Театр войны

То, что он не успевает, Блок понимает прежде, чем в стремительных осенних сумерках вспыхивают рукотворные кометы. Он бросается вперёд не раздумывая и сшибает Данковского наземь. Треск выстрела разрывает переулок, звон разбитого стекла испуганно порскает к стенам, Даниил отшвыривает револьвер и принимается тушить огонь ладонями. – Данковский… Раздражённое шипение в ответ. Пламя гаснет, не успев коснуться кожи. От драпа несёт палёной шерстью. Тело поджигателя лежит у стены, почти целиком сливаясь с тенью. – Вы могли сгореть заживо. У Данковского губы в заломах, чёрные круги под глазами, а в зрачках тот бешеный огонь, какой бывает у солдат, грудью бросающихся на пулемётные гнёзда. Блок поднимается на ноги, берёт Даниила под локоть и помогает встать. Он не отвечает ожидаемого – «Вы в опале, я на войне, вокруг эпидемия, чудо, что мы в принципе живы» – это было бы нечестно. Вместо этого спрашивает: – Как вы считаете, Бакалавр, насколько эффективно прижигание? Даниил хмурится – между тёмных бровей залегает складка. Открывает было рот – «Оставьте ваши метафоры, генерал» – но за секунду до понимает, досадливо дёргает головой. Над замызганным шейным платком обнажается полоска кожи. – Прижигание – варварский метод. Впрочем, в этом городе он достаточно распространён. Barbarus hic ego sum, quia non intelligor ulli. – Ваша жизнь ценнее моей, Данковский, – отзывается Александр, подбирает револьвер и вкладывает в руку доктора. – Офицер обязан защищать… – Женщин и детей? – у Даниила кривятся губы – то ли в усмешке, то ли оттого, что кожа перчаток оказалась недостаточно плотной для того, чтобы избежать ожогов. – И их в том числе, – соглашается генерал. – Но в первую очередь тех, кто способен им помочь, не выжигая живой ткани. Короткий взмах рукой – на город, сузившийся в сумерках до пары приземистых домов с ослепшими окнами. Данковский молчит, мучительно хмурится – похоже, досыта наелся философскими разговорами – и смотрит Блоку прямо в глаза. – Пусть так. Но раз уж вы ставите мою жизнь в приоритет – я запрещаю вам умирать, генерал. Он так серьёзен, что губы Александра трогает слабая улыбка. – До конца этой ночи, по крайней мере, не собираюсь, можете проследить за этим лично. Переночуйте сегодня в Управе. – У вас даже кроватей нет. – Уж не побрезгуйте раскладушкой, господин Бакалавр. Данковский всё-таки отвечает ему улыбкой. Такой же измученной – но благодарной. – Что ж. Это меняет дело. После вас, генерал. Засыпает он, кажется, еще до того, как голова успевает коснуться подушки. У Даниила даже во сне не разглаживаются морщины на лбу. Он бормочет что-то себе под нос – на латыни, должно быть, Александр не различает ни слова. Подтягивает колени к груди – в Управе зябко, котельные стоят вторую неделю. Тяжелая кумачовая ткань ложится Данковскому на плечи. Бакалавр ворочается с боку на бок и, наконец, успокаивается, уткнувшись носом в пахнущий гарью воротник. Блок опирается о подоконник и утомлённо проводит ладонью по лицу. Жар змеится по коже языками пламени. На свет больно смотреть – в глаза словно насыпали пеплу. Генерал малодушно рад наступлению ночи. Скоро всё кончится. Так или иначе.