В ожидании дождя

***

В середине июля синоптики обещают повышение температуры. Казалось бы, куда выше? Все передачи и новости крутятся только вокруг аномальной жары, ведущие дают советы, как справляться с аномальной погодой, власти обещают не допустить спекуляции цен на воду. Но на кондиционеры и даже простые вентиляторы цены взлетают, Чжань это замечает, когда в очередной раз лазит по работе по сайтам гипермаркетов строительных материалов. Днём он плотно закрывает окна и занавешивает их шторами, спасаясь от прямых солнечных лучей. Холодильник забит бутылками с водой, а в большой таре вода хранится в самом прохладном месте — ванной комнате. О том, чтобы выйти на улицу или поехать в город за продуктами, не идёт и речи. Во всяком случае, днём. Есть не хочется совершенно, только пить. Чжань вечером заваривает себе лапшу или же варит рис, поедая его с соевым соусом и нори. Дни в ожидании прохладной ночи тянутся долго, работать не получается, хотя Чжань старается. По квартире Чжань ходит в одних трусах, стесняться ему некого. С того принудительного поцелуя прошло не так много времени, чтобы забыть о нём. Но и не так много, чтобы не думать и перестать злиться. Ибо же ведёт себя как обычно. Чжаню бы по-хорошему послать их соседство куда подальше, перестать откликаться на голос Ибо или прислушиваться к тому, что происходит за стеной. Но новости каждый раз сообщают о несчастных случаях, связанных с жарой. Чжань попросту переживает. Ругая себя за неуёмность, он приходит к Ибо домой, желая убедиться, у того достаточно воды и еды. И строго просит Ибо звать его, если он почувствует себя плохо. Ибо кивает, пряча в уголках губ улыбку. Поля перед домом приобретают светлый цвет из-за высохшей травы. Утро начинается с того, что соседка, поливая свои цветы у дома, ругается с домоуправляющим из-за напрасной траты воды. Весь день уходит на то, чтобы собрать расплавившиеся мозги в кучку и начать заниматься хоть чем, а не лежать на прохладном полу в позе звезды и предаваться разным мыслям. Бездействие, как давно понял Сяо Чжань, приводит к тому, что начинаешь много думать, анализировать, приходить к выводам, к которым не должен приходить. Чжань старается быть с собой честным и уже на второй день адской жары не сопротивляется ленивым мыслям о случившемся. Прикрыв глаза, он вспоминает и прокручивает у себя в голове раз за разом тот злосчастный поцелуй. И уже не может понять: где реальность, а где он успел надумать. Поцелуй длился пару-тройку секунд, но в голове Чжаня он растянулся на минуты. И, казалось, можно понять, каким он был. И Чжань решает: умелым, нежным и чуть просящим. Ибо не только любил, но и умел целоваться. Его губы мягкие, чуть обветренные, а слюна с привкусом недавно выпитого кофе. Ибо не требовал, а словно просил немного ласки, ненавязчиво приглашал ответить, полностью подчиняясь решению Чжаня, готовый принять всё, что тот готов дать. Чжань задыхается от таких мыслей. Резко, до мушек перед глазами. Вскакивает на ноги, идёт в ванную, чтобы плеснуть себе в лицо горсть холодной воды. Помогает, но ненадолго. Стоит только успокоиться, как мысли возвращаются. Обиделся ли Ибо из-за реакции Чжаня? Зачем ему вообще это понадобилось? Хотел пошутить или же это был жест одинокого человека, который хотел получить немного тепла от другого? Или же сам Чжань так себя повёл, что заставил Ибо думать о возможных — любых — отношениях? И что бы Чжань ни делал, он всегда прислушивается к тому, что происходит за стеной. Скрип колёс — и вот Чжань уже пытается догадаться и представить, куда или зачем передвигается Ибо. За всё время он слышал только раз, как что-то упало, и тихую ругань. Чжань тогда вскочил с места, готовый бежать, но так и застыл посреди комнаты, не понимая: что, собственно, он собрался делать? Ибо снова закрывается от него. У Чжаня нет повода приходить к Ибо. Совместные приёмы пищи больше не кажутся актуальными, а в магазины он временно не ездит, боясь умереть от теплового удара прямо в салоне машины. И, маринуясь в собственных мыслях, Чжань через неделю приходит к неутешительным результатам: Ибо ему нравится. Это не является сногсшибательным открытием, Чжань и раньше догадывался о природе своих чувств, когда навязывался соседу. Но сейчас это чувство ударило его всей яркостью и силой. Ван Ибо ему нравится.

***

Примирившись со своими чувствами, Сяо Чжань не собирается что-либо с этим делать. От слова совсем. Слишком они разные, слишком по-своему сломанные. Сбежав из неудачных отношений, если ту мерзость можно так назвать, Чжань панически боится вступать в новые. Ван Чжочэн остался в Шанхае, но время от времени появляется в мыслях Чжаня. Так хочется верить, что тот забыл про сбежавшего любовника, но Чжань слишком хорошо его знает, чтобы так наивно думать. Прошло всего полтора месяца. Хватит ли этого времени, чтобы тот успокоился и отступился? Вряд ли. Страх быть найденным никуда не пропал, он поселился где-то внутри, стал перманентным, настолько постоянным, что Чжань привык. Он скучает по Шанхаю, по жизни, которая ни секунды не стоит на месте. Да, он устал от суеты, приехав сюда, он ясно это понял. Но сейчас вынужденное бездействие, ненормированность своего дня просто убивает Чжаня. Сможет ли он когда-то вернуться в Шанхай? Чжань не знает. Хочет ли он этого вообще — тоже. Однако Чжань понимает: надолго он здесь не задержится. Может, ещё пару месяцев или чуть больше. Но он уедет. А Ибо что? Этот вопрос всегда выбивает из колеи. Казалось, Ибо прекрасно жил тут и до него, стоит предположить, что прекрасно проживёт, когда Чжань уедет. А сам Чжань? Что с ним будет? Не будет ли у него болеть сердце, оставляя этого человека в своей своеобразной тюрьме? Стоит ли ему разобраться во всём этом до того, как наступит время уезжать? Чжань каждый раз натыкается на глухую стену, за которой спрятаны все ответы. Имеет ли он право вмешиваться в чужую жизнь? Нужно ли это самому Ибо? Размышляя над всем этим, Чжань не может не пропитаться отвращением и злобой к тем, кто загнал Ибо в такие условия. Его деньги позволяют жить Ибо полноценной жизнью. Прятаться не в захудалой квартире, из которой он даже выйти не может, один, без помощи и поддержки. А, например, в роскошном пентхаусе, со штатом прислуги. Получать медицинскую помощь. Ибо словно сломанную вещь убрали с глаз подальше. И выбросить жалко, но и сил смотреть уже нет. Чжань уже додумывается до образа жадных родственников, которые, получив возможность распоряжаться миллионами Ибо, избавились от него, чтобы не мешал жить на широкую ногу. И тогда его охватывает такая ярость, что он едва сдерживается, чтобы не начать в праведном гневе восстанавливать справедливость. Его пыл охлаждает только то, что у Ибо имеется телефон, компьютер. Он вполне может связаться с внешним миром. Тот же менеджер, который навещает его. Ибо мог выбраться сам из сложившейся ситуации. Помощь Чжаня ему не нужна. Или он слишком гордый, чтобы просить. Тут же вспоминается поцелуй. В котором Ибо просил немного нежности и тепла для себя. Просил того, чего у Чжаня нет.

***

После кафе Чжань принимается за декор небольшого офиса. Заказчик просит не сам дизайн, сколько разработать многофункциональность маленького помещения. Чжань скидывает ему уже третий набросок, но его не принимают. Так что сейчас Чжань пишет вежливый, но прямой отказ от работы. Если заказчик с кафе не обладал большой суммой, но соглашался с верными решениями, то с офисом — просто решили за небольшую сумму получить максимум работы. Тем более Чжань нашёл отличный проект детской развлекательной студии, за которую хотел взяться. А не тратить свои нервы и время на заказчика, который сам не знает, чего хочет. Он заканчивает с письмом, когда за окном, шелестя шинами, останавливается машина. Сердце против воли ёкает, стоит только выглянуть в окно, отодвинув плотно задёрнутые шторы, и увидеть чёрную машину. На боку у неё красуется эмблема местной фирмы, предоставляющей услуги каршеринга. Но это ни о чём не говорит. Чжочэн вполне мог воспользоваться такой. Однако, когда дверь открывается, из машины выходит женщина. Она, прищурив глаза, смотрит на дом, словно чувствует за собой наблюдение. Но щёлочка, в которую смотрит Чжань, совсем узкая, его видеть она никак не может. Одёрнув юбку и поправив причёску, она проходит в дом. Чжань быстро перемещается к двери, понимая, к кому именно она приехала. С Ибо у них так и не наладились отношения. Порой тот даже не отвечал на приветствия, когда они сталкивались вечерами на балконах. Он не выглядел обиженным или задетым. На его красивое лицо вернулось полное безразличие. А когда Чжань снова позвал его прогуляться, сказал: «Я занят». Чжань решил, так даже лучше. Их сближение ни к чему хорошему не приведёт. И пусть всё будет именно так. Чжань слышит, как по деревянным ступенькам стучат каблуки. Вот женщина появляется в поле его зрения, он наблюдает за ней в замочную скважину. Поправив волосы ещё раз, она стучится в соседнюю дверь. За стеной скрипит пол под колёсами, а потом дверь открывается. — Мама? — Слышит он отчётливый голос Ибо. Впрочем, Чжань и сам догадался, кто это, схожесть женщины с соседом бросается в глаза. В смешанных чувствах Чжань возвращается к письму. Эта женщина не походит на ту, кто заточит своего сына без помощи в квартире в богом забытом месте. С другой стороны, она впервые приехала почти за два месяца. Поступают ли так любящие родители? Ибо говорит с мамой тихо, скорее всего, уйдя в дальнюю комнату, чтобы Чжань, который, кстати, и не собирался подслушивать, ничего не услышал. План у него созрел совсем другой. Спустя минут сорок соседская дверь открывается, звучат сдержанные голоса. Чжань, уже одетый в лёгкие широкие штаны и футболку, сидит в коридоре в ожидании. Он очень хочет поговорить с этой женщиной. Когда дверь закрывается, по доскам стучат каблуки, Чжань ждёт ещё несколько секунд, давая Ибо время уйти от двери, затем тихо открывает свою, выходит на лестницу и быстро сбегает вниз по ступеням. Маму Ибо он застаёт именно в тот момент, как она открывает машину. — Госпожа Ван! — зовёт он достаточно громко, чтобы женщина обернулась. — Простите? Женщина выглядит расстроенной. Её глаза, такие же как у Ибо, влажно блестят. — Я сосед Ибо, — быстро говорит Чжань. — И я хотел бы побеседовать с вами. Уделите мне несколько минут, пожалуйста. Женщина долго всматривается ему в лицо, а потом сразу вся поникает, показывая свою усталость и почему-то обречённость. — Можно не здесь, — просит Чжань. — Да, конечно. Не здесь. Она оглядывается по сторонам. — Мы можем где-то сесть? — Дальше по дороге есть кафе. Сидеть на улице жарко, но мы можем поговорить в машине. — Садитесь за руль, — командует она, обходя автомобиль и садясь на пассажирское сидение. Внутри машины прохладно, кондиционер работает на полную. Чжаню немного непривычно в этой машине, но когда-то у него была похожая. До тех пор, пока Чжочэн не подарил ему новую. Они быстро доезжают до кафе, и оно работает. Правда, за столиками, над которыми раскинулись старенькие зонты от солнца, никто не сидит. — Поговорим снаружи, — продолжает командовать женщина. Чжань отмечает, как она к нему пренебрежительно относится, словно он сделал ей что-то плохое. Например, оттолкнул её сына, когда тот полез целоваться. Чжань отметает эту мысль. Ибо не похож на того, кто будет рассказывать такое маме, тем более жаловаться. За прилавком всё та же девушка, которая при виде Чжаня расцветает в улыбке, чуть блекнущей, стоит ей заметить маму Ибо рядом с ним. Приглашая сюда госпожу Ван, Чжань как-то не подумал, что их разговору будут свидетели. Вряд ли Ибо забредёт сюда хоть когда-то, но всё же. Он покупает по высокому стакану с холодным лимонадом и садится на пластиковый стул напротив женщины. При свете дня кафе кажется ещё более убогим, стулья и столы более покоцанные, а зонты с разводами непонятного происхождения и дырками кое-где. Они оба смотрятся тут инородно. Госпожа Ван в деловом дорогом костюме от Chanel, Чжань одет чуть проще, но тоже в качественные недешёвые одежды. Женщина проводит по нему пристальным взглядом, чтобы понять это. — Госпожа Ван, — начинает Чжань, но та его прерывает: — Сколько? Чжань запинается, не понимая суть вопроса. — Что, простите? — Сколько вы хотите за молчание? — Я не понимаю. — Не придуривайтесь, вам это не идёт. — Женщина морщит лицо, совсем как Ибо. — Сколько вы хотите за своё молчание. Поберегите моё время. Назовите сразу сумму. Кажется, Чжань начинает кое-что понимать. — Вы неправильно меня поняли, — говорит он. — Мне бы очень хотелось с вами пообщаться об Ибо. Как его сосед, я, знаете ли, немного в курсе его дел. И у меня к вам только один вопрос: как вы могли сделать такое с ним! Женщина выглядит несколько удивлённой. — Но теперь вас не понимаю я, — говорит она. — И что же я сделала с ним? Чжань делает большой глоток холодного напитка. Внутри него бушует пожар, который стоит потушить, иначе быть беде. — Что же он вам сказал? — вдруг спрашивает она. — Ему ничего не стоило говорить, всё прекрасно видно и так! Ибо тяжело даётся жить одному. Он банально не может выйти на улицу. Он сидит целыми днями в комнате, словно зверь в клетке, наедине со своим состоянием. Вы знаете, сколько раз я слышал, как в стены летят предметы? А сколько раз он падал с коляски и не мог подняться? Вы не думаете, как он справляется с простыми бытовыми делами? Что, просто сделали ремонт и всё, ему этого достаточно? Как вам вообще пришло в голову оставить ограниченного в движениях человека одного. Просто без поддержки близких? — Чжань не замечает, как повышает голос. — Ибо несчастен, а вы бросили его здесь. Чжань замечает, как под грузом брошенных слов сникают плечи женщины. И вот перед ним уже не госпожа Ван с высоко поднятой головой, а несчастная женщина, у которой с сыном случилась беда. Чжань резко замолкает, хотя ему есть что ещё сказать. Всё-таки не стоит быть таким резким с мамой человека, который нравится. — Извините, — совсем тихо говорит Чжань, смущённый своим поведением. Госпожа Ван кивает, делает глоток лимонада, вытирает руки от конденсата, выступившего на стекле, салфеткой. — Я думала, вы начнёте требовать деньги за молчание, — признаётся она. — Поверьте, у меня есть право так думать, я уже сталкивалась с подобными людьми. Прошу простить меня ещё раз. Ибо не сказал мне о вас. Вы его друг? — Скорее неравнодушный сосед, — уклончиво поясняет Чжань. — Мы общаемся. — С Ибо тяжело общаться. — На губах женщины слабая улыбка, которая тут же тает. — И до аварии у него был тяжёлый характер. А сейчас… Я должна пояснить для вас кое-что. Ибо этого точно не скажет. Уверена, вы знаете об аварии. — Да. Чжань не вдаётся в подробности о видео и сотнях сайтов, всплывших при поиске. — Ибо получил страшные переломы, долгое время вообще никто не давал никаких гарантий. Кома, потом долгие и болезненные дни реабилитации только для того, чтобы он смог сидеть. Ибо такой упёртый. Он думал, как только окрепнет, так сразу встанет. Я тоже так думала, верила. Но реальность такова: Ибо не выздоровеет полностью никогда. Такие переломы, как у него, не проходят бесследно. Мы пережили много операций, штыри в костях, боль и слёзы. Но пока Ибо боролся, у нас имелась надежда. Она смотрит куда-то в сторону, смаргивает слёзы. — А потом он сдался. — Тогда Ибо порезал себя? — догадывается Чжань. Госпожа Ван кивает и ведёт плечами, словно от озноба. — У Ибо тогда случилась страшная истерика. Его осматривал доктор, и мы ждали благоприятных прогнозов. Но оказалось, Ибо едва чувствует ноги. О том, чтобы встать сразу, не шло и речи. Предстояли долгие и болезненные упражнения, учиться заново ходить. На тот момент Ибо перестал пить таблетки, он всегда ревностно относился к тому, что попадает в его организм. Никогда не пил и не курил. Говорил, что от таблеток становится тупым, теряет координацию. Но без таблеток возвращалась боль. До сих пор стоят в ушах его крики. Вы не представляете, каково чувствовать себя, когда твой ребёнок теряет сознание от боли, а ты ничем не можешь ему помочь. Женщина замолкает, переводит дух. Чжань невольно кидает взгляд внутрь кафе, где из-за стойки за ними наблюдает девушка. Лучше бы они остались в машине, однако такой разговор в замкнутом пространстве салона оказался бы более личным, что ли. Нет, даже хорошо, что они на улице. — После того, как врач обрисовал крайне не перспективное будущее, Ибо схватил скальпель, которым срезали бинты, и нанёс себе множество порезов, прежде чем его остановили. Порезы оказались неглубокими, но крови получилось много. Вся простыня и его больничная рубашка. А после этой вспышки ярости наступила депрессия. Полная апатия ко всему. Мы с его отцом посменно дежурили у его постели, боялись, как бы он не попытался покончить жизнь самоубийством на самом деле. А ещё параллельно приходилось отбиваться от папарацци. Вокруг этой истории творился какой-то дурдом. Но как только пропадали журналисты, появлялись те, перед кем у Ибо имелись обязательства. И знаете, не поймёшь, кто хуже. Все они чего-то хотели от моего сына. А он уже не хотел ничего. Чжань молчит, переваривая услышанное. Неудивительно, что Ибо замкнулся в себе. — Мы много говорили с Ибо, упрашивали его начать лечебные занятия. Но он отказался. Сказал, зачем терпеть боль, если всё равно ничего не будет так, как прежде? И я даже согласна с ним. Но дело в том, что и своё состояние он не принимает. Он просто отказывается жить. Нет, попыток навредить себе он больше не совершал, но перестал интересоваться хоть чем-то. Он сейчас существует, а не живёт. Я не хотела для него такого. С психологами он говорить отказывается. Мне пришлось пойти к нему тайком. Ибо всё равно узнал, ему пришлось рассказать. Потому что мне посоветовали поставить Ибо в такие условия, в которых он будет вынужден бороться. Эта квартира, его проживание в одиночестве, всё это — часть его терапии. Он должен начать вставать, чтобы достать чашку или же принять душ, выйти на улицу. А здесь… Ну кому придёт в голову искать Ибо здесь. — Бред какой-то, — выдыхает Чжань. — А чего же вы коляску у него не отняли тогда? Ну чтобы ему надоело ползать и он встал на ноги. — Вы думаете, это жестоко? — Это жестоко и безответственно. — Ибо не беспомощен, — госпожа Ван пытается оправдаться. — Он чувствует ноги, может на них стоять короткое время. Он просто не хочет. Не хочет бороться с недугом. Я его понимаю. У меня самой сердце разрывается. Нам всем тяжело смотреть на это со стороны. Тяжелее, чем Ибо, ведь происходящее его выбор. — Вряд ли. — Я уже не знаю, что происходит в голове моего сына, — вздыхает госпожа Ван. — Он живёт один уже полгода. Как долго вы собираетесь его здесь держать? — В сентябре мы заберём его в Пекин. Раз вы поладили, может, у вас получится убедить его начать занятия. Скажите ему, боль не может быть вечна. — Заберёте в Пекин? — переспрашивает Чжань. — А что Ибо думает об этом? Или он как вещь, которую перевозят туда-сюда, даже не спросив? О, я же забыл! Вы его опекун, имеющий право всё решать за него. Госпожа Ван вздыхает, словно этот разговор отнимает у неё много сил. Вероятно, так и есть, но она ещё старается держаться, расправляет плечи, как часто делает Ибо, смотрит прямо в глаза. — Вы не можете судить, так как не знаете, чего мне стоит так поступать, — говорит она. — Чего нашей семье стоит принимать за Ибо решения раз за разом. Сам он не говорит, чего хочет, приходится действовать на своё усмотрение и гадать, не отталкиваю ли я этим сына. Наша семья всю боль Ибо ощутила на себе. И не надо меня ни в чём обвинять. Не имеете права. — Возможно. — Чжаня прямой взгляд и строгий голос ничуть не смущают. — Но я вижу, как он живёт. Человек в его положении не должен оставаться в одиночестве. — Это был отчаянный шаг. Ибо должен был постараться ради себя. Он этого не хочет. Вы не знали его раньше. — Она опускает голову. — Ни минуты покоя. Работа, увлечения, непрерывное движение вперёд. И это такая разница с тем, какой он сейчас. Ничего не желающий. Просто принявший ситуацию, не хотящий ничего исправлять. У него не осталось ничего, ради чего пытаться встать, в его глазах нет тяги к жизни. Он думает, боль — слишком большая плата за то, чтобы начать жить как обычный человек. Но кто знает? Возможно, начать ходить — это первый шаг к прежней жизни. Хотя бы отчасти. Чжань задумывается. Ибо можно понять. Зачем подвергать себя ненужной боли, если вся твоя прежняя жизнь осталась в прошлом? Ради чего? Чтобы сменить коляску на костыли или палку? Вернуться в спорт он вряд ли сможет. Быть рекламным лицом тоже вряд ли предел его мечтаний. Также ему не хочется быть героем слухов и сплетен, а они появятся, если он вернётся в большой город. — Вы правы, — наконец отвечает Чжань. — И я не имею права вас судить. Я просто думал, что вы спросите у него, чего он действительно хочет. — Спасибо за этот разговор, — говорит госпожа Ван. — Я не вправе просить вас приглядеть за моим сыном. Но уезжаю со спокойным сердцем, зная, что вы его сосед. Раз вы так беспокоитесь о нём, значит, Ибо близко вас подпустил к себе, намного ближе, чем кого бы то ни было. Мне этого достаточно. Женщина поднимается, вслед за ней встаёт и Чжань. После обмена короткими поклонами она направляется к своей машине, а Чжань садится обратно за столик. Допивая остатки своего лимонада, он слышит, как шурша шинами по гравию уезжает машина, на которой он сюда приехал. Обратно придётся идти пешком. При такой жаре это равно самоубийству, но Чжань думает: это справедливо. Не стоило ему совать свой нос туда, куда не просили. Он расплачивается за напитки и покупает себе бутылку воды, немного повышая себе шанс выжить на обратной дороге. Девушка за прилавком, пробивая товар и отсчитывая сдачу, задаёт вопрос: — Это была ваша мама? Чжань выныривает из своих мыслей, вопросительно смотря на девушку. — Красивая мадам. Ваша мама? — Нет, нет, — он качает головой, замечая, как улыбка сходит с лица девушки. Что же она там себе подумала? — Это мама друга, — зачем-то поясняет он. — Того, что был с вами? Такой симпатичный молодой человек в коляске. — Да, — только и отвечает Чжань на все её слова разом. Обратная дорога превращается в какой-то ад. На полпути Чжань выливает остатки воды из бутылки себе на голову. Незащищённую тёмную макушку напекает до разноцветных пятен перед глазами. Сухой пыльный и горячий воздух проходит в лёгкие неохотно, опаляет внутренности. Двадцать минут пути ощущаются словно часы. Солнце светит так, что ни на одной стороне улицы не образовывается тень. Когда за поворотом показывается неказистый деревянный домик, Чжань чуть не плачет, так хочется в душ, в тень, просто уйти с этой раскалённой сковородки, именуемой дорогой. Преодолев три этажа, Чжань открывает дверь и сразу начинает скидывать с себя одежду. Мельком взглянув на себя в зеркало, он отмечает красное потное лицо, взлохмаченные волосы и грязный ворот футболки. Но это второстепенные вещи. Простонав от наслаждения, Чжань встаёт под прохладный душ, прикрыв глаза. Разве может быть что-то лучше? В голове, как по волшебству, проясняется, по коже идут приятные мурашки. Чжань делает несколько глотков воды, подставив лицо прямо под лейку. Немного безрассудно, учитывая старые ржавые трубы в этом доме. Он больше никогда не выйдет на улицу днём. Никогда! После двадцати минут простого стояния под прохладной водой Чжань выходит из душа, обмотав полотенцем бёдра. А когда входит в комнату, то видит в ней Ибо. Нет, сначала Чжань думает, что это ему голову так напекло, вот такие вот галлюцинации подкидывает ему мозг, запечённый в черепной коробке. Но Ибо выглядит настоящим, хотя непонятно, как он сюда попал. Потом Чжань думает о полотенце, которым прикрылся. А ведь была мысль выйти без него. Он же у себя дома! Где посторонних точно не должно быть. — Ибо? Что ты здесь делаешь? Как ты вошёл? — Ты забыл закрыть за собой дверь, — отвечает Ибо. Его взгляд блуждает по голому торсу Чжаня, опускается ниже, на ноги, почти не скрытые не слишком широким полотенцем. Чжань под взглядом переступает с ноги на ногу. Не то чтобы он стесняется своего тела. Но вот так оголяться перед кем-то не в его правилах. Чжань оборачивается на дверь. Кажется, он действительно забыл её захлопнуть, так ему хотелось попасть в душ. — Дай мне минуту, я оденусь. Ибо никак не реагирует. Чжань уходит в спальню, где быстро одевается, гадая, что именно от него надо Ибо. Впрочем, и так понятно. Одевшись, он идёт на кухню за припрятанным в холодильнике чаем, чувствуя, что разговор предстоит долгим и неприятным. Ибо впервые в его квартире, рассматривает более чем скромное убранство, потрескавшуюся краску на старых рамах, древний пол, скудную мебель. Из современного тут только компьютер и графический планшет. Чжаню впервые становится немного стыдно за то, в каких условиях живёт. Поставив кувшин с чаем и два стакана на низкий столик, чуть сдвинув компьютер, Чжань садится на одну из подушек. Так он оказывается ниже, чем Ибо, но он так устал, что плевать на это. — Так что ты хотел? — спрашивает Чжань, разливая чай по стаканам. — О чём ты говорил с моей матерью? — Голос Ибо дрожит от едва сдерживаемой злости. Он так надеялся, что Ибо ничего не заметит. Но, кажется, несмотря на ограниченность в движении, его сосед в курсе всего, касающегося себя. — Ибо, не злись, пожалуйста! — Блять, Чжань, просто скажи! Сяо Чжань замолкает от произнесённого имени. Не так уж и часто Ибо зовёт его именно так. Чаще вообще не зовёт, конечно. — Прости, я влез не в своё дело, — кается Чжань. — Но я должен… — Не должен! — Ты просишь меня всё рассказать, а сам не даёшь и слова вставить, — упрекает его Чжань. Ибо плотно сжимает губы, давая понять: он будет молчать. — Я увидел, как она к тебе приехала. И решил поговорить с ней о тебе. О том, как ты тут живёшь. И о том, что оставлять тебя здесь одного неправильно. — Ты не имел права. Когда твои родственники приезжали, я с ними не разговаривал. — Ибо, я просто переживаю. Мой поступок не нёс в себе никакого злого умысла. Хотя госпожа Ван предложила мне денег, подумав, я шантажист, — Чжань улыбается, пытаясь немного улучшить витающее в комнате настроение. Но Ибо не поддаётся. — Что она тебе сказала? — Ничего такого, — быстро отвечает Чжань. Врать он не умел и не любил. Поэтому приходится закрыться чашкой чая, опустить глаза. Ибо смотрит на него чересчур пристально, не веря ни одному слову. — Тебя долго не было. Куда вы ездили? Чжань вздыхает. — В то кафе. — Где работает твоя подружка? Отличный выбор. — Я бы сказал, единственный. И да, она не моя подружка. И ты прекрасно знаешь почему. Последнее замечание Ибо игнорирует. — Кстати, там и лимонад подают неплохой. Мы посидели с твоей мамой совсем немного. И она уехала. Мне же пришлось идти домой пешком. Увлекательный экспириенс, я тебе скажу. Мне кажется, от жары я видел зелёных человечков. — Не отвлекайся от темы. Что она тебе сказала? — После того, как выяснилось, что я не собираюсь её шантажировать знанием того, кто ты такой, она, не вдаваясь в подробности, рассказала твою историю. Ну, про аварию, конечно же. А не историю твоей жизни. И про лечение тоже. И почему ты здесь. — Дурацкая терапия? — Отчасти это имеет смысл, — аккуратно замечает Чжань. — Дело в том, — начинает уже спокойно Ибо, — что человек приспосабливается абсолютно ко всему. К любым условиям, к любым трудностям. И то, что кажется нестерпимым первые дни, потом становится обыденностью. Этого они не учли. И я скажу тебе то, что говорил матери: мне нормально. Я приспособился. Теперь я живу так. — Но у тебя есть выбор. Уголки губ Ибо ползут вниз. Его лицо приобретает горестное и одновременно злое выражение, пугающее Чжаня. Он снова неосторожно задел то, чего трогать не следовало. — Что ж, — говорит Ибо, положив локти на подлокотники коляски и сцепив руки в замок, — сегодня день откровений, — он усмехается. — Когда из-под меня вылетел мотоцикл, я даже толком не мог понять произошедшее. Мир вращался вокруг меня, и я, как ни старался, не мог его остановить. От шока в кровь поступает адреналин, которого и до этого там было достаточно. Когда всё закончилось, я даже попытался встать. И не понимал, почему не двигаюсь. Даже руки не удалось поднять, чтобы стянуть шлем. Но даже тогда я не паниковал. Меня окружили люди, что-то говорили, но их слова доносились до меня неясным гулом. Когда прошёл первый шок, напала боль. Знаешь, никогда не думал, что боли может быть так много. А ведь я привык к ней. Падать и подниматься, несмотря на ссадины, — смысл моей жизни. Моё правило, если так угодно. Но тогда я лежал на газоне в окружении людей, не способный пошевелиться, и задыхался от боли. Я даже рта не мог открыть, чтобы заорать. Тогда я понял: случилось что-то страшное. После комы меня ждали неутешительные новости. Сначала говорили, я не смогу ходить вообще. После операций картина стала более ясной. Я знал, я встану. Верил тогда в это. Ибо опять усмехается. Пока он говорит, его взгляд направлен на занавески, препятствующие солнцу проникать в комнату. — Но боль быстро привела меня в чувства. Каждая операция как персональный круг ада. Я был таким наивным. Думал, ну вставят мне штыри в кости и всё, я побегу дальше по своим делам, забыв больницу и аварию, как страшный сон. Кто ж знал, что это так не работает. После операции меня ждало болезненное восстановление. Ты словно ходишь по стеклу, гвоздям и раскалённым камням одновременно. Даже не ходишь, пытаешься просто стоять, сидеть. Представляешь? Ты сидишь, и это уже адски больно. А потом следующая операция. И всё сначала. Тебе дают таблетки, но ты словно лунатик от них. Ничего не соображаешь, чуть ли не слюна изо рта вытекает. Я таким быть не хотел. Как и терпеть боль не хотел. И надеждами жить. Да и ради чего? Ради призрачной надежды лет через пятнадцать ходить без палочки? И к чему я вернусь? Что у меня такого в жизни осталось, ради чего всё это терпеть? Чжань делает вид, что не замечает влажных глаз Ибо. Все слова поддержки кажутся глупыми и застревают в горле. Сам бы он так смог? День изо дня терпеть боль, терять надежду, ради чего? Просто так? У Чжаня не было в жизни такого дела, которому он предан всей душой. Актёрство? Как оказалось, он довольно легко смог это бросить. Дизайн? Сейчас это только способ заработать. — Теперь твоя очередь, — через некоторое время говорит Ибо. Он справляется с бушующими, потревоженными чувствами. Влажный блеск с глаз пропадает. Ибо выглядит как обычно. Он задаёт вопрос, но выглядит при этом равнодушно. — А что я? — не понимает Чжань. — Что же такого случилось в твоей жизни, раз пришлось прятаться здесь? Это ведь тоже место не для тебя. И жил ты раньше в куда лучших условиях. Однако привык, как я. Скажешь, нет? — Привык, — соглашается Чжань. — Да и «в лучших условиях» я жил не так долго, чтобы скучать или не привыкнуть к тому, что сейчас есть. Я здесь каждое лето проводил, знал куда еду. До этого я жил в Шанхае. Уехал учиться. Отучился, а не найдя работу, начал ходить по кастингам. Знаешь, там реклама, пятидесятая снежинка в восьмом ряду, массовка. Брался за всё, что попадалось. И даже думал: вот оно, призвание. Познакомился с одним человеком, который понравился. Который обещал помочь. И не ради денег я с ним был. Сначала точно нет. Гордиться мне нечем, — признаёт Чжань, — но знаешь, когда есть нечего и платить за комнату тоже, тут уже не до гордости. Выбор у меня был небольшой. Или с ним, или к родителям домой. Да и первый год думал: люблю. Потом только глаза открылись. Чтобы занять руки, Чжань берёт стакан и крутит его между ладоней. Вспоминать свою прошлую жизнь неприятно, рассказывать о ней — вдвойне. — Всё честно на самом деле. Я пользовался им, он пользовался мной. Только, оказалось, разорвать эти отношения права у меня нет. Стоило заикнуться, как мне наглядно показали, что за этим последует. Чжань замолкает из-за образовавшегося в горле кома. Картины неприятного прошлого встают перед глазами. Чжань тогда, набравшись смелости, сказал о том, что уходит. Съёмки очередной дорамы подошли к концу. Новых обязательств Чжань брать не хотел, уже давно решив: пора заканчивать. Ван Чжочэн какое-то время просто смотрел на него, не веря в услышанное. А потом со всей силы впечатал Чжаня в стену и сказал, что Чжань весь его, словно он вещь какая-то. И Чжань ничего не решает здесь. И дело его только хорошо крутиться в койке. А потом Чжочэн взял его у той стены. Грубо и показательно. Чжань так растерялся: вот он стоит лицом к разгневанному Чжочэну, миг, его развернули, толкнули так, что он чуть не врезался носом в стену, прижали грубо, показывая, на чьей стороне сила и власть. И всё равно Чжаню казалось, это игра. Возможно, просто защитная реакция. Чжочэн и раньше был не особо ласков в постели, но после того разговора их секс стал походить на драку, в которой Чжань вечно проигрывал, получая все сопровождающие отметины. Но в обычной жизни ничего не изменилось. Подарки, совместное посещение мероприятий, разговоры ни о чём. Но у Чжаня словно спали шоры с глаз, и мысли о побеге посещали всё чаще. Из невесёлых воспоминаний его выводит лёгкое касание руки. Ибо кладёт ему ладонь на плечо и легко сжимает в знак поддержки. Его брови сходятся на переносице, он выглядит озабоченным. На дне карих глаз волнение. — Это всё в прошлом, — Чжань пытается улыбнуться, но, кажется, его улыбка кривая и ненастоящая, ею Ибо не обмануть. Да и себя тоже. Ничего не в прошлом. Он всё ещё ждёт, что его найдут, уверенный: Чжочэн не отпустит его просто так. Из принципа. Чжочэн живёт слишком беззаботно, чтобы упустить возможность поохотиться на человека, слишком тщеславен, чтобы не показать свою власть. Чжань просто хорошо спрятался, и лишь вопрос времени, что произойдёт быстрее: Чжочэн найдёт его или ему это надоест. Чжань надеется на последнее. А ещё надеется на то, что Чжочэн найдёт себе новую игрушку. От места, где лежит рука Ибо, расходится приятное тепло. Сама ладонь давит приятной тяжестью. Лишаться ни того, ни другого не хочется. Поэтому Чжань сидит не шелохнувшись, принимая простую поддержку. — Ты из-за этого оттолкнул меня? — спрашивает Ибо. — Когда я поцеловал тебя. — Я же тогда сказал: дело во мне. — Так все говорят, — усмехается Ибо. — Но это просто фраза, чтобы не обидеть. Редко когда за ней стоит правда. — В этот раз именно так и есть. — Ты хочешь меня заставить бороться, а сам предпочитаешь просто прятаться. — Ты не понимаешь… — Это Ван Чжочэн, не так ли? — перебивает его Ибо. Имя бывшего любовника слышать из чужих уст странно и неприятно. «Тот, кого нельзя называть». Очень точное описание. Словно Чжочэн может материализоваться здесь, если произнести его имя три раза. — Не ты один умеешь пользоваться интернетом, — поясняет Ибо свою осведомлённость. — Про Сяо Чжаня тоже много интересного можно найти. Дорамы я не смотрел, но впереди много скучных вечеров, так что я успею. Чжань даже злиться не может. Ведь он сам так же поступил, выискивая информацию о загадочном соседе. Правда на просторах инета нигде не найти об их связи с Чжочэном, но Ибо, как уже понял Чжань, слишком умный. Впрочем, если знать, на что обращать внимание… — Он красивый, тебя можно понять, — продолжает говорить Ибо. Только непонятно зачем. Разозлить Чжаня? Отомстить за разговор с матерью? Показать, как неприятно, когда лезут не в своё дело? Чжань готов перетерпеть и это. — Привлекательная внешность и деньги творят чудеса, — Ибо улыбается одним уголком губ. Улыбка получается кривой и неприятной. — Мне ли не знать. Все хотят заполучить тебя. Каждый думает: «Именно я смогу сделать его счастливым. Именно меня не хватает в его жизни». Ибо пожимает плечами. — Я никогда не верил во все эти признания. И никогда не отвечал взаимностью. Но я никогда не пользовался людьми для удовлетворения своего тщеславия. Я могу понять и тех, и других. Но поступать так же не могу. И даже собственную семью не могу использовать для удобства в своей жизни. Поэтому я здесь. А не потому, что верю в какую-то там терапию. Как видишь, я живу дальше с тем, что имею. Приспособился. Человеку это свойственно. Ты тоже приспособился, но потом решил вырваться. Это похвально. Но для тебя это не так больно, как будет для меня. — Ты не знаешь… — Да, не знаю, — снова прерывает его Ибо. — Как и ты тоже. Но я-то не пытаюсь тебе «помочь». И ты не пытайся «помочь» мне. Я взрослый мальчик, самостоятельный с шестнадцати лет. И я сам решаю, что делать со своей жизнью. — То же самое ты сказал своей маме? — Возможно, в более грубой форме. Иногда приходится быть жестоким, я обидел её. Но тогда бы она забрала меня отсюда. А я не хочу. — Почему? Ибо почему-то замолкает. Смотрит на Чжаня, слегка улыбаясь, словно утаивает секрет, хочет поиграть, ожидая: Чжань догадается сам. Чжань уже хочет спросить: «Из-за меня?», как лампочка под потолком моргает несколько раз, прежде чем погаснуть. Комната погружается во мрак. Чжань вздрагивает от неожиданности, а Ибо заливисто хохочет. Даже обидно, из-за темноты Чжань не видит этого, только слышит, словно в комнате, кроме него и обычно сдержанного Ибо, находится кто-то ещё. Чжань делает пару шагов раздвигает шторы, пропуская в комнату немного света уходящего дня. У горизонта видна чёрная кромка наступающей ночи. — Наверное, генератор отключился, — комментирует Чжань, поворачиваясь к Ибо. — Сейчас должны запустить заново. Ибо оказывается слишком близко, Чжань не слышит, как тот подъезжает. — Ты боишься темноты? — от неожиданности ляпает Чжань. — Только когда один. — Голос звучит глухо, очень низко. Чжань понимает, он зажат коляской у окна, и начинает немного паниковать. Он слишком долго думает, в какую сторону рыпнуться, когда на его бёдра ложатся большие тёплые ладони. Чжань замирает, даже дышать перестаёт. Тело настоящий предатель. Изголодавшееся по ласкам, оно охотно отзывается на чужие прикосновения. Чжаня обдаёт горячей волной предвкушения. «Что ты делаешь?» — застревает в горле, Ибо же водит ладонями по бёдрам, смотрит снизу вверх. В красном мареве закатного дня его глаза словно тлеющие угли, а у лица приятный розовый тон. Прекрасен и опасен. А потом, уцепившись за одежду Чжаня, Ибо резко встаёт. Чжань немного прогибается под его весом, замешкавшись, он ощущает, как руки обхватывают его шею. Чтобы не завалиться вместе с Ибо, приходится обнять того в ответ за талию. Она у Ибо тонкая, обнимать приятно. — Не знал, что я так могу? — усмехаясь, спрашивает Ибо, обдавая губы Чжаня горячим дыханием. — А так? Он целует Чжаня. Сначала просто прикосновение, лёгкое, едва уловимое. За ним более смелое, заставляющее разомкнуть губы, пустить внутрь. Чжань думает: я только попробую. Потом: я хочу понять, почему мне понравился первый раз. Что это? Ван Ибо так действует или же просто Чжань соскучился по поцелуям? По нежности и плавности движений губ, когда это не укусы или болезненные засосы. И ещё: почему же так приятно? Чжань меняет их местами, держать Ибо практически на себе уже нет сил, как и оторваться от его губ. Но это всё равно приходится сделать. Чжань хватает Ибо под ягодицы, быстро сажает его на подоконник. Манёвр получается таким резким и быстрым, что Ибо пугается, ещё сильнее стискивая руки вокруг шеи Чжаня. Ибо шире разводит ноги, чтобы Чжань мог встать к нему вплотную и они могли продолжить целоваться. Всё происходящее кажется Чжаню безумием. В висках бухает кровь, тело прошивает слабыми импульсами удовольствия. А под ладонями гладкая кожа спины Ибо. И когда только успел запустить руки под его рубашку? Ибо иногда что-то говорит в поцелуй, не разобрать. Только вибрация передаётся от его низкого голоса, заставляя раз за разом дёргаться член в штанах. Это надо остановить, пока они не зашли слишком далеко. Хотя, по мнению Чжаня, они уже дальше некуда. Они делают именно то, чего он не хотел допускать. А вот надо же, сам тянется к Ибо, впечатывая того в нагретое за день солнцем стекло, сам прикусывает его нижнюю губу, заставляя шумно выдохнуть. Ибо же вплетает пальцы в его волосы, тянет на себя, но Чжань всё ещё сохраняет здравый рассудок: — Не стоит опираться на стекло, мы можем его выдавить и полететь вниз. Мне бы этого не хотелось, — говорит Чжань, загнанно дыша, когда они всё-таки делают перерыв на глоток воздуха. Ибо выворачивает голову, чтобы посмотреть, обо что он там вообще опирается, и только пожимает плечами. — Ты сам меня сюда посадил. Сейчас Ибо несколько выше Чжаня, и это немного непривычно. Его красивое лицо близко, покрасневшие губы манят поцеловать их ещё раз. Чжань сопротивляется. — Ты хорошо целуешься, — говорит Ибо, гладя лёгкими касаниями пальцев за ушами Чжаня. «Нам не стоило этого делать», — застревает в горле. Как и: «Мне тоже понравилось». Чжань опускает глаза, решая промолчать. — Давай, я посажу тебя обратно, — всё же говорит он после затянувшегося молчания. Он ожидает гнева от Ибо, но тот скорее разочарован. — Просто от окна поддувает, не хочу, чтобы ты застудил спину. Из старых рассохшихся рам действительно ощутимо дует, Чжань чувствует это своими руками, что всё ещё лежат на спине Ибо. Выражение лица Ибо смягчается, но он всё равно выглядит подозрительным, словно хочет поймать Чжаня на лжи. Не выпуская Ибо из объятий, Чжань ногой придвигает коляску ближе к окну, потом аккуратно ставит Ибо на пол, держа его практически на весу, помогает ему сесть. — Только не делай вид, словно ничего не было, — говорит Ибо, одёргивая рубашку. — Я не собирался. — А по выражению твоего лица, собирался. — Просто всё это не совсем то, что мне сейчас нужно, — признаётся Чжань осторожно, не желая вызвать новую волну злости. — А мне кажется, именно это тебе и надо. Потрахаться уже наконец и забыть своего бывшего. Он-то вряд ли хранит тебе верность. Ибо опять делает больно словами, но Чжаню сложно с ними не согласиться. Он может себе говорить сколько угодно о том, что не готов к новым отношениям в любом виде, пусть даже это одноразовый секс. Хотя в случае с Ибо это вряд ли будет так. Смысл в том, что он «хранит верность». Или его настолько запугал Чжочэн, что Чжаню сложно поверить и осознать — он свободен? Или же подсознательно Чжань уверен, Чжочэн найдёт его и придётся ответить за все поступки, которые были совершены. Он не знает, Чжань окончательно запутался. — Ты не понимаешь, — выдыхает он, отходя к столику и допивая оставшийся чай одним большим глотком. Губы всё ещё чувствительные, их чуть покалывает. Хочется провести по ним пальцем или же поцеловать Ибо снова. — Возможно, — быстро сдаётся Ибо, явно устав с ним спорить, но всё равно считающий себя правым: это отчётливо слышится в его голосе. — Только тогда не думай, что живёшь той жизнью, которой хочешь. Ты, может, и сбежал, но не освободился. Или всё-таки ты просто не хочешь трахать инвалида? — Ты не такой уж и инвалид, как я сегодня выяснил, — быстро, даже не задумываясь над словами, произносит Чжань. А когда дошло, что он ляпнул, быстро оборачивается, натыкаясь на безэмоциональный взгляд Ибо. Тот опять закрывается. — Прости, — просит Чжань. — Это не являлось бы проблемой. — Да, хорошо осознавать, что тебя не хотят по какой-то другой причине. Прям отлегло от сердца. — Ибо, почему ты заставляешь меня чувствовать вину лишь потому, что я не хочу спать с тобой. Чжань не хочет быть таким грубым, но как ещё донести до Ибо свою мысль? — Хорошо, — тут же соглашается Ибо. — Тогда мне явно здесь больше делать нечего. Он разворачивается и направляется к двери. Чжань двигается следом. — Открой дверь, — приказывает Ибо. — Ибо, послушай… — Открой грёбаную дверь! — повышая голос, повторяет Ибо. — Ибо, пожалуйста. — Ты трус, — отвечает Ибо. — И я вот только что понял: мне это тоже нахрен не сдалось. Так что я тебе вот что скажу: ты в мою жизнь больше не лезь, иначе твои проблемы с любовником покажутся тебе прелюдией. Я ясно выражаюсь? Всё это Ибо говорит глядя прямо перед собой в полотно двери, выпрямив спину. Тон официальный, словно он отчитывает кого-то из персонала, коим в прошлом явно был окружён. — И не надейся! — категорически заявляет Чжань. — Как сосед… — И как сосед ты тоже можешь идти на хрен. Выпусти меня! Сяо Чжань отчётливо понимает: сейчас Ибо выйдет из его квартиры, и они перестанут контактировать. Понимание этого ударяет по затылку, как и то, что Чжань не хочет допустить этого. Но и продолжить общаться на условиях Ибо попросту страшно. Тело хочет Ибо, но разум боится. Забыться в чужих объятиях слишком заманчиво, чтобы не подумав падать в это. Последствия такого решения не заставят себя ждать. Чжань буквально чувствует, как Ибо бесится, не имея возможности выйти самостоятельно. Для этого придётся привстать с коляски, открыть несложный, но временами тяжело поддающийся старый замок. Видимо, подобные фокусы со вставанием на ноги Ибо не может проделывать так часто, как ему бы хотелось. Поэтому он просто сидит в коляске, источая волны злости и раздражения. Ещё немного поколебавшись, Чжань кладёт на его напряжённые плечи ладони, невесомо целует в затылок, улавливая едва слышный запах шампуня. — Ладно, хорошо, — тихо говорит Чжань. — Вот только не надо делать мне одолжений. Это унизительно! — Я не про секс, — поясняет Чжань, позволяя себе немного задержаться склонённым над Ибо. — Про общение. Ибо фыркает, но немного расслабляется. Чжань считает это небольшой победой. — Общение? Я не очень хорош в этом, — признаётся Ибо. — Тогда я тебя научу, — обещает Чжань. — Попробую вспомнить, как это делается.