Под солнцем Каталонии

      Риддл не спешил с ответом, в притворной задумчивости склонив голову к плечу. Нарочито долгим взглядом он заскользил по напряжённому лицу Гермионы, не опускаясь ниже линии упрямо вздёрнутого подбородка. Изучив каждую из едва наметившихся морщинок, Том неизменно возвращался к широко распахнутым глазам — в них захлебывалось разрывающееся от страха сердце.       Гермиона ощетинилась. Она взирала на него настороженно и затравленно, в любой момент готовясь в прыжке отразить нападение коварного хищника. Грейнджер чувствовала, что загнана в угол и смертельно ранена. Однако во что бы то ни стало стремилась расправить подбитые крылья, чтобы ещё раз взлететь. Ведь она по-прежнему была свободна. И ни один человек на Земле не отнимет у неё этого права! До последнего вздоха.       Между тем напор Ровера возрастал. Грейнджер нервно сглатывала, срывая и без того прерывистое и частое дыхание, словно бы это он своими пульсирующими зрачками — раскалёнными, видевшими сотни жизней и знающими всё наперёд — выкачивал из лёгких воздух. Но не для того, чтобы она задохнулась. Нет. Это было бы слишком просто для такого искусного палача, коего Тёмный Лорд решил выписать специально для неё. Ну, надо же — сколько чести для грязнокровки. Вместо смерти от удушья Гермиона должна была погрузиться в вакуум. Среди змеиного перешёптывания — проклятое наречие парселтанга — она бы услышала ответ на озвученный ранее вопрос. И после Ровер заставил бы её медленно сходить с ума. Гермиона угодила в расставленный на него же капкан. Грейнджер теперь знала, что Ровер просчитал её, небрежно пройдясь пальцами по струнам израненной души, натягивая те до предела, чтобы после поддеть каждую ногтем и с гадкой ухмылкой наслаждаться звуком лопающейся тетивы. Они сошлись в поединке опыта против молодости, в котором последняя сейчас терпела сокрушительное поражение. Ровер легко разгадал её, осознав, что заупрямившаяся Гермиона не отступит. И подловил на этом, подпитав возгордившееся эго и усыпив бдительность. Ровер заставил поверить в то, что она могла победить. Глупышка. Сейчас взгляд Ровера засасывал в себя всё глубже, погружая застигнутую врасплох Гермиону дюйм за дюймом в страшную, пугающую пустотой бездну его чёрной, как космос, души. Могла ли она навсегда сгинуть в беспросветной пучине? Ответ не требовался. Потому что над всем довлел вопрос: хотел ли властелин преисподней этого?       Ровер углубил взгляд — сердце спазмом прошил невидимый разряд, а сжавшееся под осмотром тело будто полоснули хлыстом. Гермиона почти физически чувствовала, как лёгкие заливают мутные и липкие воды, отравленные Ровером. Кислорода осталось ровно на один глоток. И в тот момент, когда во взоре противника алчными всполохами заискрился триумф, Гермиона совершила невозможное. Карие глаза яростно метнули молнию — шах!       Ты пустил меня глубоко, Тодд Ровер. Дал сполна испить своей души и думал, что я захлебнусь в горьком яде. Но нет. Ибо я слишком хорошо знаю, что такое боль и пустота. Как они день за днём медленно съедают всего тебя изнутри, заставляя живую плоть гнить, а тебя бежать… Бесконечно долгой, изматывающей дорогой, у которой давно потерялось начало, провалилась середина и размыт конец. И мне известна истинная цель твоего манёвра. Человеческое отчаяние зачастую прячется за самыми страшными масками, чтобы ни одна живая душа не посмела сорвать её, страшась увидеть покрытую струпьями плоть. Ты боялся этого. Но вместе с тем втайне надеялся и желал, чтобы я заглянула под твою личину, узрела твою тоску, нашла проржавевший ключ к скрипучей дверце, где кровоточит сердце, и отворила бы её. Ты ищешь давно потерянную дорогу жизни, Ровер. Хочешь ощутить на иссушенных годами губах позабытый вкус истлевшего счастья. Просишь меня раскопать хрупкую мечту. Но тьма слишком глубоко пустила корни в твоё израненное нутро. Ты погибаешь, Ровер. В своем величии и отчаянии. Шах и мат!       Стоило Гермионе проговорить это про себя, как помещение наполнил колкий и холодный смех. Ровер отстранился от неё, сделав несколько развязных шагов и встав к Грейнджер спиной. Он облокотился рукой на стену, чтобы не упасть. Плечи сотрясались в истерике. Злобный, искусственный хохот Ровера пугал так, как ничто ранее. Гермиона готова была поклясться, что нервная истерия, захлестнувшая Ровера и отдающая безумием, угрожала вот-вот выйти из-под контроля.       Грейнджер накрыла дрожь. Она словно почувствовала его страдания и муки. Перед ней стоял убийца. Нераскаявшийся грешник. Человек без совести, но всё-таки человек. И Гермионе вдруг так отчаянно стало жаль его. К несчастным всегда испытываешь сочувствие, даже если в своих бедах эти люди виновны сами. Гермиона не знала, как могла бы помочь. И главное — не поздно ли ещё было. Но всё естество охватили мука и стыд, что она подобно Роверу слишком заигралась. Во власть, в соблазнительную иллюзию настоящей жизни и мнимую силу, которой якобы обладала. Уязвлённое эго с позором свернулось в клубок, уступив место проросшему из самого сердца ростку сочувствия. Достанет ли у неё храбрости пробиться сквозь боль Ровера?       Он между тем немного успокоился и, повернувшись лицом к Гермионе, буравил ее испепеляющим взглядом.       — Перед вами Тодд Ровер, мисс Грейнджер. Забудьте о Тёмном Лорде.       Слова не звучали как просьба. Но и не являлись приказом. В выплюнутой фразе считывались угроза и обещание жестоко покарать в случае неповиновения. Будь Гермиона не так растеряна, то смогла бы понять, что обращался он скорее к себе, чем к ней. Риддл отчаянно мечтал стать человеком, которого так старательно убивал в себе год от года. Он страстно желал в эту минуту растерзать на части зарвавшуюся Грейнджер, которая посмела высказать то, в чём он избегал признаваться себе. Она странным образом увидела его самое сокровенное чаяние. Без легилименции и зелий. Без палочки. Без принуждения. Просто потому... что была человеком. В отличие от него.       Грейнджер, к удивлению Ровера, зачем-то сделала несмелый шаг навстречу, затем ещё один. И еще. Риддл уловил, как едва заметно подрагивали её пальцы. Неуверенно встав рядом, она медленно обошла Ровера по кругу, замерев напротив гипнотизирующего её лица. Гермиона чуть запрокинула голову, чтобы посмотреть прямо в раскаленные болью и злобой глаза. Правила игры придумал он. Но она приняла их, милостиво позволяя теперь проделать с собой то же, что и сама сотворила с ним ещё несколько мгновений назад. Его глаза обвели овал лица, быстро пробежались по скулам, заскользили по чуть приоткрытым губам. Смесь страха, любопытства и доверия возымели нужное действие – ярость отступала. Взгляд Риддла опустился ниже, отправившись в долгое путешествие сначала по бьющейся венке на шее, затем перешёл к выступающим ключицам и закончил округлыми плечами. Грейнджер была напряжена до предела. Уголки губ Ровера едва заметно взлетели вверх. Он вновь вернулся к глазам, считывая в них застывший вопрос: что дальше?       Казалось, что они смотрели друг на друга чуть меньше вечности.       Риддл, продолжая удерживать зрительный контакт, протянул ей открытую ладонь.       Гермиона, разорвав невидимую нить, отвела глаза, замерев в нерешительности. Грейнджер колебалась. Она ведь хотела этого, глупо было отрицать очевидное. Нездоровое притяжение тёмной ауры влекло, одурманивало и дарило ощущение тёплого, приятно обволакивающего тело кокона. Душа – хрупкая, покрытая тонкими кровоточащими трещинками –стремилась утонуть в нем, раствориться, стать единым целым и после озарить этот мир яркой вспышкой.       Риддл ждал. Он видел, как она колебалась и взглядом просила уговорить её. Но он молчал, принуждая Гермиону расплачиваться за свободу, столь высоко ценимою ею. Ровер не ограничивал ее волю. Но почему же так хотелось иного?! Гермионе было бы легче, прикажи он ей. Настал его черёд заглянуть под красочную обёртку, на которой золотыми буквами выбито столь желанное когда-то и тяготившее ныне – героиня.       Ты привыкла бороться. С самого начала и теперь навсегда. За возможность своего существования среди волшебников, магглорождённая Гермиона Грейнджер. За возможность жить после поражения. Ты ныне вознеслась высоко, но в глубине души все ещё считаешь себя недостойной и боишься глупо оступиться. Как в детстве страшилась не ответить на вопрос профессора. Ты стала лидером крупного политического объединения. Веришь в справедливость и причиняешь добро. Не об этом ли ты втайне мечтала, штудируя нудные талмуды в библиотеке Хогвартса? Но тяжесть долга год от года всё сильнее давит на плечи, крадёт радости жизни, подчиняя тебя системе. Ты хочешь ослепнуть, чтобы не замечать ускользающих мимо красок бытия; злишься, глядя на чужое счастье, оказавшееся не столь примитивным и обыденным, как поначалу посчитала слишком умная и сложная девочка, как ты. Гермиона Джин не смеет оступиться, ведь она пример и надежда для тысяч, а Гермиона Грейнджер, прячущаяся под её личиной, уже не знает, где же кончается она и начинается живая легенда. Мисс Джин – ориентир для любого мальчика или девочки без имени, которые думают, что на вершину иерархии власти их приведут знания и усердие. Но что же до просто человека, женщины по имени Гермиона? Что останется, если сорвать все звания и регалии? Кто видел тебя настоящей? Позволяла ли ты кому-нибудь услышать твою боль и нечаянную радость, делилась ли мечтами детства?       Гермиона невольно вздрогнула. Какая странная беседа, пусть вслух они не произнесли ни слова. Его монолог горел на сердце звонкой пощёчиной. Не потому ли, что оба всю жизнь носили фальшивые маски, они так хорошо видели друг друга, замечая скрытое от других и угадывая истинные желания души. И зачем злой рок решил свести их вместе?       Общение с ней — прихоть и каприз. Совершенно глупая, никому не нужная, мешающая вещь. Но каким-то парадоксальным образом оно отражало его истинную цену сквозь призму её глаз.       Беседы с ним всегда таили опасность, отдавали жгучим дыханием северного ветра и настойчиво подталкивали к падению в пропасть. Гермиона всю жизнь ненавидела полеты, искренне пугаясь ощущения невесомости и неизвестности. Но сейчас острое желание броситься камнем вниз возрастало со всё большей силой.       Гермиона перевела взор на его вытянутую руку. Готова ли она к безрассудному шагу? Да. Но для чего? Что даст ей этот человек, кроме погибели? Гермиона знала, что он прыгнет следом, с гордостью демонстрируя ей потайные глубины омута своей искалеченной души. А что в конце? Сможет ли он спасти обоих? Или тьма проглотит двух безумцев, решившихся опуститься до дна, чтобы после вознестись к небесам?       Рука Гермионы несмело поднялась вверх. Она видела собственную ладонь словно со стороны, не в силах поверить, что её пальцы почти касаются его, дюйм за дюймом накрывая сверху и невесомо поглаживая горячую кожу. Взрывная волна накрыла тело. Хотелось бы верить, что и сокрыла мятущуюся душу. Она боялась поднять на Ровера глаза, страшилась, что ошиблась. Будто бы услышав мучившие Гермиону опасения, его пальцы переплелись с её. Прикосновение волновало и заставляло трепетать. Хищный зверь убрал когти. Ровер в успокаивающем нервную дрожь движении мягко провел большим пальцем по онемевшим костяшкам. Он просил довериться. И Гермиона, напряженно сглотнув, повторила его жест. Несмело, сомневаясь каждой клеточкой тела, но она решилась на это. Наконец Грейнджер подняла на него взор и застыла.       Кажется, где-то в реальном мире прогремела череда праздничных взрывов. Кажется, она даже слышала чей-то радостный смех. Кажется, голос рассудка тщетно пытался уговорить её сбежать, пока это ещё было возможно. Но всё померкло и перестало иметь значение.       Ни один мужчина никогда не смотрел на неё так. Взгляд Ровера был откровенным, сбивающим с ног, жаждущим и… одновременно просящим не переходить черту. Это было правильно. Опыт учил неразумную молодость. Но, Мерлин. Почему же так больно? Ибо она почти решилась. Гермиона поверила в себя. И в него.       Ровер улыбнулся ей глазами, давая понять, что осознает её чувства. Они навсегда разведены по разные стороны баррикад. И ничто не могло изменить этого. Ведь не могло? Глаза Гермионы быстро забегали по ставшему вновь непроницаемым лицу. Но…       Ровер резко отпустил податливую ладонь и прошёл к месту в помещении, где на него смотрела отброшенная Гермионой маска. Он поднял её и направился к Грейнджер.       — С мисс Джин воевать легче, чем спорить с мисс Грейнджер, — Риддл аккуратно прилаживал маску к растерянному лицу, нежно дотрагиваясь пальцами до тонкой кожи на висках. Он позволил себе едва ощутимое прикосновение к покрывшейся мурашками шее, пока завязывал тесёмки на затылке.       Она боялась шелохнуться. Разучилась дышать и мыслить. Зачем? Ведь своими прикосновениями он пробудил способность чувствовать так... Новые эмоции породили в душе торнадо, к чёртовой матери отправившему взращиваемые годами принципы святого и правильного. К дракклу их! Она может парить над землёй, ходить по воде, перелететь океаны. И плевать, что потом! Смерть, забвение, проигрыш... Лишь предательство собственных чувств она не готова была простить. Гермиона не верила в реальность происходящего. Она злилась на него, на себя, на саммит, на свою кровь и, конечно же, на Тёмного Лорда. Ей хотелось зарыться щекой в тёплую ладонь. И подарить откровение истинных ценностей запутавшемуся в себе мужчине, который увлекал мощью, властью и загадочностью. Почему столько внешних обстоятельств влияли на её жизнь?!       Ровер отступил на шаг.       — Вы не наденете маску? — хриплым от долгого молчания или чего ещё голосом просипела Гермиона.       — Я и так в маске, мисс Джин, — усмехнулся Риддл.              Ей показалось, или она расслышала горечь среди вкрадчивой речи?       — Но зачем? — надрывным голосом спросила Гермиона. — Почему?       Гермиона упрямо шагнула к нему, вздёрнув подбородок и стиснув ладони в кулачки. Он с сожалением отвёл голову в сторону. Треклятая грязнокровка, заставляющая его поступать так, как он чувствовал – Мерлин, он ещё мог! – идя вразрез с собственными принципами. Почему именно она? Что за насмешка высших сил? Почему он не свернул ей шею сразу, пока была такая возможность? Грейнджер за сегодняшнюю встречу буквально вытрясла из него остаток души, став сродни маггловскому наркотику. Минутное наслаждение с непредсказуемыми последствиями и лишающей рассудка ломкой.       — Я начинаю чувствовать себя профессором в Хогвартсе, мисс Джин. Вы задаете слишком много вопросов, — попытался отшутиться Риддл, вновь отходя в сторону и отмечая, что в прорезях маски глаза Грейнджер казались ещё более выразительными.       — Я лишь пытаюсь не завалить зачёт по ЗОТИ, профессор Ровер, — грустно улыбнувшись, подыграла ему Грейнджер.       Сколько иронии. Риддл с трудом подавил улыбку, решив, что после сегодняшнего дня необходимо наложить Обливейт. На обоих. Годы однозначно сделали его терпимее.       — Вы уже провалили его, мисс Джин. С треском, как я должен заметить. Хотя вам наверняка кажется наоборот. Пока что я могу поставить вам лишь «Тролль».       — Никогда не получала «Тролль» в школе, – глаза Гермионы на миг заволокло мечтательной дымкой, унося в воспоминаниях туда, где она когда-то чувствовала себя по-настоящему счастливой. – Вы слишком строги, профессор Ровер. И к себе в первую очередь, – посерьёзневшим тоном высказалась Гермиона.       — Все когда-нибудь случается впервые, мисс Джин. Что же до остального, то скажу, что Тодд Ровер в состоянии позволить себе намного больше любого из смертных. Намного.       Гермиона посмотрела на него долгим испытующим взглядом. Он уговаривал её? Или себя? Что-то важное в его словах ускользало от неё. Но что?       — На Востоке считают, что жизнь складывается из мелочей и ценить нужно каждый миг. Простота и естественность определяют красоту момента.       — Бог в мелочах или Дьявол в деталях? Вы это пытаетесь мне сказать?              Гермиона чуть улыбнулась и отрицательно покачала головой. Кому она вздумала рассказывать о простоте и естественности?       — Вы до сих пор говорили о власти и силе, мистер Ровер. А что же до… слабостей? — голос Грейнджер предательски задрожал на последнем слове.       Риддл, переминавшийся с ноги на ногу, замер. Гермиона Грейнджер всё-таки подловила его. Отпираться от очевидного выглядело бы глупо. Можно сыграть на её доверчивости, прикрываясь слабостью и симпатией. А потом втоптать в грязь, где магглорожденным и было самое место. Не этого ли он хотел в их первую встречу? Не это ли планировал ещё вчера? И не это ли он сделал бы ещё десять лет назад? Риддл теперь с горькой иронией осознал, что годы не делали человека мудрым. Они лишь добавляли потерь, разочарований и, будь он презренным магглом, болей в суставах. Да, с возрастом многое виделось в другом свете. Так что же ему делать с женщиной напротив? Он знал, что уже не сможет убить ее. По крайней мере, не своей рукой. Подвижный ум, верность однажды данному слову и сохранившаяся внутри наивность взрастили нечто, напоминающее симпатию, а на большее, как он полагал, его раздробленная душа не претендовала. Риддл прикрыл веки. Бойтесь своих желаний. Не он ли хотел на миг забыть о личине Тёмного Лорда, став никому не нужным Томом Риддлом — сиротой без имени, без денег, но с большими планами на завтра? Риддл шумно выдохнул — решение принято.       Зачарованный оркестр, почти растворившийся в серой дымке, небрежным взмахом руки был возвращён из небытия. Щелчок пальцев, и музыканты в строгих смокингах с бабочками затянули модную в пору его далёкой молодости композицию, взволновавшую, как он заметил, и Грейнджер. Тёмному Лорду непозволительно иметь слабости, а вот Тодд Ровер вполне мог себе их позволить. Выбор музыки был неслучайным. Мелодия танго завоевала мир перед Второй мировой, словно бы стараясь горячим ритмом и разлитой между тактами страстью зажечь все те сердца, которые должны были вскоре навсегда угаснуть.       Риддл медленно, дюйм за дюймом, преодолел разделявшее их расстояние, замерев в одном шаге от неё. Девчонка не знает, о чем просит. Голодные глаза жадно заскользили по обнажённым плечам, мысленно похвалив фасон соблазнительного кроя платья. Он с удовлетворением наблюдал, как его близость заставляла её дышать чаще. Риддл наслаждался охватившим Грейнджер томлением и внезапной покорностью, вызванной не то страхом, не то желанием плоти, а может и всем вместе. Он протянул к ней руку, перекинув через плечо густую копну волос, скрывавшую вид на длинную шею. Риддл улыбнулся, когда плечи Грейнджер резко дёрнулись от соприкосновения костяшек пальцев с позвонками на затылке. Он плавно заскользил ладонью вниз, специально оставив зазор между собой и её кожей в несколько дюймов. Кажется, она не хотела дышать, чтобы избежать близкого контакта. Похоже, рассудок остудил пыл Грейнджер. А вот его наоборот распалил её внутренний спор с собой. Риддл рывком сократил оставшееся расстояние между ними, резко впечатав Грейнджер в себя и вырвав сдавленный вздох из груди. Как забавно: Гермиона Грейнджер хотела познать его слабости, но при этом совершенно не представляла, чем это грозило. Риддл накрыл ладонями округлые плечи, ласково надавливая вниз, как бы принуждая дышать ровнее. Как же был силён соблазн прямо сейчас залезть к ней в голову. Впрочем, не нужно быть легилиментом, чтобы понять, что там царил полный хаос. Риддл ощущал, как острые лопатки, упиравшиеся прямо в сердце, перестали безостановочно вздыматься вверх и вниз — рваное дыхание Грейнджер приходило в норму. Чтобы расслабить её, Риддл начал легонько массировать плечи, позволяя пальцам изредка пробежаться по тонкой шее. Оркестр же продолжал играть дурманившую разум и чувства мелодию, вводя Гермиону в потусторонний транс.       — Расслабьтесь, мисс Грейнджер, — дыхание Риддла опалило висок. — Позвольте себе маленькую, — шепчущий на ухо голос гипнотизировал, — или не очень, — Риддл совершил поступательное движение бёдрами, заставив Грейнджер шумно вобрать в себя воздух, – слабость, — он наклонил голову, чтобы очертить горячим дыханием рельеф выступающих лопаток.       — П-прош-шу… Н-не н-надо… — наконец сбивчиво произнесла Гермиона шёпотом, запоздало соображая, куда все шло. — Я-я н-не это… Прошу… Остановитт-тесь.       Риддл же продолжал дразнящую ласку, выпустив изо рта струйку холодного воздуха, подув прямо по рисунку извилистой венки на шее, с удовлетворением отметив появление мелкой россыпи мурашек.       — Тшшш. Мы лишь беседуем, мисс Грейнджер. Не более того, — с трудом веря в собственную игру, хрипло просипел Риддл, слегка коснувшись ушной раковины Грейнджер кончиком носа.       — Я… Я магглор… – попыталась использовать последний аргумент запаниковавшая Гермиона.       Она никак не могла предположить, что откровение души перерастёт в откровение тела. Всё пошло совсем по иному сценарию.       — Тише, мисс Грейнджер, слушайте, – успокаивающе зашептал он на ухо.       – Что? Я... Не понимаю...              Риддл резко развернул её лицом к себе, заставив упереться ладошками в грудь. И тогда она ощутила частые удары его взволнованного сердца. Гермиона вопросительно подняла на Ровера взгляд.       – Музыка... – одними губами ответил Риддл.       Гермиона вдруг вспомнила, что оркестр был его иллюзией, а мелодия, соответственно, его выбором. Танго. Разве требовалось добавлять что-то ещё?       Риддл отстранился от неё, чтобы элегантно поклониться и протянуть руку.       – Нас, как бы иронично это ни прозвучало, свела вместе Смерть. Почтим же её, – неестественный цвет зрачков, на долю секунды полностью ставших рубиновыми, пригвоздил ватные ноги Грейнджер к полу.       Риддл оторвал взгляд от не знающей, чего на этот раз ожидать, Гермионы и перевел его на музыкантов. Он звонко щёлкнул пальцами, и по спине Грейнджер заструился холодок, едва зазвучали первые аккорды. Она узнала эту мелодию. Святые угодники, Palladio...       Риддл расправил плечи, подобравшись и выставив грудь вперёд, – хищник с ястребиным взором готовился к наступлению.       Гермиона же должна была принять вызов. Азарт захлестнул сознание, вытеснив страх. Она не сдастся. Грейнджер под хищный оскал Ровера плавно и глубоко присела – всё должно быть по правилам. Вместо палочек и зелёных всполохов их собственное пламя и желание победить.       Дуэлянты заняли исходные позиции, пронзая друг друга взглядами, словно шпагами.       – Хотите поджечь меня глазами, мистер Ровер, – традиционный обмен приветствиями открыла Гермиона.       – Вы уже горите, мисс Грейнджер, – самодовольно парировал Ровер.       Шаг вперёд – Риддл пошёл в атаку – два Грейнджер в сторону – покажи, Ровер, как сильно я нужна тебе – в глазах Риддла вспыхнули алые всполохи – я поймаю тебя, Гер-ми-она, обещаю.       Грейнджер пыталась запутать его шагами – ткань платья резко взметнулась вверх, соблазнительно оголив полоску кожи на ноге – Риддла нелегко провести – он угадал, пустившись в погоню и будто вырисовывая ступнями смертоносный узор авады на паркете.       Риддл настигает – ты в ловушке! – победный взгляд в глаза – ещё ничто не кончено – Грейнджер уходит в сторону – сталкиваются – кружат, кружат, кружат...       Риддл делает резкий выпад – ну, вот и всё – рука властно притягивает её за талию – ты в плену – она усмехается и выбрасывает колено вперёд – в моем плену – на долю секунды игриво прижимается, ощутив его, и столь же быстро отстраняется.       Ты забываешься – руки алчно скользят по напряженным мышцам её спины – я здесь главный! – Риддл прижимает к себе, дав вновь почувствовать пылающее тело.       Неужели? – она вызывающе начинает покачивать бёдрами, выписывая восьмёрку – кажется, Ровер, твоя ведущая роль под вопросом – он отталкивает её от себя, но только затем, чтобы резко прокрутить в повороте – она не подчиняется – кружат, кружат, кружат...       Они в изнеможении слились в едином, отчаянном порыве, не желая более играть и притворяться. Сердце одного повторяло ритм другого. Глаза в глаза. Снова. Дыхание – горячее, ненасытное, говорящее более любых слов. Они держались друг за друга, боясь потерять, ведь так тяжело лишаться обретённой – пусть на мгновенье – мечты, что билась у тебя в руках. Риддл наконец разжал объятия, отпуская её от себя, а льющаяся мелодия резко замолкла, уносясь в небытие вместе с растворившимися в одно мгновенье музыкантами. Оба молчали, не решаясь нарушить затянувшуюся паузу и не зная, о чём им теперь следует говорить, когда язык тела уже выразил всё, что оба сказать не смели, не солгав о желаниях сердца. Его – догнивающего. Её – израненного. И обоих вместе – возродившихся.       Гермиона, вспомнив о том, что из них двоих именно она когда-то относилась к факультету храбрых, решилась первой нарушить тишину комнаты, срывающимся от сбившегося дыхания голосом озвучивая лежащие на поверхности истины куда-то себе под ноги:       – Я знаю, что для вас все наши встречи с самого начала были забавной игрой. Я знаю, что в глубине души вы презираете меня столь же сильно, как и я вас. И я знаю, что этого уже ничто не изменит, – Гермиона решается поднять на него глаза. – Поэтому я прошу вас более не искать встречи со мной. У вас есть долг перед Лордом, а у меня есть...       – Умершее однажды возродиться не может, мисс Грейнджер, – ирония собственных слов противной горечью перекатывалась на языке. – Один день. У нас до наступления второго мая в запасе имеется один треклятый день. Как вы верно заметили, мы никогда не изменим отношения друг к другу. Однако... – Ровер обошёл ее по кругу, – я осмелюсь предложить вам отужинать со мной завтра вечером.       Гермиона прикрыла веки. Мерлин, что он делал?! Нет! Нельзя, молчи!       – У вас имеется сотня причин для отказа и ни одной для того, чтобы принять мое приглашение. И всё же я рассчитываю, что вы явитесь, – Ровер повернулся к ней спиной и направился в сторону выхода. – Портключ на ваше настоящее имя завтра утром будет ожидать на стойке регистрации в отеле, – уже в дверях он замешкался и рискнул посмотреть на неё: – До скорой встречи, мисс Грейнджер.       Ровер ушел разбираться с собственными демонами, оставив Гермиону на суд её собственных. Рыдания, столь долго сдерживаемые и подавляемые рациональным "я", наконец прорвались наружу, заставив в бессилии опуститься на пол и беспомощно прикрыть глаза руками. Ткань маски быстро пропиталась солью. Гермиона развязала тесёмки и сквозь затуманенные слезами веки уставилась на тёмную полоску, шмыгнув носом и вымученно улыбнувшись. Лишь за ними самими оставался выбор, какую роль они будут играть, навсегда слившись с маской или же... Мгновеньем позже до Гермионы донесся сладковатый аромат алых роз – ещё одного подарка Ровера. Она долгое время провела в пустой комнате, вслушиваясь в тишину и ритм сердца, бьющегося в такт продолжавшего звучать в ушах танго.