Театр войны

Она стоит у камина, под часами, отсчитывающими минуты до полуночи. На ней платье с открытыми плечами, из тех, что были в моде десятилетие назад. Голубое с муаровым отливом, слишком светлое – было заметно, как неуютно она чувствует себя в нём. Этот цвет ей совершенно не идёт, от него казались глубже тени под глазами, а лицо, и без того небогатое на краски, становилось совсем бледным. Генерал не сводит с неё глаз. Её не должно было быть здесь. Она неуместна, как увядший ландыш в новогоднем венке – недобрая память невыносимой весны. Её сторонились Близился к концу третий танец, но её не пригласили ни разу, да и умела ли она танцевать? Пока генерал думал об этом, ноги сами принесли его к камину. – Позволишь пригласить тебя? На "ты" – чересчур фамильярно, но они знают друг друга слишком давно, слишком много между ними было того, за что убивают. Она поднимает на него взгляд. Глаза у неё почти настолько же тёмные, насколько светлые – у него. – Позволю. Она протягивает ладонь, жест больше похож на рукопожатие. Генерал сжимает её пальцы, сильные, привычные к тому, чтобы держать револьвер. Она позволяет себя вести, движется скованно, как заводной механизм. Огни электрических ламп на отполированном до блеска паркете разбегаются из-под её ног. – Мне сложно поверить в это. Она не смотрит на генерала. Взгляд усталых глаз устремлён за высокие окна, где намечены яркими точками фонарей контуры ночной Столицы. – В то, что мы танцуем? Её ладонь на его плече кажется холодной даже сквозь эполет. – В то, что война... – Надолго ли? Горечь в его голосе звучит так отчётливо, что она наконец встречается с ним взглядом. И делает попытку улыбнуться. Выходит скверно – они оба давно разучились. – В этом году её точно больше не будет. Они одновременно бросают взгляд на часы. Минутная стрелка замирает в четвертушке от полуночи. – Выпьешь со мной? Они произносят это одновременно. Улыбка электрической искрой касается губ генерала, и в этот момент за спиной раздаётся голос. – Я бы порекомендовал Вам поостеречься. Блок оборачивается – слишком резко, любой другой отшатнулся бы рефлекторно, но человек, подошедший к ним совершенно бесшумно, лишь поднимает бровь. Невысокий, худой, весь в чёрном, он не скрывает того, что не принадлежит этому празднику, но его, кажется, это совершенно не волнует. – Господин инквизитор, – цедит Блок сквозь зубы. – Угрожаете? – Полноте, генерал. Может, я и злодей, но точно не идиот. Герман Орф совершенно расслаблен. Он касается ладони Александра, будто желая успокоить, и незаметно вкладывает в ладонь нечто маленькое и округлое. Переводит взгляд на спутницу Блока, и выражение его лица становится мягче, в нём проскальзывает почти искренняя, отеческая теплота. Это настолько неожиданно, что Александр не успевает оттолкнуть его руки. – Фейерверки, генерал. Уже скоро. Вам было бы лучше несколько приглушить восприятие. – Понимаю. Народному герою не пристало дёргаться от взрывов. – Однажды, генерал, я доживу до того, что Вы заподозрите меня и в человеколюбии. Орф смеётся, так легко, что его становится совершенно невозможно ненавидеть. Блок контуженно улыбается уголком губ. – Всё, что не убивает, делает Вас светлее, – что-то меняется в голосе инквизитора. Никогда раньше генерал не слышал, чтобы он звучал настолько человечно. – Не сгорайте. Ведь кто-то же должен гореть. Он исчезает так же внезапно, как появился, теряется в толпе, яркой, шумной, уже изрядно навеселе. – Он прав. Всегда оказывается прав, старый ворон. Голос Аглаи тоже звучит иначе. Теплее. – С войной тоже? Говорят, это он вёл переговоры с мятежниками. – Не хочу об этом думать сейчас. Честно говоря, больше всего я сейчас хочу напиться. И тут Блок, наконец, смеётся. Звук выходит хриплым, каркающим, но ему всё равно. Боже, как странно чувствовать себя живым человеком! – Отбить горлышко саблей не обещаю, но с удовольствием присоединюсь. Ярко пылает огонь в камине. Пробка с хлопком вылетает из бутылки, шампанское пенится, в каждой капле отражаются огни. Горечь таблеток на языке смывает шипучая волна. Даже если яд – пускай. Светская публика приникает к окнам, Блок сильнее сжимает руку Аглаи, чтобы не потерять её в толпе. Ладонь у неё тёплая. В голове шумит, голоса и шаги звучат глухо. Генерал не вздрагивает, когда над заснеженным садом начинают рваться фейерверки, рассыпаясь по небу золотом и янтарём. "Может, старый ворон действительно прав. Всё, что не убивает меня, делает меня светлей".