Мастерица страшных чудес

Этот упрямец сегодня умрёт. Ей было любопытно посмотреть в глаза тому, кому осталось так мало. Стоял полдень. Нина лежала на софе в своей роскошной полупустой комнате. Она не любила солнца. Чужие шаги отражались эхом о высокие каменные своды. Тяжелые, гулкие шаги человека, неспособного принять страшных чудес Утопии. – Строительство нужно остановить. Вот так, с порога. Ему всегда недоставало изящества. – Ты не можешь этого не понимать. Близнецы так страстно рвутся к твоим чудесам, что, когда достигнут цели, у них больше ничего не останется, – он был прям. Встревожен. Он был прозорливее, чем можно было ожидать. – Так поговори с ними. Убеди, что прав ты, а не я, – прекрасные глаза Хозяйки сверкнули весело и зло, – Попробуй вырвать из их рук нерожденное дитя. А лучше – уезжай прочь, пока поезда ещё ходят. Иначе от тебя не останется даже памяти. Ни имени, ни облика, ничего, – каждое её слово было словно пощечина, и каждое – было правдой, той правдой, что дозволено говорить лишь Хозяйкам. Зодчий не двинулся с места. Отчаяние исказило его черты, он уронил тяжело, словно двигал неподъемные камни: – У тебя нет души, Хозяйка. Нина искренне рассмеялась. *** На Петре не было лица. Бледный и подрагивающий, шатаясь как пьяный, он спускался с лестницы в небо, у подножья которой однажды захочет сгореть, и побрёл прочь. Он не мог смотреть на то, как в одночасье живое обратилось мёртвым. Не мог взглянуть в остекленевшие глаза, и всё равно этот взгляд навсегда отпечатается в его памяти, останется последним, самым ярким воспоминанием – и последней памятью о Фархаде. Высеченный на надгробии, этот взор будет пронзать Землю, не давая Петру покоя. Слова забудутся. Забудется голос. И лишь изредка, в полубреду, в твириновой горечи будет ему слышаться: "Стоило ли того?.." Улицы были безлюдны. Город отводил глаза, смыкал веки ставень. На то была воля Алой Хозяйки. Ноги сами привели Петра к дверям Горнов. Сделав несколько неверных шагов, он упал перед Ниной на колени. Она обняла ладонями его лицо, заставила посмотреть себе в глаза. – Ты не виноват, – раздельно произнесла она. – Не виноват, – эхом повторил Пётр. Он не удивился, только глядел на Нину с бесконечной, почти детской доверчивостью. Её губы оказались в сантиметре от его губ. В миллиметре. Но не ближе. А ведь кто-то всерьёз полагает, что они любовники. Нина поцеловала его в лоб и уложила голову к себе на колени. А там, у подножья недостроенной лестницы, тихо подошла к мертвецу маленькая девочка с очень светлыми глазами и бледной, будто никогда не видевшей света кожей. Опустилась перед ним на колени, пачкая подол платья в земле. – Не бойся, – попросила она, – Уже всё. Тебя больше никто не обидит. Теперь я буду о тебе заботиться. Она утёрла рукавом струйку крови в уголке губ и коснулась бледной ладошкой ресниц, закрывая глаза. – Буду приносить тебе цветы. Весной всегда распускается много красивых цветов. Говорят, вот эти выросли из крови юноши, случайно убитого своим возлюбленным. Посмотри, какие алые. Тебе нравится алый? А Пётр все плакал. Изнеможенный и напуганный, он плакал беззвучно и горько, содрогаясь всем телом. Скоро он начнёт пить твирин как воду и выплескивать на холст рожденные бредом, памятью и мукой образы, тщетно пытаясь преобразить падение в полёт. Нина гладила его по волосам, и в простом этом движении почти не было нежности. Сегодня она заставит Сабурова забыть о совершенном преступлении. Никто не посмеет тронуть Петра. Никто. Он ещё не сотворил своего главного и последнего чуда.