       Он делает глубокий вдох, лёгкие обжигает запах отбеливателя, пропитавшего всё вокруг, и он чувствует, как к горлу подступает желчь. Он больше не может смотреть, но отказывается отворачиваться. Он смотрит до тех пор, пока образ его отца навсегда не запечатлевается за его веками, а потом ещё немного.       Он сделал это.       — …Дин?       Голос Сэма каким-то образом доносится до него сквозь звон в ушах.       Дин поворачивается, чтобы посмотреть на него, и от движения у него кружится голова. Всё его тело покалывает, странное ощущение между онемением и болью, которое тяжело давит на грудь и угрожает сломать его.       — Дин, ты в порядке? — спрашивает Сэм, приподнимая бровь; по его тону Дин понимает, что он уже не в первый раз задаёт ему этот вопрос.       Он открывает рот, чтобы ответить, но не знает, что сказать.       Всё это его вина. Всё внутри него холодеет, и он вздрагивает.       — Слушай, врачи ещё что-то хотели сказать, но тебе не обязательно быть здесь, — говорит Сэм, неловко опуская свою огромную ладонь на плечо Дина.       — Нет. Нет, я хочу быть здесь, — удаётся пробормотать Дину.       — Ты выглядишь так, как будто можешь отключиться в любой момент, — категорично говорит Сэм, и на его лице появляется то вымученное выражение, которое означает, что он не примет «нет» в качестве ответа. — Просто иди и подожди в кафетерии с Касом. В любом случае, тебе здесь больше нечего делать.       «Ты уже сделал достаточно», — это то, чего он не говорит, но мозг Дина всё равно подкидывает ему эту мысль.       Я сделал это. Из-за меня он умирает.       В горле у него слишком пересохло, и он не может произнести ни слова. Он кивает и идёт на поиски Каса.              Врачи называют это чудом.       Дин знает, что это не так. Джон не религиозный человек.       Но он определённо упрям и, без сомнения, цеплялся за жизнь только благодаря одной силе воли достаточно долго, чтобы немного восстановиться, а потом выйти из опасной зоны, и ещё немного, чтобы прийти себя. На это ему потребовалось четырнадцать дней.       Тем не менее, Дина охватывает облегчение, когда Сэм звонит, чтобы сказать им приехать в больницу. Но оно омрачается в тот момент, когда Сэм показывает ему, что нацарапал Джон на смятой бумаге.       Всего лишь одно слово: «Дин?»       Весь мир рушится вокруг него, и если бы Кас не держал его за руку, крепко сжимая, удерживая, Дин не уверен, что смог бы устоять на ногах. Как бы то ни было, он черпает силы в успокаивающем присутствии своего парня и расправляет плечи. Он может это сделать. Он будет сильным ради Джона и ради Сэма.       — Что сказали врачи? — спрашивает Дин.       Сэм рассказывает им много чего, что-то о зрении, потере памяти и других вещах, но Дин не слышит ничего из этого.       У него в голове крутится только один вопрос.       — Но он не умрёт?       Сэм выглядит немного растерянным.       — Нет. Нет, они думают, что опасность миновала, пока.       Дину требуется время, чтобы осознать это. Джон будет жить. Он не убил его. Хорошо. С этим Дин может работать. Он высвобождает руку из хватки Каса, мгновенно чувствуя потерю, и встаёт. Он не может позволить им нянчиться с ним. Самое сложное только началось.       — Хорошо. Тогда хорошо. Мы просто будет решать по проблеме за раз.       — Дин!       Голос Сэма останавливает его, но именно большие голубые глаза Каса заставляют остаться на месте. Он смотрит на Дина так, словно тот вот-вот сломается, но Дин не хрупкая фарфоровая кукла, за которой нужно присматривать. Он сын Джона, он сам обо всем позаботится.       — Дин, ты же понимаешь, что ему потребуется постоянный уход, да? Даже если он когда-нибудь выйдет из больницы, он не сможет жить один, — Сэм наклоняет голову, словно спрашивая: «Ты всё обдумал?»       И, чёрт возьми, да. Это единственное, о чём он мог думать последние две недели. Работал ли он, ел или отдыхал, всё, о чём он мог думать, — это этот момент. Единственное отвлечение, которое он получал, было тогда, когда он проводил время с Касом, но даже оно было не долгим. Было бы эгоистично требовать внимания Каса, когда тот так усердно работал над книгой, тем более он не был ни в чём виноват.       Всё это было виной Дина.       — Что ж, он не будет один, — говорит Дин, упрямо скрещивая руки на груди; никто не посмеет сказать, что он не достоин быть сыном Джона. — У него есть сыновья, да?       Наступает момент, когда и Сэм, и Кас смотрят на него с непроницаемыми выражениями на лицах. Дин пристально смотрит на них в ответ, словно провоцируя возражения.       — Дин, я не смогу оставаться здесь вечно. В какой-то момент мне придётся вернуться в Кали. Я должен закончить колледж, я должен…       У Сэма в Калифорнии своя жизнь. Да, да, Дин знает. В любом случае, никто и не просит Сэма оставаться здесь.       — Ладно, ну, у него всё ещё есть я, — говорит Дин. Он сам позаботится о Джоне. Это меньшее, что он может сделать. — Давай будем решать проблемы по мере их поступления, хорошо?       Он уходит, не дожидаясь ответа.              Месяцы тянутся медленно. Июль так медленно ползёт к августу, что Дин уверен, что даже улитка уже достигла бы финишной черты. Как и всегда в жизни, случаются взлёты и падения. Джону трудно координировать свои движения, поэтому о том, чтобы самостоятельно держать ложку, не может быть и речи, как и о чём-то вроде управления пультом от телевизора. Но поскольку из его горла пока не достали трубку, проблема заключается только в одном из двух.       Однако Джон всё равно ведёт себя так, как будто это конец света.       Доктора снова и снова повторяют ему, что то, что Джон вышел из комы, не означает, что он полностью восстановится. Они показывают ему бесконечный список лекарств, которые принимает Джон, и пытаются научить, что делать при судорогах, и как общаться с пациентом, чьё мышление, по сути, теперь на уровне ребёнка, и Дин старается, — боже, как он старается, — но всё равно ему кажется, что он терпит неудачу каждый раз, когда отец находит новый, очень изобретательный способ выразить своё недовольство.       Чаще всего это происходит после того, как Джон пытается сделать что-то, что раньше было для него рутиной, и обнаруживает, что не может, — например, самостоятельно встать с постели или воспользоваться туалетом без посторонней помощи. Иногда это происходит потому, что ему не нравится, как за ним ухаживает медсестра. Иногда это случается из-за упоминаний Каса.       Дин снова и снова пытается научиться тому, как контролировать настроение Джона, и не может сказать, что добился особых успехов.       Похоже, они достигли шаткого компромисса в отношении физиотерапии, скорее всего, потому, что Джон терпеть не может инвалидное кресло, поэтому Дин два раза в неделю возит его в бассейн. Физиотерапевт заставляет дрожащее и трясущееся тело Джона выполнять небольшие движения, которые должны помочь ему, но на самом деле, Дину кажется, что это просто какая-то форма пытки. По кряхтению и ворчанию Джона понятно, что он уверен в этом.       По поводу таких вещей, как очки, компромисса достигнуть так и не удалось. Джон продолжает швырять их об стену, пытаясь разбить.       — Мы вернёмся к этому вопросу позже, — обещают ему врачи, и у Дина нет другого выбора, кроме как поверить им. В любом случае, ни на что другое у него просто нет сил.       Он едва может держать глаза открытыми, пока едет домой, и готов поклясться, что ему просто повезло, что он доезжает, не попав в аварию. Он волочит ноги вверх по лестнице, чувствуя, что плечи тяжелеют, а голова раскалывается.       Кас уже дома. Он поворачивается, чтобы посмотреть на Дина, сидя за своим столом, его волосы взъерошены, как будто он запускал в них пальцы, — Дин готов поспорить, что так оно и было, он часто так делает, когда работа идёт туго, — и улыбается.       — Наконец-то ты пришёл. Я уже начал волноваться, — затем он замечает, как выглядит Дин, и между его бровями образуется небольшая морщинка. — Ты в порядке? Выглядишь уставшим.       — Просто голоден, — отвечает Дин, проводя рукой по волосам. — Дай мне немного перекусить и принять душ, и я буду как новенький.       Кас прищуривается, смотря на него, как будто не совсем уверен, что Дин говорит правду.       — Ты же знаешь, что нам не обязательно идти в кино с Габриэлем. Мы всегда можем всё отменить.       — Что? — вот чёрт. Дин совершенно забыл об этом. Но ничего, всё в порядке. Он может сделать это. — Нет, ну брось. Я обещал, что мы посмотрим «Судную ночь» сегодня, значит мы посмотрим «Судную ночь» сегодня. Тем более, Гейб должен мне попкорн, помнишь?       — Я просто говорю, что это не обязательно. Гейб не обидится, — повторяет Кас, но Дин отмахивается от него.       — Кас, всё в порядке. Я хочу пойти.       Он хочет. Он правда хочет.       Он хочет для разнообразия заняться чем-то весёлым, он хочет провести ночь без тревог и кошмаров.       Когда он ныряет в ванную, чтобы умыться, он выходит из роли преданного сына, снимая её, как куртку, и примеряет другую — милого бойфренда. Он расправляет плечи и заставляет свой мозг переключиться. Слегка ущипнуть себя за щёки, чтобы вернуть немного цвета лицу, — последний шаг.       «Касу нужно это также сильно, как и тебе», — напоминает себе Дин. Он был так напряжён из-за дедлайнов и всех комментариев, которые редактор продолжала присылать ему по почте, так что ему тоже нужен отдых.       И Дин даст ему это. Всё, что ему нужно сделать, это включить обаяние и заставить себя хорошо провести время. Легче лёгкого. И не важно, что он готов рухнуть на пол от усталости. Вообще не важно.              Дин готов прыгать от счастья. Наконец-то, черт возьми, наконец-то, приезжает Сэм.       Дин дождаться этого не может. Не только потому, что он не видел брата пару месяцев — две однодневные поездки летом не в счёт, потому что Сэм проводил с Джоном почти всё время, — но и потому, что этот приезд знаменует собой очень важную веху: Джона наконец-то выписывают из больницы.       Они уже нашли сиделку, которая будет жить с ним, ту, которую настоятельно рекомендовали врачи, и которая пообещала найти себе сменщицу на те дни недели, когда она не будет работать. К сожалению, у неё нет водительских прав, чтобы возить Джона в бассейн, но Дин готов пойти на компромисс и делать это самостоятельно два раза в неделю.       План на выходные: перевезти вещи Джона, устроить его на новом месте, сходить за продуктами, убедиться, что у миссис Моусли есть все необходимые документы, и что она знает график приёма лекарств, а затем попытаться убедить Джона, что эти перемены к лучшему.       И, конечно же, провести время с Сэмми.       Вторая часть плана сразу же летит коту под хвост.       Сэм появляется с шикарной блондинкой, повисшей у него на руке, которая представляется как Джессика. Но стоит отдать ей должное, по крайней мере, она забавная.       Кас, как и всегда любезный и идеальный парень, которого Дин не заслуживает, берёт её под своё крыло, чтобы у Дина было хотя бы немного времени наедине с Сэмом, пока они обустраивают новую квартиру.       Они разбирают пару коробок с необходимыми вещами, которые забрали из дома Джона. Одежда отправляется в шкаф, несколько книг — на полку рядом с кроватью, — они в основном служат декором, поскольку зрение Джона пока не улучшилось, — а пара фото в рамках — на подоконник.       — Итак, — говорит Дин, складывая штаны и убирая их в ящик. Он прочищает горло. — Джессика вроде милая.       Сэм поднимает взгляд от DVD-плеера, который пытается подключить к телевизору, и краснеет.       — Она замечательная. Она весёлая и добрая, а в свободное время она помогает в приюте для бездомных животных.       — Сэмми, не нужно убеждать меня, что ты её недостоин, у меня же есть глаза, — Дин шевелит бровями и разражается смехом, когда Сэм тянется за подушкой с кресла, чтобы бросить её в него.       — Заткнись, придурок.       Дин ловит подушку на лету и бросает её на кровать, а потом поворачивается, одаривая брата своей самой раздражающей ухмылкой.       — Так легко тебя дразнить.       Сэм закатывает глаза так сильно, что его голова тоже откидывается. С самого своего рождения парень был той ещё королевой драмы.       — Продолжай в том же духе, и я больше никогда не привезу её сюда.       — О, не, ну брось. Ты же знаешь, что я просто дразню тебя, — говорит Дин, разводя руками. Он делает паузу, в течение которой притворяется, что проверяет, не осталось ли одежды в сумке, которую ещё нужно разложить, а потом говорит: — Значит, всё серьёзно? Похоже, ты сильно на неё запал.       Сэм наклоняет голову, прикусывая нижнюю губу, но его улыбку невозможно скрыть.       — Не знаю, Дин. То есть, мы знакомы всего около шести месяцев, но я думаю, что она та самая.       — Та самая? Не думаешь, что ещё рановато делать такие выводы?       — Ты съехался с Касом намного быстрее, — замечает Сэм, и да, Дину особо нечего на это ответить. Он влюбился сильно и быстро, и он не может винить Сэма за то, что тот сделал то же самое. Тем не менее, он всё равно имеет право беспокоиться, на правах старшего брата, так сказать.       — Так это из-за неё ты не можешь уехать из Калифорнии? — он пытается казаться беззаботным, но его голос звучит хрипло. Его не должно беспокоить то, что Сэм сбежал после той сильной ссоры с Джоном, — он обещал Сэму, что не злится, когда связался с ним через пару месяцев после переезда в Кали, — и всё же иногда это всё ещё причиняет боль. В последнее время чаще, чем раньше.       Сэм молчит, и Дину кажется, что он может слышать, как крутятся шестерёнки у него в мозгу.       — Она — одна из причин. Но ты же знаешь, что я не могу бросить учёбу. Здесь… всё в порядке? Ну, с отцом и всем остальным.       Дин притворяется, что удивлён поворотом, который только что принял их разговор.       — Что? Да, всё в порядке. Просто великолепно. Да, нет, папе становится лучше, ты же сам видел его сегодня утром. Теперь ему даже почти не нужна инвалидная коляска, и он потихоньку снова учится есть. Всё просто потрясающе.       Про себя он думает, что всё определённо идёт отлично. Конечно, иногда Джон впадает в истерику по пустякам, например, когда просыпается, не помня, где находится, или даже того, что он вообще попал в аварию, но всё идёт отлично. да. Это то, что он должен говорить всем.       Неважно, насколько он устал. В первую очередь всё это его вина, и он несёт ответственность за последствия.       Сэм совершенно не выглядит убеждённым.       — Точно. Ну, по крайней мере, теперь, когда он переедет сюда, у тебя будет больше свободного времени.       Медленное, равномерное постукивание ходунков Джона возвещает о его присутствии ещё до того, как он достигает двери.       Миссис Моусли с ним, и она помогает ему пройти через дверь, не обращая внимание на то, как Джон упрямо пытается отмахнуться от неё.       — А это ваша комната, мистер Винчестер. Ваши мальчики проделали огромную работу, правда? Здесь уже чувствуешь себя как дома, не так ли?       — Это не мой дом, — бормочет Джон, явно прилагая огромные усилия, чтобы выдать эти короткие, невнятные слова. — Хочу домой.       — Пап, теперь это твой дом, — осторожно говорит Сэм. Он говорит так тихо, как будто Джон — какое-то испуганное животное, способное сорваться на него без предупреждения.       — Не мой дом, — ворчит Джон, и его хватка на ходунках становится такой сильной, что костяшки пальцев белеют. Дин видит, как дрожат его руки, и знает, что произойдёт, ещё до того, как Джон открывает рот. — Хочу домой. Дин, скажи им. Скажи, Дин. Не хочу здесь. Я в порядке. В порядке!       — Пап, пап, всё хорошо, — Дин бросается к нему, успокаивающе кладя руки ему на плечи. — Это временно, ты же знаешь. Не нужно расстраиваться.       — Я не могу… — Джон замолкает и опасно покачивается; миссис Моусли, к счастью, подхватывает его как раз вовремя, подводит к кровати и помогает сесть. — Я не… Голова болит. Не хочу больше говорить.       — Пап, — пытается Дин, но Джон не позволяет ему.       — Голова болит! Сказал, оставьте меня в покое. Убирайтесь.       — Дин, давай просто уйдём, — говорит Сэм, хватая Дина за локоть и мягко отводя его в сторону.       Миссис Моусли кивает.       — Я помогу ему обустроиться, — обещает она.       Желудок Дина сжимается так сильно, что он не уверен, как его не тошнит. Он позволяет Сэму увести себя. Прежде чем дверь закрывается, они слышат, как Джон говорит:       — Не люблю солнце. Глаза болят.       Дин с трудом сглатывает ком в горле. Он идёт с опущенной головой, в глубине его сознания снова звучат привычные голоса, только на этот раз они громче.       По твоей вине он стал таким.       Сэм преграждает ему путь своим нелепо огромным телом.       — Дин, что это было?       Дин удивлённо моргает, смотря на него.       — Что там было?       — Ты сказал ему, что это временно?       Он пожимает плечами.       — Только так я смог заставить его согласиться.       Сэм качает головой и проводит рукой по лицу.       — Дин, это не временно. Ты же знаешь, что это не временно, да? Ему нужно, чтобы кто-то был рядом постоянно. Он не сможет вернуться в Лоуренс один.       Да, конечно, Дин это знает. Но к чему клонит Сэм?       — Всё, что я хочу сказать, это то, что папе, вероятно, не станет лучше, чем сейчас. Ты же… понимаешь это?       — Сэмми, я каждый день разговариваю с врачами, — говорит Дин. — Я помогаю ему подтирать задницу. Думаешь, я не знаю, в каком он состоянии?       — Просто хотел убедиться, — говорит Сэм, пожимая плечами. — Ты же знаешь, я тоже волнуюсь. Иногда я думаю, что мне стоит почаще…       — Нет, брось, не говори так.       — …но я сплю лучше, зная, что у тебя есть Кас, — лицо Сэма немного расслабляется, морщинки разглаживаются. — Он заботится о тебе, и я рад, что у тебя есть хоть какая-то помощь.       Дин сохраняет непроницаемое выражение лица.       — Да. Да, я тоже. Так, эм, хочешь закончить с настройкой телевизора в гостиной?       Не самая элегантная смена темы, но это работает, и Сэм отвлекается.       Выходные обещают быть длиннее, чем ожидалось.              Октябрь приходит в нежно-жёлтых и ярко-оранжевых тонах и приносит с собой резкий рост преступности, из-за которого Дину приходится задерживаться в участке дольше, чем ему хотелось бы. Он не знает, есть ли связь между поведением людей и похолоданием, но, похоже, что темпераменты в это время года накаляются.       Он уже написал Касу, что опоздает, и получил в ответ смайлик с поцелуем, а также сообщение о том, что Касу всё равно нужно созвониться по скайпу с Билли Рипер, и теперь он увяз в заполнении отчётов по новому делу. Хотя кажется дело довольное простое. Осталось дождаться результатов анализа ДНК, чтобы наверняка доказать, что это был муж, и тогда дело будет закрыто.       Он крутит ручку между пальцами, печатая другой рукой, когда ручка выпадает. Он наклоняется, чтобы поднять её из-под стола, когда его телефон, прислонённый к монитору, начинает жужжать. Он дёргает головой и ударяется о столешницу.       Блядь, это больно.       Всё ещё матерясь, он проверяет телефон, и кровь стынет у него в жилах.       Это миссис Моусли. Но почему она звонит? Что-то случилось? Джон в порядке? Всё внутри него сжимается, и за те несколько секунд, которые требуются на то, чтобы ответить на звонок, в его голове прокручивается сотня наихудших сценариев.       — Дин! — звучит голос Джона, резкий, почти на грани истерики. Звук его дыхания эхом отдаётся на линии и заставляет Дина вздрогнуть от того, как громко и несчастно он звучит. — Дин. Где ты? Эта… эта женщина… она не выпускает меня из дома. Сказала, ты не придёшь. Ты придёшь? Дин!       Слова настолько неразборчивы, что Дину трудно понять, что говорит Джон.       — Дин, я… мне нужен… здесь. Дин!       — Папа, пап. Успокойся, — Дин уже собирает вещи, бросая попытки надеть куртку, и выбегает из кабинета, просунув в рукав только одно руку. — Слушай, я еду, хорошо? Где миссис Моусли? Ты один?       — Она мне не нравится, — шипит отец.       Затем раздаётся глухой стук, как будто открывается и закрывается дверь.       Голос миссис Моусли звучит издалека, но не раздражённо.       — Вот ты где, Джон. Готов ужинать? — наступает молчание, и дыхание Джона становится более прерывистым. Когда она снова заговаривает, она уже ближе, и в её голосе совсем нет радости. — Это мой телефон? Где ты его взял? Кому ты звонишь?       Завязывается борьба, во время которой всё, что может сделать Дин, это подбежать к своей машине и сказать:       — Алло? Алло? Пап, ты там? Кто-нибудь меня слышит?       Тогда ему отвечает миссис Моусли.       — Да, алло? О, Дин. Это ты? Мне так жаль, твой отец, должно быть, стащил телефон из моей сумочки.       — Я уже еду, — говорит ей Дин, прежде чем закончить разговор.       Спустя десять минут и два красных светофора, — которые Дин проигнорировал, — он врывается в квартиру отца. Джон сидит, надувшись, на диване у телевизора, а миссис Моусли сидит в кресле в другом конце комнаты с кроссвордом на коленях. На её лице появляется беспокойство.       — О, Дин, мне так жаль, — она встаёт и откладывает кроссворд на стол, прежде чем пересечь комнату, чтобы подойти к нему. — Я не думала, что он сделает что-нибудь подобное. Он расстроился, когда я сказала, что ты не сможешь заехать сегодня, но я не… Я не думала, что он тебе позвонит.       — Он… — Дин замолкает. Он всё ещё пытается отдышаться и оглядывает комнату, как будто может найти в ней ответы на все вопросы. К сожалению, они заперты в хрупком разуме Джона, а у Дина нет ключа.       Когда он выдыхает, он чувствует, как из него выходит весь воздух. Он сдувается. Между ним и отцом всего два шага, но кажется, что это расстояние гораздо больше.       — Пап, что случилось, ты в порядке?       Джон поворачивается к нему, рассеянно смотря куда-то за голову Дина. Он что-то ворчит.       — Ты украл телефон миссис Моусли?       — Не люблю её, — упрямо говорит Джон и задирает нос. — Она не нужна. Ты можешь помогать мне. Прогони её.       — Пап, это ненадолго, обещаю, — отвечает Дин сквозь стиснутые зубы. Когда адреналин покидает его вены, он чувствует, как быстро приближается неизбежная катастрофа. — Миссис Моусли милая, и она готовит вкусный шоколадный торт. Помнишь? Вчера, когда я приезжал, ты сказал, что тебе нравится её шоколадный торт.       Миссис Моусли подходит ближе и встаёт позади Дина, ободряюще улыбаясь.       — У меня есть ещё, если хочешь, Джон.       Кажется, это его немного заинтересовывает.       — Шоколадный торт?       — Угу, — кивает она, поворачиваясь, чтобы подмигнуть Дину. — Захвачу кусочек и для тебя, Дин. Без сахара, как доктор прописал.       — О, вы просто ангел, — отвечает Дин, тяжело опускаясь на диван. Он наблюдает, как Джон с трудом поднимается на ноги, но уже знает, что лучше не предлагать ему помощь. Он следует за миссис Моусли на кухню на нетвёрдых ногах, несмотря на то, что мёртвой хваткой цепляется за ходунки.       Похоже, кризис предотвращён.       На сегодня.              После этого тревожные звонки от Джона становятся рутиной. Похоже, что как бы ни старались миссис Моусли и вторая сиделка — нет, подождите, Эми третья; Роуз даже месяца не продержалась, — они не могут долго прятать свои телефоны. Дин не понимает, как человек, тремор которого силён настолько, что он едва может поднести ложку ко рту, не уронив её, умудряется красть телефоны прямо из карманов, — и вычислять пароли, когда он едва видит, — но это продолжает происходить.       Иногда он в участке, иногда на месте преступления, а иногда дома. Это хуже всего. Ему приходится придумывать всё более заковыристые предлоги, чтобы улизнуть и поговорить с отцом так, чтобы Кас не узнал. Дину повезло, что он так поглощён книгой и новым делом, которое ему подкинули в газете. В последнее время Кас был очень занят, и Дину не хотелось обременять его жалобами на отца. Всё в порядке. Он справляется.       В основном.       Иногда случаются действительно плохие дни, но, к счастью, сегодня не один из них. Джон даже особо не жаловался, когда они говорили по телефону, а Памела сказала Дину, что у него давно не было приступов, так что, должно быть, новая схема приёма лекарств пошла его организму на пользу.       Дин рад любым хорошим новостям.       Он бросает телефон на тумбочку, прежде чем рухнуть на матрас.       Он делает вдох. Выдох. Вдох.       Когда Кас находит его, он не уверен, сколько времени прошло.       Нежные руки скользят по его спине, аккуратно массируя. А потом он чувствует поцелуй на шее.       — Эй, прости, я потерял счёт времени, изучая файлы, — ещё один поцелуй, чуть-чуть ниже. Кас хватает пальцем ворот его рубашки и тянет вниз, проводя языком по коже.       Что-то шевелится внизу живота Дина, но всё его тело болит, и он не уверен, что сможет возбудиться прямо сейчас, даже если постарается.       — Эй, детка? Ты не против, если мы не… Я ужасно устал.       Кас замирает, нависая над ним. Несколько секунд Дин просто чувствует его горячее дыхание на коже, а потом он отстраняется и падает на матрас рядом.       — Ты в порядке?       — Да, просто трудный день на работе, — Дину повезло, что половина его лица утопает в подушке.       Кастиэль хмуро смотрит на него, но в каждой черточке его лица сквозит сочувствие.       — Эй, всё в порядке. Давай переоденемся и просто пообнимаемся перед сном, я буду большой ложечкой.       — Боже, пожалуйста, да, — во что превратилась его жизнь, раз объятия звучат намного лучше, чем секс? У Дина нет сил обдумывать это, и, может быть, оно и к лучшему.       Он переодевается на автопилоте, прежде чем присоединиться к Кастиэлю под одеялом. Он позволяет Касу обнять себя и прижимается в ответ, пытаясь украсть немного его тепла. Всё его тело кажется таким тяжёлым. Он едва может держать глаза открытыми. Как ему могло так сильно повезти, раз он заполучил Каса, который заботится о нём? Он не уверен, что бы делал без него.       И тем не менее ты продолжаешь его отталкивать.       Эта мысль приходит из ниоткуда. Он почти заснул, но этого достаточно, чтобы он снова широко раскрыл глаза.       Кас так заботится о нём, но что сделал Дин, чтобы показать ему свою признательность? Провёл пару вечеров с его друзьями, на которых вяло шутил, втайне мечтая поскорее оказаться дома и поспать? Бросал его снова и снова, чтобы проводить больше времени с Джоном?       Дин устал. И всё же, когда Кас медленно засыпает, и его хватка вокруг талии Дина ослабевает, Дин продолжает смотреть в темноту, и сердце грохочет в его груди. Холод пробирает его насквозь, и всё, что он может делать, это лежать и думать обо всех способах, которыми он подводит своего замечательного парня.              Дин на собственном горьком опыте понимает, что не может найти выход из любой проблемы. Возможно, это и сработало на День Благодарения, но когда в канун Рождества он в сотый раз опаздывает домой, Кас приходит в ярость. И имеет на то полное право. В конце концов Дину удаётся успокоить его, — в основном потому, что он понимает, что облажался, сильно облажался, — и они мирятся, но даже после того, как они присоединяются к остальным за обеденным столом, Дин не может расслабиться. Даже Джессика, кажется, замечает это, и старается вести себя ещё бодрее, чтобы компенсировать неловкость, повисшую над столом.       Великолепно. Дин испортил канун Рождества.       — Итак, — Сэм прочищает горло и подходит ближе, вставая рядом с Дином, моющим посуду. На кухне только они; Кас и Джесс перешли в гостиную, чтобы допить вино. — Ты опоздал.       — Тоже будешь читать мне нотации? — Дин не хотел срываться, но он не может это контролировать. Конечно, он тут же сожалеет об этом и открывает рот, чтобы извиниться, но Сэм перебивает его.       — Эй, нет, я здесь не для этого, — говорит он. — Вы с Касом поссорились?       Дин кивает.       — Разве это не было очевидно?       — Да уж, — Сэм проводит рукой по волосам. — Ты опоздал из-за папы?       — Я… — он не знает, как сказать это, но если кто-то и поймёт, так это Сэм. — У него был припадок, Сэмми. Я не мог не проверить, как он.       — Он в порядке? — сразу же спрашивает Сэм.       — Да, в порядке, — отвечает Дин. Он трёт лоб тыльной стороной ладони, забывая, что она мокрая, и в итоге по его лицу стекает мыльная вода. Он даже не тянется за полотенцем, чтобы вытереть её. — Он просто расстроился, но не пострадал. К счастью, он уже был в постели, когда это случилось.       — Ты рассказал об этом Касу?       Дин медлит с ответом.       — Нет… Я сказал ему, что пришлось заехать в аптеку.       Лицо Сэма мрачнеет, и Дин знал, что так и будет.       — Почему? Уверен, он бы понял, если бы ты рассказал ему правду.       — Потому что, — говорит Дин, — у него и так достаточно причин для беспокойства. Ему не нужно беспокоиться ещё и о папе.       «Или обо мне», — этого он не говорит.       Губы Сэма сжимаются в тонкую линию.       — Почему ты хотя бы мне не рассказал? Чёрт, Дин, почему ты не позвонил мне, когда это случилось? Я бы поехал с тобой.       — Я не хотел этого, — упрямо говорит Дин. — Ты здесь, чтобы расслабиться и отдохнуть, а не возиться с папой.       — Но я хочу возиться с папой, — настаивает Сэм. — Дин, ты в этом не один. То, что большую часть времени меня нет рядом, не означает, что я вообще не хочу быть здесь. Я хочу помогать папе, помогать тебе. Знаешь, ты тоже заслуживаешь отдыха.       — Сэм, я в порядке, — говорит Дин. — Мне не нужен отдых. Папа в порядке. Сегодня случился просто один из тех дней, когда всё пошло наперекосяк.       Это не совсем ложь, Джон не устраивал серьёзных истерик со Дня Благодарения, когда Бобби гостил у него, и даже тогда потребовался всего тридцатиминутный разговор по телефону, чтобы успокоить его, пообещать, что нет, Дин не ненавидел его, и нет, он не проводит праздники в другом месте, потому что устал от него, а затем убедить его перестать ныть, — слова Бобби, не Дина, — и съесть что-нибудь.       Но с тех пор дела пошли лучше. Миссис Моусли и Памела очень бдительны, так что Джону удавалось украсть их телефоны и позвонить Дину всего пять раз, и он в основном без проблем принимал свои лекарства. Так что, на самом деле, сегодняшний день — простая случайность, и Дин так чертовски сильно устал, что больше не хочет об этом говорить.       — Я просто хочу сказать, что, возможно, ты берёшь на себя больше, чем должен, — осторожно говорит Сэм. — Ты не должен всё делать сам.       Дин заканчивает вытирать последнюю тарелку и ставит её на место. Он отказывается встречаться взглядом с Сэмом. Раздражение зудит под его кожей.       — Сэм, Богом клянусь… У меня был очень трудный день. Когда я говорю, что я в порядке, возможно, тебе, блядь, стоит просто понять намёк и сменить тему.       Сэм выглядит так, как будто собирается сказать что-то ещё, но потом закрывает рот и кивает.       — Точно. Да, ты прав. Сейчас же Рождество, нам не стоит ссориться.       И вот так тема оказывается закрыта. Если Дин проведёт остаток вечера, тревожась об отце, что ж, больше никому не нужно знать об этом. Так будет лучше.              Стена лжи, которую всё продолжал возводить Дин, чтобы поддерживать иллюзию, что он контролирует ситуацию, рушится в марте. Как и всегда, всё начинается со звонка.       Дин, только пришедший на работу, чувствует, что телефон вибрирует в кармане. Всё внутри него сжимается, когда он видит имя Памелы на экране. Единственной, кому до сих пор удавалось выдерживать Джона, кроме миссис Моусли. Все остальные рано или поздно увольняются.       И он совсем не готов к тому, что она говорит, когда он берёт трубку.       — Дин? Дин, слава Богу.       — Пэм, что случилось? Папа в порядке?       — Я не знаю. Он запер меня в чёртовой ванной и не отвечает, сколько бы я ни кричала, и я не знаю, где он.       Дин чуть не роняет телефон.       — Что?       — Он сказал, что из крана в ванной течёт вода, поэтому я пошла проверить, и он запер меня, — она говорит очень быстро, и на заднем плане Дин слышит какой-то дребезжащий звук, как будто она надеется открыть дверь, дёргая дверную ручку. — Я даже не знаю, где он взял ключи, и как умудрился так быстро запереть дверь до того, как я успела до неё добежать. Он же даже ложку едва держит.       — Я еду, — говорит Дин и отключается, не дожидаясь ответа Памелы. Он разворачивается на 180 градусов и выходит из участка всего через пять минут после прихода. Однако никто не осмеливается его остановить. Он не уверен, как выглядит его лицо, но этого достаточно, чтобы никто даже не рискнул спросить, что случилось.       Как Дин и опасался, когда он вбегает в квартиру, единственный человек, которого он находит, — Памела, всё ещё запертая в ванной.       — Мне ужасно жаль, Дин, — говорит она, в панике мечась по комнатам, как и Дин, когда только приехал. Как и он, она вскоре понимает, что Джона нигде нет. Он ушёл. — Мне очень, очень жаль.       У Дина нет времени слушать её извинения.       — Нужно найти его, — говорит он, хватая её за руку и вытаскивая из квартиры. — Ты обойдёшь квартал пешком, я объеду. Он не мог далеко уйти, он же едва ходит.       Она кивает, её лицо бледное, но решительное.       — Я позвоню, если найду его.       Дин не потеряет его. Нет, не потеряет. Он продолжает повторять это, ездя кругами по району. Они найдут его. Чёрт возьми, он больной человек, которому нужны ходунки, чтобы добраться из кухни в гостиную, куда он мог пойти?       Он слышит её раньше, чем видит.       Ревущая сирена.       Машина скорой помощи проезжает прямо мимо него, и Дин нутром чует, что она едет к Джону. Он просто знает. Он так резко выкручивать руль, что едва не въезжает в почтовый ящик.       Нет, нет, нет, нет. Боже, пожалуйста, нет.       Скорая едет по той же дороге, по которой он уже проезжал, но на этот раз там царит суматоха. Посреди улицы остановилась машина, и возле неё собирается толпа. Дина одолевает дурное предчувствие, когда он тормозит Импалу.       Нет. Боже, нет.       К машине бегут парамедики. Какая-то женщина машет им рукой, и толпа расступается, чтобы пропустить их. А вот и Джон, лежит на дороге.       Нет.       Дин выскакивает из машины. Он проталкивается сквозь толпу, голова гудит. У него звенит в ушах, но он, должно быть, что-то говорит, потому что парамедики оборачиваются, чтобы посмотреть на него. Один из них хватает его, не давая коснуться Джона, останавливая. Его губы шевелятся, но не издают ни звука.       Или Дин просто не слышит.       Он не знает, какого чёрта хочет этот парень. Всё, что его заботит, — отец, всё ещё лежащий на земле с закрытыми глазами.       Потом другой парамедик приседает рядом с ним и наклоняется, заслоняя его от Дина.       Потом Джон шевелится. Совсем чуть-чуть, но шевелится. Когда парамедик подходит, чтобы проверить его ноги, Дин видит, как Джон моргает.       Он жив.       Слава Богу, он жив.       — …слышите меня?       Дин резко поворачивает голову. Парамедик преграждает ему путь, прижимая руку к его груди, но на самом деле какая разница, да? Джон жив.       — Это мой отец, — каким-то образом удаётся сказать Дину, и мужчина кивает.       — Смотрите, кажется, ваш отец в целом в порядке. Та дама рассказала, что он переходил дорогу, когда, видимо, потерял равновесие и упал перед её машиной. Честно говоря, ему повезло, что ей удалось вовремя затормозить. Мы должны отвезти его в больницу, просто чтобы убедиться, что у него нет внутреннего кровотечения или сотрясения мозга. Можете поехать с нами, если хотите.       — У меня есть машина, — отвечает Дин. — Поеду за вами.       К собственному удивлению, он не забывает позвонить Памеле. Она выдыхает от облегчения, когда Дин говорит, что нашёл его, и обещает встретиться с ним в больнице. Её такси подъезжает как раз в тот момент, когда Дин паркует Импалу, и они вместе поднимаются в отделение неотложной помощи.       Им приходится прождать почти час, прежде чем к ним выходит врач, но новости хорошие. Если не считать пары синяков, с Джоном всё в порядке.       — Физически, я бы сказал, он находится в хорошей форме, насколько это возможно. Он жаловался только на головокружение, предшествующее падению, — говорит врач. — Ментально… — он хмурится. — Сегодня произошло что-то, что его расстроило?       Дин поворачивается, чтобы посмотреть на Памелу, но она качает головой.       — Нет. Нет, он был в порядке. Он без жалоб съел завтрак, а потом мы включили его любимое телешоу. Не было ничего… — она замолкает, а потом бледнеет и, вздрогнув, поворачивается к Дину. — Он всё продолжал спрашивать о тебе, и я сказала, что ты не сможешь приехать сегодня. Он настаивал на том, чтобы встретиться с тобой, но я знала, что тебе нужно готовиться к поездке. Я сказала ему об этом, и я… Тогда он не показался мне расстроенным, но что если…       — Чёрт, — говорит Дин.       Врач переводит взгляд между ними и, — вероятно, понимая, что ему не нужно слышать этот разговор, — прочищает горло.       — Мы дали ему успокоительное и оставим на ночь для наблюдения, но вы можете увидеть его минут через десять. Просто подойдите вон к той медсестре.       — Мне так жаль. Это всё моя вина, — Памела садится, согнувшись пополам, как будто её вот-вот стошнит, и закрыв лицо руками.       Дин знает, что должен сказать что-то, чтобы успокоить её, но внутри него пустота.       — Ты не виновата, — говорит он, и слова звучат глупо даже для его ушей. Но это правда. Она не виновата.       Это он виноват.       Он сделал это.       Мысли мечутся у него в голове, поглощая всё, что могло бы попытаться убедить его в обратном. Всё в его груди сжимается, когда его пускают в палату к Джону, что он удивляется, что всё ещё может дышать.       Джон лежит на кровати, руки расслабленно опущены по бокам, аппарат отсчитывает его сердцебиение. Дин едва может смотреть на него.       — Привет, пап.       Джон шевелится, в его затуманенных глазах мелькает что-то вроде узнавания.       — Дин, — хрипит он. — Я нашёл тебя. Я знал, что могу найти тебя. Ты сказал ей? Скажи ей.       — Пап, зачем ты сбежал? — спрашивает Дин, его руки сжимаются в кулаки в карманах. — Папа, посмотри на меня. Куда ты шёл?       — Она врёт, — хрипит Джон. Писк усиливается, когда его лицо искажается от злости. — Она врёт. Она сказала, я не могу тебя увидеть. Она сказала, ты уезжаешь, но я же знаю. Я знаю тебя.       — Пап, я никуда не денусь, — его голос срывается. — Я не оставлю тебя.       Однако Джон уже завёлся. Он даже не слушает, что говорит Дин, он просто повторяет свой монолог, проклиная Памелу, прося Дина не уходить. Писк ускоряется, и Дин отстранённо радуется тому, что ему дали успокоительное. Потому что, очевидно, одного его присутствия достаточно, чтобы давление отца взлетело до небес, и у него случился инсульт.       Вероятно, встревоженная всеми этими орущими аппаратами, медсестра вбегает в палату. Ей хватает одного взгляда на Джона, впавшего в истерику, и Дина, замершего на месте, чтобы начать действовать.       — Часы посещений закончились, — говорит она, решительно выталкивая его из палаты. — Можете вернуться завтра.       У Дина нет ни умственных, ни физических сил, чтобы спорить. В любом случае, ещё многое нужно сделать. Он заполняет бумаги, а потом появляются два офицера и спрашивают о старике, которого чуть не сбила женщина. Хорошо, что у Дина с собой значок, который он показывает, и они легко принимают короткое объяснение о том, что Джон больной человек, который не знал, что делал.       Потом есть Памела.       Она настаивает, что на всякий случай останется в больнице, но Дин отвозит её сначала в квартиру, чтобы она забрала сумку, а потом к ней домой.       К тому времени, когда он возвращается домой, уже темнеет. Всё его тело покалывает от усталости, а желудок сжат в такой тугой узел, что ему хочется просто проблеваться на улице.       Он этого не делает.       Кас ждёт его наверху, и они смогут пообниматься на диване, и Дин сможет выплеснуть всё это дерьмо на своего парня и, наконец, сбросить груз с плеч.       И, боже, как ему нужно пиво.       — Ты опоздал, — Кас встречает его в дверях с озорным блеском в глазах; Дин всё ещё слишком ошеломлён произошедшим, чтобы составить нормальное предложение, не говоря уже о том, чтобы ответить на поцелуй, когда Кас чмокает его в губы.       «У меня был ужасный день», — хочет сказать он, но слова так и не слетают с его губ.       Кас опережает его.       — Я уже всё собрал и подтвердил, что мы приедем сегодня вечером. Хочешь немного передохнуть, или поедем сейчас?       Что подтвердил?       Вот чёрт, Дин совершенно забыл об этом. На секунду у него возникает искушение всё отменить, но потом он замечает яркую улыбку Каса и то, как в уголках его глаз появляются морщинки, и он не может этого сделать.       — Нет, я в порядке. Давай закинем сумки в машину и поедем.       Сбор вещей занимает всего пару секунд, — оказывается, Кас уже всё собрал, пока ждал Дина, — и вот они в машине, и уже слишком поздно идти на попятную.       А он и не должен. Нет, Дин должен поехать. Должен. Они собирались отпраздновать выход книги Каса, и чёрт возьми, Кас это заслужил.       Вот только завтра ему нужно вернуться в больницу, ведь так?       Нет. Нет. Памела может позаботиться о Джоне, она много раз говорила об этом сегодня. Поэтому он и платит ей и миссис Моусли. Бобби, скорее всего, тоже бы приехал в Канзас-Сити, если бы Дин позвонил ему прямо сейчас.       Он не звонит.       Джон не примет помощь Бобби, да и Памелы тоже. Так какой же ещё выбор есть у Дина?       В висках пульсирует тупая головная боль, и внезапно его всё бесит. Импала издаёт слишком много шума, в ней слишком жарко, и его одежда колется.       Он не может сделать это.       Они проезжают мимо парка.       — Эй, ты не против, если мы ненадолго остановимся здесь? — его голос дрожит, но Кас, кажется, не замечает.       — Конечно. Вечер приятный.       Они паркуются у входа, и Кас бредёт по парку, направляясь в сторону кафе. Даже смотря на него со спины, Дин может сказать, что он в отличном настроении. Он так долго ждал этой поездки. Как Дин скажет ему, что, возможно, им придётся всё отменить?       Не «возможно». Точно придётся.       Осознание разрывает Дина изнутри, но он нужен отцу.       «Касу ты тоже нужен», — замечает его внутренний голос, и Дину хочется расплакаться от бессилия. Он чувствует, что на пределе, что не может больше удерживать отца и Каса подальше друг от друга. Он думал, что сможет, правда думал, но каждый чёртов день за последние несколько месяцев был болезненным напоминанием о том, какой он неудачник.       Он испортил День Благодарения для Каса, и он умудрился поссориться почти со всеми важными в его жизни людьми на Рождество. Они с Касом ссорятся всё чаще и чаще, потому что он забывает что-то сделать, или потому что у них есть планы, а Дин постоянно опаздывает. И Джон…       Ну, Джону Дин вообще всю жизнь разрушил, ведь так?       Он дрожит, но не от холода. Он садится за один из столиков под волшебно-красивым навесом, и это прекрасная ночь, место уютное, и Кас выглядит великолепно, как и всегда, когда опускается на стул напротив него.       Кажется, что Дин кровоточит внутри. Он протягивает руку через стол ладонью вверх, и Кастиэль легко опускает на неё свою. Его улыбка такая милая, и Дин его не заслуживает.       — Ты в порядке?       Нет, он определённо не в порядке.       — Послушай, Кас, нам нужно поговорить.       Но, по крайней мере, он знает, что должен сделать.       Он опускает глаза на стол, волнуясь, что если посмотрит на Каса, то не сможет сказать то, что должен.       — Просто… есть кое-что… — он ужасный, ужасный человек. Но это единственный выход. — Я не уверен, чего хочу от своей жизни прямо сейчас, и мне нужно немного… немного времени.       — Времени, — рука Каса дёргается, но он не убирает её. Радостное предвкушение, которое переполняло его всего несколько секунд назад, медленно рассеивается.       — Да.       Он не может выдавить слова сквозь стиснутые зубы, давится ими.       — У тебя впереди целые выходные, — говорит Кастиэль, слабо улыбаясь ему; Дин поверить не может, что он такая развалина, что Касу приходится утешать его даже сейчас. — Тебе просто нужно отдохнуть, и когда мы вернёмся домой, ты будешь чувствовать себя лучше. Мы оба.       Дин закрывает глаза и собирается с духом. Так будет правильно.       — В том-то и дело. Эти выходные… Мне жаль.       Лицо Кастиэля мрачнеет, хотя он явно пытается не показывать этого.       — Можем всё отменить, если хочешь. Мы можем вернуться домой и провести два дня в постели с пиццей, если так тебе будет лучше.       — Я не могу, — говорит Дин и отстраняется. Затягивать нельзя, это только усугубит ситуацию. — Мне жаль. Но я просто… ничего не получится. Прости, Кас.       Наступает момент, когда ни один из них ничего не говорит. Что-то неуловимое мелькает на лице Кастиэля, и Дин знает, что причиняет ему боль.       Однако лучше причинить ему боль сейчас, чем продолжать подводить раз за разом. Это правильное решение.       Собрав все остатки самообладания, которые у него есть, Дин поворачивается, чтобы посмотреть на Каса. Он не плачет.       — Скажи что-нибудь.       Кас смотрит на что-то за головой Дина.       — Например, что?       Дин не плачет. Он не будет плакать.       — Что ты думаешь об этом? Что угодно.       Когда Кас заговаривает, его голос звучит так, будто он всё ещё не может понять, что говорит ему Дин.       — Если речь идёт о поездке, то мы можем всё отменить, — его голос срывается на последнем слове, и сердце Дина разрывается от боли.       Дин отчаянно хочет прикоснуться к нему, но не может. Это только отсрочит неизбежное. Дин — развалина, чёрная дыра, которая разрушает всё, что к нему приближается, и он не позволит Касу стать следующей жертвой.       — Речь не о выходных, Кас, понимаешь? Это не… ты не сделал ничего плохого, ладно?       Оглядываясь назад, он бы сказал, что, возможно, можно было сформулировать это получше.       — Ты бросаешь меня? — спрашивает Кас, отдёргивая руку. Его губы сжимаются, а взгляд становится жёстче, и Дин сглатывает, чувствуя, что в его горле пересохло.       Ладно, значит, Кас злится. Гнев — это хорошо. С гневом Дин может справиться.       — Я обещаю тебе, это к лучшему, — говорит он.       Он говорит себе, что гнев — это правильная реакция. Это то, что должен чувствовать Кас. Когда он пытался помочь Дину, говорил, что они могут отменить поездку, это было неправильно. Дин не может быть тем, кто нужен Касу, потому что он должен быть рядом с Джоном.       Наконец-то он понял это.       Кас тяжело вздыхает, качает головой. Его плечи начинают дрожать, как будто он сдерживается, чтобы не броситься на Дина, а затем он встаёт. Он отворачивается, отходит на несколько шагов, и когда кажется, что он вот-вот споткнётся и упадёт, Дин немедленно бросается к нему, чтобы поддержать.       — Кас, ты в порядке?       Кас сгибается, положив руки на колени, как будто его вот-вот стошнит, и теперь Дин начинает волноваться.       — Поговори со мной. Прошу, поговори со мной.       — Скажи, что ты шутишь, — говорит Кас. Он поворачивается, чтобы посмотреть на Дина своими большими голубыми глазами, от взгляда которых подкашиваются колени, и Кас умоляет: — Скажи, что всё это плохая шутка, и мы больше никогда не будем об этом говорить.       Дин смотрит на него в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Он ничего не может сделать, кроме как держать руку на спине Каса и смотреть на него, упрямо сжав рот, чтобы случайное слово не сорвалось с его губ и не сделало ситуацию хуже, чем она уже есть.       Что-то ломается внутри Каса. Дин видит это по тому, как его лицо искажается, губы сжимаются, а по щеке скатывается слеза. И ещё одна. И ещё.       Он сделал это. Причинил ему боль. Снова.       — Почему? — спрашивает Кас сквозь слёзы. — Зачем ты это делаешь? Почему сейчас?       Дину хочется стереть боль с его лица. Он жаждет обнять его, сказать, что всё это огромная ошибка, и что они могут сбежать ото всех проблем, забыть о них навсегда. Но он не может.       — Мне жаль. Мне очень жаль.       Это всё, что он может сказать. Это то, что он продолжает повторять, пока Кас продолжает требовать объяснений, слов, чего-то ещё. Он повторяет их до тех пор, пока эти слова не теряют смысл, пока его собственные глаза не начинает щипать от слёз, и пока сама ночь не отзывается эхом:       Мне жаль.       — Отпусти меня, — Кас резко отстраняется. Его губы дрожат, но все следы нежности, с которой он смотрел на Дина, исчезли.       Дин не уверен, хочет ли Кас сбежать от него или ударить, но он готовится и к тому, и к другому.       В конце концов Кас ничего не делает. Он стоит там, пытаясь отдышаться, и каждый его всхлип, подобен удару ножом для Дина.       Он сделал это.       Кас отступает назад, вытирая нос тыльной стороной ладони, и что-то внутри него, похоже, рушится. Его плечи опускаются, грудь сдувается, и он выглядит таким хрупким, что Дин не может просто стоять и смотреть на него.       Он шагает к нему и инстинктивно раскрывает руки, чтобы обнять Каса, на мгновение забыв о том, что натворил.       — Не плачь, пожалуйста, не плачь, детка.       — Не называя меня так, — шипит Кас грубым голосом. — Не трогай меня, просто не надо.       — Мне жаль, — Дин не знает, что ещё сказать. Это всё, что он может предложить. Как и его самого, слов не достаточно. — Скажи мне, что сделать. Пожалуйста, Кас, скажи мне, что тебе нужно.       Всё, что угодно, лишь бы Кас перестал плакать, всё, что угодно, лишь бы ему не было больно.       Дин не хотел этого, никогда не хотел.       Кас — уверенный в себе человек, который привык всё контролировать. Это у Дина должно было быть разбито сердце, а не наоборот.       — Отвези меня домой, — говорит Кас, так тихо, что Дин едва его слышит.       Однако, когда до него доходит, о чём попросил Кас, он начинает действовать.       — Конечно. Всё, что хочешь. Просто пообещай, что будешь в порядке, — он может это сделать. Если Кас продолжит говорить ему, что делать, Дин сможет провести их обоих через это.       Он протягивает руку, предлагая её для поддержки.       Кас отталкивает её.       — Не надо. Просто не надо. Всё, чего я хочу, — это вернуться домой.       — Хорошо, — говорит Дин, сглатывая свою боль. Не имеет значения, что он чувствует. Он должен быть сильным ради Каса. — Хорошо. Давай вернёмся в машину, и я отвезу тебя.       Путь обратно проходит в мгновение ока. Дин не осознаёт, что они приехали, пока не останавливается перед их… домом Каса. Впервые с тех пор, как они встретились, он не знает, что сказать. Он прекрасно понимает, что, возможно, это последний раз, когда он видит Каса, разговаривает с ним без вынужденного нейтралитета бывших, которые стали чем-то меньшим, чем простые знакомые.       Но он оцепенел.       — Ты… Хочешь, чтобы я помог поднять наверх сумки?       Кас качает головой.       — Нет, я сам.       И на этом всё кончено. Кас выходит из машины, берёт несколько сумок из багажника, затем подходит ко входной двери и заходит внутрь. Дину здесь больше нечего делать.       Он задерживается на пару минут, наблюдая за окном на третьем этаже. Оно остаётся темным и тихим. Никаких признаков Каса.       Дин уезжает.       Проехав примерно квартал, он понимает, что у него нет плана. Все его вещи всё ещё у Каса. Ему даже вернуться некуда. Хотя это не правда. Ему есть куда ехать.       Он паркуется у дома, где находится квартира Джона, уставившись на свой телефон и размышляя о том, стоит ли сообщить Памеле, что отныне он будет жить здесь. В конце концов, сейчас это не важно. На сегодняшний вечер эта квартира принадлежит только ему. Дин сворачивается калачиком на диване, один, замёрзший, всё ещё в одежде, и позволяет горю поглотить себя.