Под солнцем Каталонии

      Стальная набойка, короновавшая шпильку туфель, вгрызлась в затёртый паркет на вершине «Вавилона» – самого модного места на всём побережье Коста-Бравы. Это официантка Элена Гарсиа остановилась перед входом в первый из восьми кабинетов для VIP-гостей. Она переместила в руках поднос с коктейлями – красным «Gin&Sin» на высокой кокетливой ножке и зелёным «Green Devil» в классическом стакане – и освободившейся ладонью раздвинула створки бамбуковых дверей.       Громкие басы музыки, эхом отдававшиеся в ушах ещё мгновенье назад, утонули в звонком смехе, колокольчиком разливавшемся над татами. Там, в окружении декоративных подушек, восседала девушка с необычайно густой копной волос, походившей на львиную гриву, и очередной скучающий от жизни богатей, чьего лица официантке разглядеть не удалось. Намётанный за время работы глаз почти с «профессиональным» интересом прошёлся по свободным от помады губам и лаконичному наряду гостьи, с удивлением констатировав, что она, похоже, не стремилась поскорее затащить в постель находящегося рядом мужчину. Её смех звучал слишком естественно, а нарочито простой крой платья с чуть приоткрывавшей округлое плечо шалью говорил об умении правильно расставлять акценты – недосказанность и загадка будоражат мужское воображение гораздо сильнее прямолинейной сексуальности. У дамы хорошее чувство стиля. Интересно. Взгляда в сторону некоего мистера Ровера, на чьё имя и был забронирован самый большой кабинет в заведении, хватило, чтобы понять: этот мужчина привык получать от жизни всё, что хотел. Всегда. И сейчас, похоже, он желал диковинную, прямо как остывающий на тарелке аппетайзер из пайче, спутницу, лишь терпеливо выжидая, когда та дойдёт до нужной кондиции. Расплавленный шоколад, приятно обволакивающий нутро, способен отогреть даже замёрзшее сердце. Ровер не скупился: блюда с экзотическими гадами красовались на столе словно ещё один элемент декора, а не закуска к ужину. Хм, гурман, со вкусом сорящий деньгами, – что могло быть более сексуально? Мужчина повернулся – святые угодники! – девчонка или слишком умна, или непроходимая дура. Будь Элена на месте счастливицы, то только бы и трахалась с этим Ровером сутки напролёт. Густые брови, упрямые скулы, римский нос. И аромат эксклюзивного парфюма, главной нотой в котором являлась власть. На таких смотришь и, смакуя каждый слог, произносишь – порода. Вдруг Ровер, потянувшись за бокалом, который Элена только что аккуратно поставила на столе, поднял на неё глаза... Боги! Кажется, этот человек обладал способностью читать мысли, иначе как ещё объяснить акулий оскал и кривую усмешку, на долю секунды изогнувшую пересохшие губы, когда он обжёг сеньориту Гарсиа холодным, словно кубики льда в его бокале, взглядом.       Разрумянившаяся от смеха гостья вежливо поблагодарила официантку на испанском и более не удостаивала вниманием. Девушка принялась за коктейль, а затем перевела взор на открывающийся из панорамного окна вид, где одевшиеся в жидкое золото волны под аккомпанемент чаек исполняли неторопливую сардану. Сеньорита Гарсиа была обескуражена: чертовски странная парочка. Если в тёплую улыбку женщины хотелось окунуться, то лёд во взгляде мужчины мог бы вморозить в пол.       Створки бамбуковой двери вновь разъехались – на тележке несколько официантов вкатывали очередные блюда.       Сеньорита Гарсиа ещё раз скользнула взглядом по расслабленной фигуре дамы, неспешно смаковавшей напиток, затем зацепилась взором за одну из абстрактных картин с изображением не то урбанистического Токио, не то Лимы – поди, разбери этих современных художников! – и уже напоследок, пропустив вперёд других официантов и не замечая, что эксцентричный богач Ровер презрительно смотрел ей в спину, усмехнулась японской мазне – каллиграфии, занимавшей место на стене у входа.       Раздвижные двери бесшумно закрылись, оставив Грейнджер и Риддла одних. И едва это произошло, как плечи Гермионы предательски дрогнули, а сама она зашлась в приступе неконтролируемого смеха. Риддлу же в ответ на это оставалось лишь закатить глаза. Гермиона, с трудом взявшая себя в руки, прикусила губу и развернулась к заставленному едой столу. Она, пытаясь выбрать аппетитный кусочек, перевела осторожный взгляд на Ровера.       Он, как и несколько минут назад, с нескрываемом ужасом смотрел, как Грейнджер святотатствовала на его глазах, ловко орудуя деревянными палочками – Салазар, палочками! – пока отправляла в рот тонко нарезанный рыбный слайс, вымоченный в соусе со странным названием «понзу».       – Мерлин, Ровер! Клянусь, мне кажется, что ещё немного и вы потеряете сознание, – подколола скисшего Риддла Гермиона, чинно восседавшая на татами и не испытывающая при этом никаких неудобств. В отличие от него.       – Это... Это... У меня нет слов! Это же самое настоящее попрание...       – Не стоит так реагировать! Это неотъемлемая часть азиатской культуры, в эпоху глобализации завоевавшая, не побоюсь этого слова, весь мир, – учительским тоном прокомментировала происходящее Гермиона, решая, на что ей нацелиться в этот раз. – Боже, я и не предполагала, – лгать ещё никогда не было столь приятно, – что вы испытаете такой шок при виде столовых приборов, – Гермиона с ещё большим азартом захватила ролл палочками и, чрезвычайно довольная собой, хотела было уже отправить его в рот, но вдруг передумала и поднесла тот к окаменевшему лицу Ровера. – Ну же! Попробуйте – это вкусно!       Риддл всегда придерживался консервативных взглядов в питании. Однако любовь к экспериментам и странное стремление удивить Гермиону Грейнджер поставили его на колени. В буквальном смысле. А уж поедание палочками... Какой позор! Он искренне считал это пережитком архаичной культуры XIX столетия, готовый к тому, что в Азии, с её пиететом перед церемониалом прошедших эпох, волшебники отдают дань уважения традициям и изредка используют подобные приборы на протокольных мероприятиях. Но Риддл никак не мог предположить, что такое варварство процветало в стане тигров и драконов до сих пор.       Грейнджер, конечно же, не разделяла его чувств, ведь она долго прожила в Японии, но... Но было что-то парадоксальное и удивительное в том, как эта совсем ещё девчонка, смеясь и забавляясь, вдруг нежно и вместе с тем уверенно обхватила его окаменевшие пальцы своими и вложила в горячую ладонь палочки, показав, как необходимо правильно их держать. Ему было плевать на то, почему нельзя втыкать те в плошку с рисом, хоть он и расслышал среди потока её непрекращающейся речи, что на Востоке подобный жест навевает ассоциации с кладбищем. Риддла слишком сильно взволновало прикосновение оказавшейся в опасной близости Грейнджер. Тепло маленькой и нежной ладони дарило ощущение душевной целостности и странного спокойствия. Он смотрел на их переплетённые пальцы и горько ненавидел. Прежде всего её. За то, что носила стигму грязнокровки. За то, что посмела вот так просто дотронуться до него безобразной рукой, хоть он сам позволял случиться подобному далеко не впервые. Она сделала это столь естественно и непринуждённо – как малое дитя, не знающее запретов и ведомое лишь искренним порывом. И, конечно же, более всего он презирал её за то, что ему, вопреки всему, нравилось подобное прикосновение.       Королевская грива Грейнджер волнами растеклась по покатым плечам. Мерлин, как же он боролся с собой, чтобы не запустить в шёлковый водопад руку. Ему до боли требовалось ощутить сладковатый аромат её волос, зарыться в них лицом, пропустить через пальцы, наслаждаясь ласкающей мягкостью прядей. Как он сдерживался, чтобы не утратить контроль и не навалиться на треклятую грязнокровку, хитрую суку, что нашла и уничтожила его крестражи, его тайну, вершину волшебства и сокровенную, лелеемую с юности мечту. Как она посмела?! Маленькая дрянь. Как... перестать думать о том, чтобы не взять её прямо здесь, задыхаясь от едкого, отравляющего собой каждую клетку тела и дурманящего разум сладковатого запаха кожи?       Риддл очнулся, когда перед ними бодро раскланивался взявшийся откуда-то азиат. Отработанной до миллиметра улыбке, пожалуй, мог бы позавидовать даже Люциус. Грейнджер, к удивлению Тома, также отвешивала этому человеку поклон и что-то говорила... Да, видимо, именно так ощущали себя люди, которые когда-то присутствовали при его диалогах с Нагини. Он не понимал ни слова!       – А теперь сложите ладони вместе, как я, и вежливо поклонитесь нашему повару, мистер Ровер, – не встречаясь с ним глазами, мягко попросила Грейнджер. – Клянусь, это самое вкусное севиче, которое я пробовала в жизни.       Риддл на секунду впал в ступор, а затем перевёл недоумевающий взгляд на смотревшую в сторону шефа Гермиону. Мерлин, он, наверное, спал. И попал в нелепый кошмар. Салазар, он, по её мнению, кто? Домовой эльф?       – Мистер Ровер, так нужно. Поблагодарите этого человека. Вы ведь пришли сюда как маггл. Пожалуйста, – Риддл видел, что осмелившаяся взглянуть на него Грейнджер отдавала отчёт словам и тому, как им воспринималась подобная просьба.       Том задержался на карих глазах. В них не было привычной и желанной для Тёмного Лорда мольбы. Вместо этого там считывалось нечто иное, совершенно незнакомое и разливающееся приятным теплом, ласкавшим нутро. Грейнджер верила в него. Не по принуждению, не из-за пресловутой выгоды или искусственно взращенных предубеждений – нет. Он уже встречал в её глазах удивление, страх, отчаяние, обиду, гордость, непокорность, страсть и желание. Она не смотрела на него как на трофей, не расценивала знакомство с ним в качестве возможности подняться в жизни и уж тем более он не интересовал её как объект плотского наслаждения. Какая странная ирония – Гермиона Грейнджер пыталась разглядеть в нём обычного человека. И это ошеломляло. К подобному повороту с её стороны Том Риддл готов не был.       – Если я это сделаю, то мне придётся убить вас обоих, мисс Грейнджер. И поверьте, я не шучу, – Риддл наблюдал, как всего на секунду она позволила искре разочарования вспыхнуть в потухшем взгляде, мгновением после вернув лицу непринуждённое выражение.       – Если вы этого не сделаете, то ровно через минуту я встану и уйду, мистер Ровер. И тогда уже навсегда, – заявила Грейнджер бескомпромиссным тоном.       – Мисс Грейнджер, никогда не пытайтесь лгать мне. У вас это плохо получается.       – Даёте совет эксперта, да, мистер Ровер?       – Как бы то ни было, похоже, азиатский болванчик уже покинул нас. Поэтому не вижу смысла продолжать этот разговор.       Ответом Роверу стала тишина, воцарившаяся в комнате. Грейнджер показательно отвернулась, с ненавистью вцепившись в ножку бокала, словно бы это несчастный сосуд был виноват в несговорчивости её собеседника. Не зная, чем успокоить себя, она принялась рассматривать декор комнаты, на миг задержавшись на каллиграфии возле входа. Риддл искоса наблюдал за её действиями, заметив, как уголки губ Гермионы изогнулись вверх, а чёрствый взгляд начал смягчаться. Грейнджер с изяществом гейши поднялась с татами и прошествовала с плещущемся на дне напитком к окну. Несмотря на внушительную высоту, устоять перед красотой открывающегося с вершины «Вавилона» вида было почти невозможно.       – Что там написано? – попытался начать разговор Риддл, уставившись пустым взглядом в рыбное ассорти перед собой.       Гермиона продолжала молча любоваться игрой света и тени, наблюдая, как закатные всполохи через кружево облаков создают неповторимые узоры на белоснежных навесах, которые мягко колыхались под тихую песню ветра. Один из лучей красиво разлил золотые краски по её точеному профилю, отбросив длинную вертикальную тень на Риддла.       – Ujiyorisodachi, – спустя долгую минуту молчания тихо произнесла она, всё так же продолжая смотреть, как хрупкая мозаика, называвшаяся жизнью, рассыпалась разноцветными и уникальными кусочками по ступенчатым террасам. А затем, немного выждав, уже обычным тоном добавила: – Он вообще-то перуанец.       Риддл даже не поверил, что Грейнджер оттаяла столь быстро, и чуть замешкался со следующей репликой:       – Вы хотите сказать, что он понимает испанский? Но тот маггл выглядел как японец! И вы говорили с ним по-японски!       «Ну, конечно. Извинений с его стороны ждать не приходится».       – Да, мистер Ровер, – тяжело выдохнула Гермиона, глядя себе под ноги. – Вы хоть что-нибудь слышали из моего рассказа о японских мигрантах, перебравшихся в Латинскую Америку?       – Безусловно, – соврал Риддл.       – Тогда у вас не должно остаться вопросов, – Гермиона повернулась к нему через плечо, уже не пряча играющую на губах улыбку.       Риддл, оперевшись на руку, грузно поднялся с татами и направился к Грейнджер. Она не стала оборачиваться к нему, а лишь вслушивалась в мягкие, приближающиеся с каждой секундой шаги. Риддл почти вплотную встал сзади, без сопротивления забрав напиток из рук и, смерив опустевший бокал задумчивым взглядом, безразлично выбросил его за голову. Гермиона чуть вздрогнула, когда услышала звук разбивающегося стекла о стену и одновременно с этим ощутила невесомое прикосновение мужской ладони к волосам. Он несколько раз прошёлся пальцами по шоколадным прядям и в конце собрал их, чтобы откинуть на одну сторону, обнажив участок шеи. После же Риддл дотронулся до виска и, чуть надавив, медленно повёл ладонью вниз, дюйм за дюймом ощущая в пульсирующей вене, как стучало беспокойное сердце. Ладонь опустилась к плечам, складка за складкой сминая тонкую шаль в кулак, и грубым движением рванула податливую ткань прочь. Облако тонкого газа взвилось вверх и с лёгким шорохом опустилось к их ногам, обвив ступни. Гермиона сглотнула. Риддл же с задумчивостью мудреца принялся выводить витиеватые узоры на плечах.       – Что вы делаете? – прикрыв веки, спросила Грейнджер.       – Провожу урок каллиграфии, – поверх её головы ответил Риддл.       В холодном тоне голоса, в противовес нежным прикосновениям, ощущался скрежет металла – так Риддл выражал благосклонность её упрямству и выказывал неудовольствие её отказом до конца отвечать на заданный вопрос.       Гермиона покачивалась в волнах наслаждения. И с каждым новым кругом водоворот неизведанных ощущений, накрывших Грейнджер с головой, незаметно утаскивал на дно, глубже и глубже, в кромешный мрак. Морской дьявол поймал в расставленные сети доверчивую рыбку. И теперь, чтобы обрести свободу, она должна будет исполнить его желания.       – Поясните, – едва слышно выдохнула Гермиона, из последних сил удерживаясь, чтобы не уронить голову ему на плечо.       Риддл усмехнулся. Он в отличие от Грейнджер в этот раз ни на секунду не утратил контроля. Риддл замедлил движения, уже предвкушая, как она дёрнется, когда прочувствует всю глубину своего падения, осознав, что именно он с такой старательностью вырисовывал на нежной, дрожащей под его пальцами коже.       – Думаю, подобные слова лучше не слышать в свой адрес, – Риддл видел, что Грейнджер стояла перед ним беззащитная и доверчивая как никогда.       Он полностью закрыл её податливую шею ладонью. Одно резкое движение и...       – Воспитание важнее происхождения, – сорвалось с чуть приоткрытых в истоме губ прежде, чем он был готов сжать пальцы.       Риддл замер и резко отшатнулся. Он медленно обогнул Грейнджер, загородив собой закат. Гермиона, разлепившая веки, вопросительно посмотрела в его сторону. Почему ей так часто мерещатся багровые прожилки у него в глазах? Видно, это игра света.       – Вы спросили, что там написано, – по-прежнему пребывавшая в сладостной неге Грейнджер чуть кивнула в сторону входа. – Вы ведь пытались повторить один из иероглифов?       Риддл наклонил голову к плечу. Стоило ли огорчать её?       – Не желаете ли прогуляться, мисс Грейнджер? Здесь становится слишком душно...

***

      Цепочка шагов, разорванная приливной волной, тянулась вслед за одинокой парой, покинувшей людскую суету и направлявшейся в лишь одном ей ведомом направлении – туда, где тёмно-синим покрывалом сумерки уже застелили грешную землю. Море вдыхало и выдыхало, оставляя солёные брызги на смуглом лице мужчины, петлявшем по мокрому песку. Он запрокинул голову и над чем-то громко расхохотался, а его спутница в ответ лишь загадочно улыбнулась. Прибрежные скалы хранили тайну их разговора. Слова тонули в шуме пенного прибоя да криках надрывающих глотку чаек, словно знающих что-то наперёд и заливающихся протяжным, тревожным плачем.       Готов ли был он поступиться взращиваемыми много лет принципами и позволить себе... Нет. Но Риддл страстно желал этого. Мерлин свидетель! Он мог бы отдать за краткий миг ворованного... Кажется, люди называли это счастьем... многое. А затем просто вырвать его из себя, как прежде, не жалея, вырывал из расколотого сердца частицы души. Почему же примитивное ощущение жгло грудную клетку сильнее ритуала по созданию крестражей?       Том аккуратно скользнул взглядом по макушке её головы. Гермиона чему-то застенчиво улыбалась, неглубоко зарываясь ступнями в песок. На запястье руки болталась повязанная нескладным узлом шаль, а в другой она несла туфли с сумочкой.       Прощальные лучи дразнящего теплом солнца мягко коснулись головы Гермионы, вплетаясь нитью в подхваченные ветром волосы, скрывавшие от жадного взора Риддла обнаженные плечи. Диск погрузился в воду наполовину, залив всё вокруг алым. Этот цвет. Снова. Он не давал забыть. Ему казалось, что мир покрыли бордовые воды. То была кровь необходимых жертв, убитых им и его сторонниками при построении вертикали власти и общества нового типа. Достижения, которыми он так гордился. Но все ли жертвы были так нужны, а, Том?       И вот перед ним она. Как её определить, к кому лагерю отнести? Она жертва? Безусловно, он знал, как Гермиона Грейнджер ненавидела Тома Ридда и всё то, что с ним связано. Но ведь она же и палач. Да, однажды она уже убила его, насквозь пронзив крестраж Риддла. И сейчас находилась ровно в шаге, чтобы повторить это снова. Гермиона Грейнджер вспорола так тщательно зашитую им оболочку души и теперь держала в ладонях истекающее чёрной кровью, бьющееся в предсмертных конвульсиях сердце. Её глаза. Благородный коньячный оттенок с горьким шоколадом – напиток страсти, глубоко презираемая им амортенция. Риддл жаждал испить его до последней капли, иначе он захлебнётся и утонет. Риддл уже на грани, прямо на краю бездны. Стоит сделать шаг и…       Мерлин, она смотрит на него, целится прямо в душу. Что ты надеешься там найти, Гермиона? Почему ты так отчаянно стучишься в моё закрытое от тебя сердце, как штормовая волна, бьющаяся раз за разом о каменный утес, в надежде поглотить его в своих бурных водах.       Да, и океаны когда-нибудь высохнут. Но сколько это займёт времени? Сможешь ли ты ждать так долго? Мир замирает. Она заслонила собой солнце, просто затмила его и теперь стоит, повернувшись лицом к Риддлу. Такая прекрасная, словно сошедшая с картин эпохи Возрождения Афродита, готовая встретиться с мраком, ступающим за Томом по пятам. Смотрит.       Кто ты, Тодд Ровер? Какие тайны хранит твоя истерзанная болью душа? Почему ты прячешься от меня, почему не даёшь развеять тьму и наполнить сердце светом? Я знаю, чувствую, что могу. Как ты смеешь отступать, когда до финиша остается лишь шаг? Как смел ты разбудить во мне то, что дремало все эти годы, погребённое под развалинами Хогвартса – того красивого замка, что разрушил твой жестокий Повелитель? Ну же, протяни ко мне руку! Позволь спасти тебя, позволь показать иной путь!       И вновь дуэль взглядов – на этот раз борьба за саму жизнь. Каждый в душе мечтал проиграть, отдав без боя собственную победу. Но как теперь отступить, когда сказано и сделано столь много? Поэтому – к барьеру!       Солнце умирало на горизонте, в предсмертной агонии вспыхнув взрывом сверхновой в их остекленевших глазах. Ветер, до этого беззаботно гуляющий вдоль побережья, усиливался, вступив в игру с бегущими наперегонки гребнями волн.       Его грудная клетка вздымалась, ноздри широко раздувались, а дыхание стало прерывистым. Сердце же, ведомое первобытным желанием, в какой-то отчаянной попытке старалось достучаться до наглухо замурованной двери, ведущей в лабиринты рационального разума, чтобы уговорить сдаться. Впервые в жизни.       Гермиона забыла, как дышать. Подсвеченные огнём заката глаза должны были выстоять в решающем поединке, который Грейнджер не намерена проиграть. Только теперь роли поменялись. Рычащая львица, прогрызшая себе путь к вершине прайда, готовилась к очередному прыжку.       Гермиона гордо стояла пред ним, вскинув вверх подбородок и расправив плечи, свысока смотря дерзким взглядом на превосходящего в росте мужчину. Во впитавших черноту сумерек глазах пылало пламя. Она готова выступить милостивым победителем, великодушно сжалившись над поверженным противником. Конечно же, только в том случае, если он преклонит перед нею колено.       Они так и продолжали молча стоять и буравить друг друга глазами, ожидая, когда вечер окончательно скроет два замеревших в нерешительности силуэта от случайных глаз этого мира. И от них самих.

If this be love, to clothe me with dark thoughts, Haunting untrodden paths to wail apart, My pleasures horror, music tragic notes, Tears in my eyes, and sorrow at my heart. If this be love, to live a living death, O then love I and draw this weary breath.

(Отрывок из сонета Сэмюэла Дэниела "If this be love")

      Ведомая рваными тактами ветра, с каждым разом бравшего всё более мощные аккорды, Гермиона подставила лицо навстречу ревущим порывам. Вихрь разметал с плеч густую копну волос, а после принялся заигрывать с подолом платья и невесомо держащейся на запястье шалью. Гермиона приоткрыла рот, чтобы почувствовать вкус солёного моря и разлитого в воздухе аромата цветов. И ощутила… Терпкий, дикий и полный желания аромат мужского тела. Повернувшись, она увидела перед собой развевающиеся полы расстегнутой на все пуговицы белой мужской рубашки и закрученные колечки волос его обнажённой груди. В горле тотчас пересохло. Тодд Ровер стоял теперь практически вплотную к ней, оставляя между их телами минимальный зазор. Гермиона медленно подняла голову, чтобы столкнуться с бордовыми вкраплениями в тёмных глазах. Проклятые опалы – минералы чернокнижников. Завораживающая скрытыми тайнами драгоценность, которой она так алчно желала и боялась обладать. Цвет порочной ночи, что станет причиной её погибели.       Гермионе известно, что родители нарекли её красивым шекспировским именем, вот только дьявольский чёрный перевернул всё с ног на голову, заставляя вспоминать совсем иную трагедию и иную Гермиону. Из-под пера Вальтера Скотта в XIX столетии вышел роман «Анна Гейерштейн», одна из героинь которого, леди Гермиона, носила в волосах магический опал, менявший своё обличье вместе с настроением хозяйки. И настал тот миг, когда её обвинили в колдовстве, окропив святой водой оберег, тотчас утративший блеск. Леди Гермиона слегла, чтобы на следующее утро рассыпаться в прах вместе с волшебной драгоценностью. Что будет с тобой завтра, Гермиона? Готова ли ты сгореть вместе с ним?       Но перед подернутыми дымкой, словно прикрытыми вуалью, глазами вдруг возникла занесённая мужская ладонь, становящаяся всё ближе и ближе, вконец замеревшая в дюйме от щеки. Гермиона приоткрыла губы и опалила его кожу горячим дыханием. Он повёл ладонью ниже, всё так же едва задевая подушечками пальцев шею, ключицы, грудь... Будто знал, что стоит их телам соприкоснуться, как разряд убьёт обоих.       Гермиона, окутанная потоками наслаждения, прикрыла глаза и запрокинула голову назад. Сделав глубокий вдох и задержав дыхание, она выгнула спину, словно позволяла ему делать всё... Мужская ладонь дошла до напрягшихся мышц живота и устремилась обратно, кружа вдоль груди и тонкой шеи. Шеи, которую он совсем недавно хотел сломать. Сейчас это было так просто. Она бы даже не оказала сопротивления, добровольно отправившись на тот свет. Мерлин, он чувствует, как стучит её сердце, или же это его собственное? Том Риддл горько усмехнулся — грязнокровка в который раз напомнила, что у него было сердце. Грязнокровка, которая так соблазнительно выгнула спину, ждала.       Но он не торопился воспользоваться её приглашением, продолжая вести внутреннюю борьбу с собой. Слишком высокой была цена. Разум говорил, что нерационально утолить мимолетную прихоть, переросшую даже без физического проникновения в какую-то невидимую интимную связь, крепко связавшую обоих. Он не получит над ней желаемой власти и не накажет её, как хотел того изначально, до их памятной встречи на кладбище. Том Риддл знал, что даже если начнет пытать её Круциатусом, то Грейнджер не сдастся. Она никогда не отступит от своих принципов. В этом они были очень похожи. И эта схожесть разделяла их. Уступить сегодня зову плоти будет означать, что он допустил связь с грязнокровкой, отправив к Мордреду все свои принципы. Но отказаться от неё...       Не в силах больше бороться с его сомнениями и собственной совестью, Гермиона стремительно подалась вперёд, отшвырнув от себя туфли с сумочкой, и плотно сжала горячие пальцы в руке. Риддл отступил. Повернув его ладонь тыльной стороной к себе, Гермиона плавно начала кружить подушечками по выступающим бугоркам и очерчивать, как называли её хироманты, Линию Жизни, в который раз усмехаясь над талантами горе-предсказателей. У Ровера та резко обрывалась где-то посередине, но человек, стоящий рядом, был живым как никогда.       Ровер не шевелился, позволяя ей делать, что она хотела. Гермиона не с первой попытки расстегнула манжету рубашки и собрала складки ткани рукава на сгибе локтя, витиевато проведя указательным пальцем по выступающей вене. Гермиона не решалась поднять на него глаза, боясь, что глубинный страх, который Ровер обязательно заметит, мог спугнуть его.       Вдруг Риддл резко сцепил в замок её пальцы и перехватил за запястье вторую руку, отчего Гермиона невольно вскрикнула, а коричневая шаль резко взметнулась вверх, став добычей рассвирепевшего ветра.       Она силилась вырваться, начав дёргаться, но Риддл стальной хваткой зафиксировал в своих ладонях её запястья, широко разведя руки в стороны. Гермиона невольно перевела на него рассерженный и вместе с тем испуганный взгляд, ибо теперь со всей ясностью осознала, что против физической мощи Ровера ничего не могла противопоставить. Но, встретившись с ним глазами, резко прекратила сопротивление. Риддл же ослабил мертвую хватку. Он теперь скорее просто поддерживал её, призывая расслабиться, успокаивающе поглаживая зажатые в кулаки ладони большим пальцем. Риддл смотрел вглубь, внимательно, вопрошая...       «Я не буду жалеть», – обещали её глаза.       «Будешь, Гермиона. Но едва ли больше, чем я», – горько усмехнулись в ответ его.       Ставки сделаны. Риддл шагнул вперёд, сократив разделяющее их расстояние. Он по-прежнему держал её руки широко разведёнными.       – Боишься, что я сбегу? – набравшись смелости прошептала Гермиона, переведя взгляд на пальцы Ровера и обратно, на его лицо – в глубине опалов сталкивались галактики.       – Нет, – прошептал он, отрицательно замотав головой и усмехнувшись. – Не ты.       После признания Риддл выпустил её из плена, а обескураженная Гермиона, услышав, как он вынес приговор сам себе, просто не могла поверить в сказанное. Время на размышления о былом ушло. Время для дум о грядущем ещё не наступило. У них было только выстраданное настоящее.       Риддл и Грейнджер порывисто подались к друг другу, замедлившись в конце. В шаге от падения. Каждый с жаром опалял чужие губы горячим дыханием, словно приручая к себе и показывая силу желания. Риддл высунул язык, начав дразняще дергать кончиком в воздухе. Гермиона заворожённо наблюдала за этим совершенно диким, животным действием, не в силах отвести взгляд. Змея гипнотизировала, лишала способности двигаться. Риддл же нарочито медленно провел жалом по контуру верхней губы Гермионы, обильно увлажняя слюной. Остановился, вслушиваясь в прерывистое дыхание. Затем повторил дразнящее прикосновение ещё раз. Она ошеломлённо смотрела ему в глаза. Мерлин! Никто и никогда не позволял себе подобных вещей с ней. Том вновь остановился, выжидательно всматриваясь в меняющееся лицо. Она таяла. Гермиона в нетерпении покусывала губы. Он подался вперёд, но вместо ожидаемого поцелуя Риддл будоражащее сладко прошептал:       – Скажи, Гермиона, как ты хочешь?       Одна рука собственнически легла ей на талию – Гермиона вздрогнула – и настойчиво притянула к обнажённой груди, а пальцы второй утонули в волосах на затылке. Гермиона потёрлась щекой – Годрик, как устоять?! – по тому месту, где бешено пульсировало сердце Риддла, а затем глубоко вдохнула носом терпкий запах мужского тела. Он мягко массировал ей голову, а она накручивала на палец один из волосков на груди. Сердца обоих отбивали частый ритм, ускоряясь с каждым мгновением. Дыхание стало единым на двоих.       – Мягко? – он издевательски медленно потерся о низ живота, заставив Грейнджер шумно и часто засопеть, когда она ощутила силу его желания. – Жёстко? – Риддл облизнулся, а Гермиона невольно вздрогнула.       Он, всматриваясь в её затуманенные желанием глаза, бережно намотал прядь волос на кулак, а затем его обманчиво-ласковые глаза вспыхнули рубиновым блеском и он резко дёрнул кулак вниз, отчего вскрикнувшая скорее от неожиданности, чем от боли Гермиона едва не свернула шею и наверняка упала бы, потеряв равновесие, если бы не...       – Или же мне отыметь тебя так? – прохрипел Том.       Он резко развернул Гермиону спиной и, удерживая за живот одной рукой, плотно прижал ягодицами к себе, выгибаясь с кошачьей грацией. Том круговыми движениями мягко гладил ладонью низ живота, который она поначалу так комично пыталась втянуть в себя. Тонкая ткань платья почти ничему не мешала и не скрывала, даже добавляя моменту изысканности и он мог представлять под рукой горячую кожу. Как же ему хотелось направить ладонь ниже, углубившись в средоточие её желания, накрыв его, а после вдохнуть запретный аромат, но он лишь раз позволил среднему пальцу соскользнуть и невесомо провести – Салазар! Зажимается! – в углублении между нежными складочками, слушая рваные и хнычущие хрипы. Она с жадностью втягивала в себя воздух, не в силах пошелохнуться. Вдруг Риддл с силой надавил на область между лопатками, заставив Гермиону прогнуться. Том перехватил взмывшие вверх запястья. Риддл несколько раз грубо толкнулся, властно вжимая ее в себя и выбивая остатки кислорода из лёгких.       Гермиона знала, как должна бы отреагировать на подобное обращение. Она знала, как было правильно. Но... Жизнь приучила её исполнять главные роли, однако слишком часто Гермионе хотелось побыть режиссёром собственной судьбы и ощутить власть. Над собой. Подчиниться и добровольно сдаться, переложить ответственность. Эгоистично? Да. Справедливо? Вполне. Она знала себе цену вплоть до кончиков ногтей. И потому хотела видеть рядом кого-то властного, достойного её, возможно, уникального. Человека, далёкого от обыденности. Тодд Ровер казался ей именно таким. Родители учили, что каждый человек ценен. По-своему. И жизнь вместе с тем бесценна. Повседневность научила, что для каждого существовала своя цена. Могла ли она позволить себе цену Ровера?       Гермиона, ощущая сквозь ткань платья, как его член с напором скользил между ягодиц и то, как там становилось влажно, жарко и липко, сильнее вжалась в его превратившиеся в камень бёдра, издав долгий, протяжный стон. Она знала, что это ненормально, стыдно, развратно, но как же ей хотелось опустить сжимаемые им ладони на ягодицы и широко раздвинуть их. Как дикое животное среди колышущихся трав прерии. Только для Тодда Ровера. Гермиона, живо представив эту картину, в блаженстве прикрыла веки и жадно втянула ртом воздух.       Риддл же, видя как Грейнджер реагировала на грубые прикосновения, ускорил ритм, будто стремясь наказать её за похотливую податливость и сводящие с ума стоны. Том вдруг возненавидел её тряпки – кажется, совсем недавно он считал их достаточно сносными – и едва сдерживал желание не разодрать коричневую ткань прямо на ней к драккловой матери. Чёртова Грейнджер! Чёртова стонущая под ним сучка, доводящая до грани.       Небо и земля вновь поменялись между собой местами, когда Риддл, не дав ей опомниться, грубо крутанул Гермиону, повернув лицом к себе. Секундный взгляд в глаза друг друга. Но только секундный, иначе они сгорят заживо. Поэтому он быстро обхватил пальцами подбородок и чуть приподнял его, впитывая каждую эмоцию на растерянном лице. Риддл наклонился, ловя ртом хриплые, частые и рваные вздохи.       – Открой мне свой маленький секрет, Гермиона, – Риддл мягко потерся носом о персиковую кожу. – Скажи, как ты любишь, – он вновь заглянул в глаза и лишь одними губами произнёс: – трахаться?       Том уткнулся кончиком носа ей в ухо. Он покусывал и оттягивал мочку зубами, а затем, зализывая, проникал внутрь раковины, легонько щекоча языком. Свободная рука Тома пересчитывала её позвонки, опускаясь всё ниже – туда, где обволакивала бедра юбка колышущегося на ветру платья.       Гермиона трепетала от жгучих, причиняющих боль и дарующих истому прикосновений, вздрагивала от влажного полушепота. Её тело отяжелело. Низ живота тянуло. Мысль, бьющаяся где-то на окраине сознания – та, что скрывала глубинный страх и ошеломляющую правду, – с каждой секундой, с каждым скользящим движением его горячего языка, угасала. Надо сказать...       – Тодд... – сквозь затуманенное сознание она услышала, как глухо и жалко звучал собственный голос.       Ридлл прекратил ласку и, с трудом выждав секунду, припал к ней снова, выжигая горячим дыханием на каждой клеточке пылающего лица «Я хочу тебя!», а затем наконец накрыл её невыразительный всхлип ртом.       Море вышло из берегов, и солнце вдруг выплеснуло алое зарево на густое, почти чёрное небо.       Их первый поцелуй – обжигающий сердце, подчиняющий разум и волю, демонический, ломающий и вскрывающий истинное – глубинное, животное, первобытное и запретное. Такой необходимый и долгожданный. Предопределённый с самой первой встречи. Защищайся – умоляй – подчинись – укроти – сдайся – завоюй. Они, иссушенные жаждой, алчно испивали страсть друг друга, но не могли насытиться. Они хотели умереть в созданном же ими пожаре желания, но огонь воскрешал их вновь. То был поцелуй сокровенный, сражающий наповал, – поцелуй самой Смерти. Ибо таким чувствам нет места на грешной Земле.       Глаза Гермионы широко распахнулись, в то время как его были плотно закрыты, погружённые в волны наслаждения, которое дарили мягкие губы. Она же будто боялась отдаться разлитой в воздухе и между их телами страсти, слишком много задумываясь над правильностью... Мерлин, ну, почему он не мог залезть к ней в голову и прочесть бьющее набатом... К чёрту! Змеиный – почему-то думать о его языке в ином ключе не получалось – творил такие потрясающие вещи.       Он то плотно обхватывал язык Гермионы, смакуя и втягивая в себя, то позволял ей, поначалу робко, затем настойчиво, овладевать своим ртом, посасывать кончик и нижнюю губу, повторяя его собственные движения.       Пальцы Гермионы, до этого сжимавшиеся в кулачки, несмело проникли за шиворот рубашки и – откуда ей только известно, как – приспустили с плеч промокший от солёных брызг кусок ткани. Впивающиеся в кожу Риддла ладони заскользили по влажным от пота и моря плечам, обводя каждый мускул, раздувающуюся грудь, упругие мышцы живота, опустившись чуть ниже ... Риддл зарычал. Салазар! Если львица сейчас же не прекратит дразнящую ласку, то он просто переломает ей руки! Маленькие ладошки, неуверенно касающиеся его груди, буквально клеймили, оставляя на коже ожоги и запретный запах. Грязнокровка Грейнджер проникала под кожу, занимала разум, выворачивала наизнанку. Теперь на нём тоже стояла метка.       Море позади угрожающе вспенилось, набравшая силу приливная волна с шумом окатила давно стоявших по колено в воде и не замечавших ничего вокруг мужчину и женщину.       Риддл, тяжело вбирая ртом воздух, отстранился от задыхающейся Гермионы, дрожащими пальцами пытавшейся убрать с лица мокрые пряди. Тонкие струйки воды кистями растекались по коже. Одна из них спускалась с виска, превратившись в зависшую капельку на подбородке, медленно упала во впадинку между ключицами и, кружа, исчезла в вырезе платья. Риддл стёр с лица остатки влаги и, в задумчивости наклонив голову, наблюдал, как маленькая львица плавилась под его взором. Животный взгляд Тома устремился к затвердевшим соскам, проглядывавшимся сквозь облепившую кожу ткань. Он должен распробовать на вкус каждый. Глубоко всосать и затем тягуче перекатывать маленький камушек на языке, чуть покусывая и слушая, как она громко стонет, нет – почти плачет, мешает ему руками, умоляя закончить ласку.       Гермиона наблюдала за его глазами. Внезапная паника, затопившая нутро, охватила её, инстинктивно заставив прикрыть дрожащее от холода и страха тело руками и отступить.       Риддл же, распалённый, как он считал, её игрой, лишь усмехнулся.       – Иди ко мне, – будто бы не своим голосом произнёс он.       – Нет.       Затем раздался всплеск воды – королевская кобра совершила смертоносный бросок.       Через мгновенье Гермиона вдруг взмыла над поверхностью – холодные ладони подхватили её под ягодицы и подтянули к себе, заставив Гермиону обхватить ногами его поясницу. Не дав ей опомниться, Риддл смял её губы в требовательном, хищном поцелуе. Он насадил её на себя ещё плотнее, с силой вдавливая руку в спину. Другая ладонь сперва сжала ткань на животе, а затем переместилась выше, остановившись на маленьком полушарии и зажав между указательным и средним пальцами затвердевший сосок.       Гермиона же дрожала, ощущая себя маленьким загнанным зверьком в лапах хищника. Она пыталась отстраниться, упираясь в грудь ладонями, мотала в разные стороны головой, даже выкрикнула: «Нет!», но он уже не слушал, утратив контроль. Ровер набросился на шею, всасывая и покусывая кожу, спустился ниже, покрывая плечи россыпью поцелуев.       – Тодд! Н-не надо!.. Я прошу! Остановись, – едва не плача закончила она.       – Тшшш, молчи, – он поднял на неё затуманенные страстью глаза.       – Тодд... Я... Не могу...       И всё вдруг прекратилось.       Вместо ответа он резко опустил её на песок и, отстранившись, вопросительно посмотрел в глаза. Его ноздри широко раздувались, зрачки заполнили собой радужку, грудная клетка заходилась в стремительном движении. Риддл видел разительную перемену в ней. Узнавал причину – паника, разлитая в глазах. Но никак не мог понять основы охватившего её страха. Он хотел её. Безудержно. Наплевав на всё.       Гермиона же чувствовала себя так, что вот-вот расплачется. Ибо она не знала, что делать. Чувства застигли её врасплох, перевернули всё внутри. Ей хотелось броситься к Роверу и вжаться в него всем телом так, чтобы он не мог вырваться, если бы и пожелал. Ей хотелось убежать от него прочь, на край Земли – туда, где никто не сможет её найти. Она должна признаться ему... Мерлин! Да что это такое?!       – Да чёрт бы все побрал! – отчаянно выкрикнула Гермиона, схватив с земли первый попавшийся булыжник и швырнув его в море с такой силой, что, казалось, он мог бы пробить океанское дно.       – Думаю, мистеру Куперу следует хорошо подумать, если он вдруг решит перейти к боевым действиям во время саммита, – раздался голос сзади.       Гермиона обернулась и увидела, что Ровер, как ни в чём не бывало, спокойно восседал на песке, вытянув ноги в сторону моря. Удивительно! Его лицо, ещё несколько минут назад преображенное страстью, было спокойным и не выражающим... ничего, ни единой эмоции. Злился ли он? Риддл поднял на неё глаза и похлопал по месту на песке рядом с собой. Она в недоверии посмотрела на него.       – Сядь, Гермиона, – спокойно, но вместе с тем властно приказал он.       Гермиона заставила сердце унять дрожь и прошла к Роверу. Он отстранённо смотрел вперёд. Где-то там за облаками зажигались первые звёзды. Она опустилась на землю, виновато подобрав под себя ноги и положив на колени голову. Он молчал. Спустя несколько минут, Гермиона окончательно взяла себя в руки и уверенным голосом заговорила:       – Прости. Я повела себя как полная идиотка, – Гермиона наблюдала, как маленький краб совершал прогулку вдоль кромки воды. – Глупо вышло. Я не должна была допустить подобное...       – Хорошо, что ты это признаешь, – прохрипел Ровер и в ту же секунду навалился на неё сверху, придавив весом тела.       – Что?! Какого...       Он не дал ей договорить, закрыв рот поцелуем. Теперь его губы были грубыми, движения резкими – так он наказывал её. Риддл буквально распял её под собой.       Гермиона брыкалась, силясь изогнуться и ударить его ногой в пах, а поняв, что ничего не выходит, просто впилась в нижнюю губу зубами, через секунду ощутив у себя во рту привкус крови. Риддл не сбавил напора, лишь смотрел ей в глаза. Насмехаясь. Как умел только он. Гермиона разжала зубы, а его окровавленные губы изогнулись в жуткой багряной улыбке, уронив капельку крови ей на скулу. Она инстинктивно задержала дыхание, сильнее вжавшись в землю. Но взгляда не отвела.       – Значит, ты любишь жёстко, – он высунул язык и облизал свои губы. – Я тоже люблю... мягко, – с придыханием произнёс он и наклонился к ней.       Гермиона как в замедленной съёмке следила за кончиком языка Риддла. Он аккуратно собрал кровь с её лица и, наклоняя голову в разные стороны, будто примеряясь, проговорил шёпотом:       – Я думаю, тебе пойдёт алый, – Риддл вновь приблизил к ней язык и, слизнув из сочившейся во рту ранки кровь, очертил им её губы. – Настоящая гриффиндорка. Ты там, где тебе и положено быть, – Риддл нежно потерся кончиком носа о ее нос.       Гермиона крепко зажмурилась, не желая видеть самодовольного лица, когда он будет произносить победную реплику. Риддл, нависнув в дюйме от её губ, игриво прошептал:       – У меня в ногах.             В ту же секунду Гермиона широко распахнула глаза, а он перевернулся на спину, плотно обхватив ее бёдра. Грейнджер, не веря в происходящее, находилась сверху. Теперь она в полной мере ощутила член, упиравшийся ей между ног. Риддл положил ладони на её груди, надавливая серединой на соски. Её страхи ушли, остались лежать на песке в качестве жертвы беспокойному морю. Гермиона благодарила темноту, скрывавшую покрасневшие щеки. Ведомая внутренними ощущениями, она одной рукой накрыла ладонь Риддла, плотнее сжав собственную грудь – так, как ей нравилось. Как она любила ласкать себя. Да, вот здесь, хорошо. Веки закрылись, из приоткрытого рта вылетела струйка воздуха. Вторую руку она положила ему на живот и мягко надавила, заёрзав бёдрами, чтобы чуть отстраниться назад. Гермиона не смела посмотреть Роверу в глаза.       Риддл понял её задумку. Да ты ханжа, Грейнджер! Ведёшь себя как развратная девка в Лютном или Равале и краснеешь при этом как пятикурсница Хогвартса. Он сглотнул и положил вторую руку на её ладонь, чуть направив вниз, заставляя обхватить член, сжав через ставшую нестерпимо тесной ткань брюк. Мерлин... Давай, девочка! Ещё! И...       ... И он чувствовал, что его вызывали. Конечно! Время! Он не мог позволить себе роскоши остаться с ней на всю ночь. Даже у Тёмного Лорда были обязанности, которые он не имел права нарушать. Но Грейнджер... Её пальцы, маленькая ладошка, то, как она округляет рот. Как раз, чтобы принять туда его член. Идеально. Он наполнит её всю. Она идеальна. Салазар! Он рассуждает как сопливый юнец. Чёртов Малфой! Чёртов Долохов! Призыв становился всё настойчивее. Катитесь все к Поттеру! Убирайтесь в Преисподнюю! Риддл, зарычав как раненый зверь, резким движением столкнул с себя растерянную Грейнджер, безвольно осевшую на песке.       Желание резко угасло в Томе. Его место занял поднявшийся из самых страшных глубин души гнев. Чёрный в глазах искажался в сторону тёмно-коричневого, чтобы в итоге смениться рубиновым. Он поднялся на ноги и с остервенением принялся застёгивать пуговицы на рубашке, чтобы хоть как-то успокоить нервы. Пальцы его не слушались. Дракклов Люциус!       Гермиона не понимала, что произошло. Не могло же? Или... Или он прочёл её мысли и потому уходит, потому что ему не нужна... Но ведь это глупо! То есть, она полагала, что это не могло иметь серьёзного значения. Мерлин! Она видела желание в его глазах! Она ведь сама согласилась...       – Почему? – произнесла она прежде, чем успела запретить себе любые вопросы в его сторону.       Они не смотрели друг на друга. Гермиона так и осталась полусидеть на песке, вымазанная в его крови. Риддл стоял к ней спиной, не желая оборачиваться. Вот и всё. На ум приходила глупая маггловская сказка. Карета превратилась в тыкву. А змея должна была сбросить шкуру.       – С годовщиной, мисс Джин. Счастливого второго мая и до встречи, – не оборачиваясь произнёс Риддл и исчез.       Поднявшийся ветер трепал её пряди. По щеке скатилась слезинка, смешавшись с его высохшей кровью. Плакать нельзя. Особенно из-за кого-то наподобие Тодда Ровера. Дважды. А он ведь так непрозрачно намекнул ей на дату. Сказка кончилась. Их время истекло. Пора возвращаться в строй, мисс Джин.       И всё-таки, повинуясь какому-то глупому чувству внутри, Гермиона повернула голову в сторону – там, уткнувшись мысами в песок, виднелись её туфли. Пара. Прекрасные принцы, увы, существовали лишь в сказках. Маггловских. Нет, утро ещё не наступило. А потому у неё было время – оплакать себя.

***

      – Зелёное? Неожиданно, – неподдельное удивление сквозило на лице Невилла Лонгботтома, застывшего перед Гермионой, успевшей облачиться в тёмно-бирюзовое платье.       – Это мирный саммит, Невилл, – в ровном голосе Грейнджер звучала тонкая нотка недосказанности. – Я искренне надеюсь, что члены лондонской делегации правильно считают посылаемые им сигналы.       Лонгботтом заглянул "сверить часы". И поддержать. Этот день никогда не был лёгким ни для кого, кто принимал участие в тех событиях. Он знал, что Гермионой "второе мая" переживалось особенно тяжело, ведь она лишилась практически всего. И тем удивительнее было видеть её сегодня настолько собранной и спокойной. Это настораживало.       Сосредоточенное лицо Гермионы с холодной решимостью взирало на собственное отражение. Грейнджер критически пыталась оценить себя и крутила головой в разные стороны, наблюдая, как переливаются при игре света водянисто-зелёные камни в небольших каплевидных серьгах. Невилл прохладно относился к женским безделушкам, однако странная сила, исходившая от загадочного минерала, заставляла искать встречи с ним снова и снова.       – Что это за камень? - полюбопытствовал он.       Губы Гермионы изогнулись в лисьей улыбке, а в глазах заиграл хищный блеск.       – Когда-то эти серьги принадлежали покойной Друэлле Блэк, – Гермиона поднялась из-за туалетного столика и, скрестив ладони перед собой, принялась размеренно расхаживать по комнате.       Невилл же невольно вздрогнул, услышав презираемое имя. Мать убийцы.       – Они загадочным образом пропали после окончания Первой Магической и всплыли недавно на одном из антикварных аукционов в маггловской части Праги. Как и многие вещи, некогда находившиеся во владении семейства Блэк, эта драгоценность носила собственное имя, данное в честь значимого для рода события, – Гермиона невольно дотронулась пальцами до тонкой работы.       – Мерлин! Высшая степень снобизма, – хмыкнул Невилл.       – Да, – согласилась Грейнджер. – "Слёзы Малфоев", несомненно, являлись одной из изюминок ювелирной коллекции и одной из наиболее знаковых фамильных драгоценностей.       - Ого!       Гермиона замерла на месте и выразительно посмотрела на Лонгботтома.       – Существует легенда, рассказывающая, будто в давние времена один из Блэков нанёс оскорбление члену семьи Малфой. Последовал незамедлительный вызов на дуэль, где обидчик получил по заслугам, но... Ты же знаешь, что многие из представителей вероломного семейства всегда были людьми злопамятными и не очень любили числиться среди проигравших. Говорят, будто бы супруга главы дома Малфой спустя много лет отравила всех девушек семьи Блэк. Началась кровная вражда, и однажды случилось так, что в окна к Малфоям заглянул василиск. Фигурально, конечно. Наследника, на редкость безвольного и слабохарактерного юношу, и пятеро их дочерей удерживали в плену в поместье Блэк. Леди Малфой предоставили выбор: или же на её глазах убьют всех девочек, или же она сможет милостиво выпустить зелёный луч из кончика палочки, убив наследника. Миледи заявила, что не вынесет подобного и не хочет смотреть на это. Блэки решили за неё. Одну за одной, всех девушек убили, а саму зеленоглазую миледи ослепили, скорее всего, хорошо знакомым мне кинжалом, – Гермиона замолчала, дотронувшись до того самого места на теле и давая тем временем Невиллу осознать всю глубину развернувшейся когда-то трагедии. - Считается, что в камнях ювелир заключил перемешенные с кровью слёзы Малфой и оттого в разное время суток драгоценность меняет свой цвет с мутно-зеленоватого на гранатово-алый, – закончила объяснение Гермиона и уже совсем иным тоном добавила: - Люциус Малфой всегда с большим пиететом относился к родословной своей семьи. Думаю, что и эта страница истории не ускользнула от его пристального внимания.       Невилл был не в силах вымолвить ни слова, провожая спину покидавшей комнату Грейнджер. Гермиона Джин всегда стремилась найти выход из любой, даже самой щекотливой ситуации, являясь признанным в международной среде дипломатом. Гермиона Грейнджер, какой он её помнил по годам в Хогвартсе, отличалась непреклонностью и прямолинейностью. Несмотря на её уверения в мирном характере саммита, Невилл понял одно: Гермиона Джин Грейнджер готовилась к войне.

***

      Маги многих стран, в том числе и представители от МАКУСА, плавились под каталонским солнцем, выстаивая в мучительном ожидании на причале в порту Барселоны. Для магглов, наблюдавших за разворачивающимся действием издалека, всё это принимало вид некоего костюмированного действия. Карнавалы и праздники были не редкостью в Барселоне, а потому скопление странно одетых людей не вызывало лишних вопросов. Конечно же, сотрудники местного Аврората наложили в нескольких местах отталкивающие чары и вели дежурство под видом праздных обывателей, но из-за беспрецедентной по магическим меркам численности волшебников всех нюансов предусмотреть было невозможно.       Гермиона раз за разом прокручивала в голове утренний разговор с Невиллом и невольно вспоминала завораживающую красоту чёрных опалов, ставших на какое-то время самой дорогой для неё ценностью во Вселенной. Переливающиеся Адским пламенем глаза Тодда Ровера, пожиравшие её с алчной страстью, не отпускали Грейнджер весь остаток беспокойной ночи. Возвышавшаяся над городом гора Монжуик волновала красками картин кисти Франциско Гойи, напоминая ей моменты одной из их встреч, а статуя Ангела Смерти, оставшаяся далеко за спиной, возвращала Гермиону в день странного знакомства с Тоддом Ровером. Гермиона на секунду прикрыла веки – и вновь она окунается в шум волн, вдыхает воздух, пахнущий грешной ночью. А затем раздаётся ледяное "до встречи". Грейнджер распахнула глаза. Хотела ли она увидеть его вновь? Несомненно. Но что бы это изменило? Ничего. Наоборот, всё стало бы ещё запутаннее.       Соборные колокола стройным боем известили о приближении полудня. По изнывающей от зноя толпе прошёлся лёгкий шепоток возбуждения. Многие волшебники, не удостоившиеся чести находиться в первых рядах, привставали на мысах обуви и неприлично вытягивали шеи – все хотели сохранить в памяти тот исторический момент, когда впервые за многие годы змеиликая персона, возглавлявшая Магическую Британию и являвшаяся по совместительству самым могущественным из ныне живущих волшебников, явит себя миру.       – Англичане славятся своей пунктуальностью, не так ли, мисс Грейнджер? До полудня остается всего несколько минут, а очертаний "Василиска" даже не видно на горизонте, - недовольство сочилось из уст мистера Роджерса, одного из заместителей главы МАКУСА, отправленного в качестве представителя Нью-Йорка для приветственного рукопожатия с Тёмным Лордом. Сам Купер убыл на место проведения саммита и ожидал господина Министра на пару с Главой делегации от СОЕ.       Гермиона с ноткой превосходства посмотрела на американского визави - неужели Купер и впрямь думал, что Тёмный Лорд снизойдет до протокольного обмена любезностями с этим?       – На сегодняшнюю встречу я явилась вовремя, – тонко отрезала Грейнджер, заставив себя прикусить губу от едва сдерживаемой улыбки при виде уязвленного эго Роджерса. Сама она нисколько не сомневалась, что ровно в полдень "Василиск" выбросит якорь в порту Барселоны.       И стоило ей подумать об этом, как доски под собравшимися поначалу робко задрожали, а через несколько секунд принялись ходить ходуном. Гвозди и болты, ввинченные в деревянный настил, в диком танце один за одним начали выкручиваться и нырять в воду, отчего-то покрывшуюся сотнями бурлящих пузырьков. Волшебники испуганно озирались по сторонам и спешили убраться от моря подальше. Другие же специально подходили к краю причала и с любопытством смотрели на пенящуюся воду. Гермиона, предчувствуя неладное, присоединилась к первой группе. И вдруг гигантская волна поднялась стеной к небесам и с гулким шумом рухнула обратно, взбив столпы пенных брызг, окативших с ног до головы многих делегатов из первых рядов.       Наконец произошло то, чего все столь долго ждали. Грозный «Василиск» в своём грандиозном великолепии всплыл прямо под носом у гостей каталонской столицы, преодолев линию защиты, старательно возводимую волшебниками местного Аврората на протяжении нескольких месяцев. Нос судна, на котором красовались две танцующие кобры с раздутыми капюшонами, на полном ходу протаранил причал. Корма, украшенная расползающимися гадюками и скорпионами, вспорола гармошкой застонавший от столкновения настил, уходящий в сторону берега не менее чем на шестьсот дюймов. А степенные мужи и их разодетые что райские птицы спутницы с дикими криками начали спрыгивать в воду. Сотрудники, отвечающие за безопасность, беспомощно метались на берегу и уцелевшей части причала, извергая друг на друга поток отборных ругательств. Даже охочие до сенсаций журналисты поначалу растерялись. Правда, вскоре воздух наполнился стрекотанием затворов камер.       Гермиона, благоразумно предвидевшая нечто подобное и занявшая место на значительном расстоянии от «первых лиц», усмехнулась и перевела взор на шокированного происходящим Роджерса. Тот долго не хотел поддаваться на её уговоры и с ослиным упрямством рвался вперёд. Гермиона добавила несколько очков в собственную копилку – теперь Роджерс явно будет прислушиваться к её мнению. По бледному виду посланника американской дружбы становилось понятно, что он в какой-то момент даже попрощался с жизнью. Бедняга.       – Англичане редко изменяют выработанным с годами привычкам, мистер Роджерс, – Гермиона невозмутимо взглянула в его потерянное лицо, решив улыбнуться напоследок, и уверенной походкой двинулась вперёд.       Министр Магической Британии обожал яркие появления. Нынешний выход Тёмного Лорда, как она и предполагала накануне, имел сногсшибательный эффект. Вряд ли что-то превзойдёт увиденное только что. По крайней мере, сегодня.       Гермиона заняла место в соответствии с протокольной иерархией, оказавшись одной из немногих, кто решился остаться на ведущих позициях, а не тесниться плотной группкой позади.       Кажется, с появлением лондонских гостей в порт Барселоны пожаловала и английская погода – со стороны моря спасительно повеяло освежающим бризом.       Началась организационная возня, связанная с тем, что «Василиск» снёс половину причала. Пока испанцы метались с ковровой дорожкой и непростым решением, где теперь разместить журналистов и оркестр, обязанный отыграть гимн Магической Британии, с «Василиска» перебросили трап. Через несколько мгновений под возбуждённое гудение толпы с корабля на землю Каталонии сошли первые члены лондонской делегации, вступившие в полемику с местными организаторами.       Гермиона безразлично скользила по знакомым и неизвестным лицам, механически кивая и растягивая губы в знак приветствия. Она сосредоточенно, как затаившийся хищник, выжидала, когда главная змея, шипя и извиваясь, выползет из тёплого логова, как вдруг... Мерлин. Не может быть. Сколько раз она прокручивала в голове этот момент. Сколько раз за прошедшее время представляла, что сделает и скажет. Но ни разу за все годы перед глазами не возникало подобной сегодняшней картины. Краски схлынули с лица Гермионы, дышать стало трудно, ибо в горле застрял тугой ком невыплаканных слез. Одно имя – Джинни... И земля ушла из-под ног.       Миледи Долохова не сразу заметила в толпе голодных до сплетен стервятников те самые глаза, смотревшие с болью и горьким пониманием. Джинни чуть не оступилась, когда столкнулась взором с Гермионой Грейнджер. Ах, нет! Теперь все знали её школьную подругу под другим именем. Сколько раз в начале семейной жизни Джиневра жадно выхватывала у непонимающего мужа ничего не значащие брошюрки, чтобы через пять долгих лет молчания увидеть в них до боли знакомое и родное имя, напоминавшее о юности, о временах беззаботной молодости, о первом поцелуе украдкой от мадам Пинс и об их рассыпавшихся в прах надеждах. Просто провести пальцем по строчкам, чтобы вспомнить, чтобы не забыть. Позже Джиневра часто встречала колдогрфии Гермионы на страницах периодики, узнавая и не узнавая одновременно, гордясь ею безмерно. Тяжело. И очень горько. Она смотрела в лицо мисс Джин и видела в нём отражение собственных эмоций, которые уже давно научилась скрывать под маской жены Антонина Долохова. Джинни на мгновенье позволила себе скинуть невидимую тиару, которую надевали на голову всем дамам её положения, и тепло улыбнулась старой подруге глазами.       Они не смели сделать даже шаг в сторону друг друга, однако обе готовы были переплыть океан, если бы им дали шанс поговорить наедине. Хотя бы минуту. Гермиона не ведала, что на то, однако, уже имелось высочайшее одобрение. Потому она провожала глазами изменившийся, но по-прежнему узнаваемый статный силуэт до тех пор, пока тот не окружило плотное кольцо охраны, а рыжие кудри не затерялись в безымянной толпе.       – Мисс Джин, – Гермиона очнулась, когда почувствовала, что кто-то настойчиво тряс её за запястье.       Обернулась – Мерлин! – непосредственность американцев неприятно удивляла и раздражала. Мистер Роджерс всё же нашёл в себе силы перебороть глубинный страх и теперь стоял возле Гермионы, самым бесцеремонным образом теребя её за руку.       – Всё в порядке, мистер Роджерс. Благодарю, – Грейнджер криво улыбнулась американцу, резко отдёрнув ладонь. – Видимо, жара на меня так повлияла.       – Змеи любят горячий и влажный климат, - затараторил американец. - Надеюсь, южное солнце прогреет дряблую кожу, и старый тиран возьмётся за ум, – нелицеприятно отозвался о Лорде Роджерс.       – Мерлин! Мистер Роджерс, местный климат, похоже, плохо на вас влияет. Поостерегитесь произносить подобные слова вслух, – Гермиона вынесла окончательный вердикт умственным способностям Роджерса, с которым, к счастью, до этого дня не имела повода познакомиться.       – Мисс Джин, времена, когда Министр держал всех в страхе, давно канули в лету. Согласитесь, не будь он кряхтящим стариком, тихо доживающим век где-нибудь на водах в Бате, то непременно бы посещал множество мероприятий и международных форумов лично. Значит, он просто не в состоянии сделать это. Всё, что я слышал о мистере Риддле, заставляет меня думать о нём, как о человеке претенциозном, действующем напоказ, что мы все сегодня увидели, – Роджерс поморщился. – Однако Министр не удостаивал нас присутствием вот уже более семи лет. Он явно находится не в лучшей форме и...       Роджерс осёкся, уставившись куда-то впереди себя. Гермиона резко крутанула шею, стремясь проследить за его взглядом. Понятно, почему он так резко замолчал – на палубе «Василиска» замелькала темноволосая макушка Антонина Долохова, следом за которым, неизменно опираясь на трость со змеиным набалдашником, появился нестареющий Люциус Малфой. А это означало, что и господин Министр Магической Британии вот-вот покажет себя миру.       Жужжание голосов, гудевших в порту, резко прекратилось. Журналисты навели объективы камер на зелёную с серебряной канвой дорожку, ведущую к трапу, словно прицелы маггловских ружей. Лица всех присутствовавших были прикованы к «Василиску». На пристани в идеально отглаженных мантиях уже ожидали Макнейр и Роули. Казалось, что даже солнце вдруг засияло ярче в предзнаменовении эпохального события.       Сердце Гермионы сжалось. Она никогда не считала Лорда немощным стариком и знала, на что тот был способен даже в полуживом состоянии. Сегодня ей предстояло встретиться со своим кошмаром лицом к лицу. Гермиона задержала дыхание – показался край тёмной мантии. Той самой. Воспоминания нахлынули с новой силой. Хогвартс... Хагрид с Гарри на руках... Гарри... Нет! Где-то сбоку сквозь фальшивящую игру оркестра она услышала топот ног – Роджерс вместе с остальными испуганно сдал назад. Гермиона часто и глухо задышала – на залитой солнцем земле мелькнула тень, с каждой секундой трансформировавшаяся из невнятного пятна в вытянутую фигуру. На лбу выступили капельки пота – её бросило в жар. Сможет ли она пережить момент встречи с Лордом достойно? Палач, мучитель, талантливый политик и военный стратег. Гермиона не смела отвести взгляд, нет, не теперь, когда уже стал слышен размеренный глухой шаг, а из-под развевающихся на ветру пол мантии показались брюки прямого кроя и сверкающие на солнце мужские туфли. Ещё миг и... Поднятая вихрем соринка так некстати попала в глаз. Гермиона прищурилась и отвернулась, чтобы аккуратно поправить макияж. Выпрямилась – вспышки камер слепили не хуже полуденного солнца, утопившего в белой пелене всё вокруг. Почему она ничего не видела? Учащённый пульс бил в висках. Гермиона часто заморгала и разглядела в отдалении тёмные силуэты и ярко-красное пятно. Это кровь? Он, что, убил её так просто? Нужно сосредоточиться. Что за чёрт?! Красные цветки хиганбаны? Здесь?       Гермиона наконец нашла в себе силы поднять глаза... Мерлин. Лучше бы она умерла. Ведь впереди между Долоховым и Малфоем в развевающейся мантии вышагивал не кто иной, как Тодд Ровер! Видимо, у неё случился тепловой удар, а это всё иллюзия, игра воображения. Где Тёмный Лорд? Или же это он проник в её подсознание, и она теперь видит то, что пожелал легилимент?       Гермиона зажмурилась и открыла глаза. Тодд Ровер отделился от остальных и сейчас шёл прямо на неё, держа в руках красивый, но ядовитый букет. На его лице играла хорошо знакомая кошачья улыбка, а радужка глаз впитала соки алых цветов.       Все краски этого мира вдруг стали серыми, вмиг обратившись в раздуваемый ветрами пепел. Осознание происходящего прошило Гермиону тысячью разрядов, разрывающих сердце. Только не это, нет... Невозможно!       Тёмный Лорд замер в шаге от неё, протянув дракклов букет. Гермиона механически подняла руки, как безвольная кукла, чтобы принять его. Они смотрели друг на друга долгим испытующим взглядом. Как сегодняшней ночью, прямо в душу. И если в глазах Гермионы сквозила пустота брошенного дома, то в его царил густой и вязкий мрак.       Кажется, позади них сотнями вспышек сверхновых с солнцем соревновались камеры. Кажется, толпа о чём-то громко гудела. Кажется, она не переживёт этот день.       – Вас не пугает перспектива слечь от ожогов кожи в самый ответственный момент, мисс Джин? Солнечные лучи весьма коварны, даже для волшебников. А магглорождённые столь чувствительны. Кажется, местные блюстители правопорядка заблокировали использование всех безобидных чар, включая погодные, – Риддл бросил быстрый взгляд на её открытые плечи.       – Не думаю, что мне это грозит, господин Министр, – она гордо подняла дрожащий подбородок. – Ведь вы заслонили собой солнце, – голос практически звучал ровно.       Он усмехнулся, чуть сузив глаза. Затворы камер щёлкали, стрекотали...       Риддл сделал пас рукой, и прямо на плечи вмёрзшей в землю Гермионы красивой волной опустилась унесённая сегодняшней ночью шаль. На лице Лорда появился хищный оскал, после чего он протянул ей открытую ладонь. Как когда-то в ресторане.       – Не слишком вежливо с нашей стороны отнимать время у других. Идёмте, мисс Джин. Весь мир ждёт!