Труды целителя Вэй

      Для старейшины Цзян Чжэнъяна последняя неделя выдалась просто ужасной. Его драгоценный, хоть и слабохарактерный внук самым позорным образом лишился чувств во время всенародного праздника и той же ночью чуть не умер вовсе! Потом чудесным образом поправился, но время дознания негласный ученик главного целителя чуть не задохнулся до смерти, не в силах рассказать, что творил его наставник. Целитель Му и вовсе чуть не стер себе память — хвала быстрой реакции членов «Лянь Е» отправленных на его поиск. Сотни вопросов для множества подозреваемых и свидетелей, интриги, гордость и запретительные печати чуть не свели достопочтенного старейшину с ума. Он твердо поклялся себе, что после суда и вынесения приговоров отправится в Мэйшань, чтобы погонять там яо со старым другом Хунь Юй. Невыносимо! Никакого уважения к старшим!       Он тряс «Лянь Е», старательно пытавших Му Шихэ, опрашивал всех, кто имел хотя бы косвенное отношение к делу и пытался собрать все в единую картину. В моменты усталости он откладывал бумаги с записями, закидывал руки за голову и предавался мечтам. Найти бы им с другом Хунь отменного яогуая, какого-нибудь переродившегося медведя — вот была бы славная охота! Поймав себя том, что он мечтал об охоте целую палочку, Цзян Чжэнъян тряхнул седой бородой, написал короткую, заманчивую записку в клан Хунь Юй и сосредоточился на работе. Наконец картина сложилась, да и Цзян Фэнмянь окреп настолько, что смог бы сидеть во время заседания. Цзян Чжэнъян назначил заседание.       На заседание допустили лишь членов Юньмэн Цзян: тех, кто был причастен к случившемуся или помогал в проведении суда, но все равно в помещении оказалось несколько десятков человек. Погода благоволила собравшимся — легкий ветер дул с берегов Ляньхуа, разгоняя духоту в Зале Истины, но многие все равно предусмотрительно захватили с собой веера. Их равномерный шорох был единственным звуком в помещении — люди перекидывались взглядами и боялись лишний раз шелохнуться. Большие курильницы, расставленные по углам помещения, наполняли Зал Истины приятным запахом агарового дерева.       Старейшина Цзян Чжэнъян, облаченный в церемониальные пурпурные одеяния, медленно поднялся со своего места, расположенного справа от главы ордена. В его глазах сейчас горел недобрый огонь. Цзян Фэнмянь выглядел болезненно бледным, но держался прямо, стараясь излучать силу, которая, увы, была лишь тенью прежней. Подушки, придерживавшие его, постарались расположить как можно незаметнее.       Цзян Чжэнъян воздел руки кверху, его голос, обычно спокойный и размеренный, сейчас звучал гулко и властно, заполняя каждый уголок зала:       — О, наши славные предки! Сегодня мы собрались перед вами не в радости, но в тревоге. Весь Юньмэн гудит, словно встревоженный улей. Позорные слухи расползаются по улицам и чайным. Разве можно стерпеть, чтобы глава нашего дома, сама опора и воплощение доблести Цзян, терял сознание пред лицом толпы?! Разве допустимо, чтобы его, словно простолюдина, постигла внезапная слабость, повергнув в смятение и насмешки весь город?!       Голос старейшины на мгновение дрогнул, но тут же вновь обрел прежнюю твердость.       — Это не просто болезнь. Это удар по нашему достоинству! Это тень, брошенная на наше единство! И мы обязаны перед нашими предками, перед нашим кланом и перед самими собой, найти того, кто виновен в этом бесчестии! Виновный должен быть найден и сурово наказан, дабы ни у кого впредь не возникло мысли посягнуть на благополучие главы клана Цзян и нашего клана! Пусть же небеса ниспошлют нам мудрость и справедливость в этом священном деле.       «И пошлите ничтожному мне приятную весть от старого друга», — добавил он про себя. Закончив обращение, старейшина Цзян медленно опустил руки и перевел пронзительный взгляд на собравшихся. Предвещая начало сурового разбирательства, в зале стих даже звук вееров. Обвиняемые и свидетели сидели в ряд прямо перед лицом главы клана, его семья — слева.       По знаку старейшины Цзян вперед вышел второй ученик клана — молодой человек с серьезным, почти застывшим от волнения лицом. Он держал в руках свиток, исписанный каллиграфическими иероглифами. Его звонкий голос разнесся по всему Залу Истины:       — Вниманию всех присутствующих! — начал он, разворачивая свиток. — По решению Старейшины ордена Цзян Чжэнъяна и с согласия главы клана Цзян Фэнмяня, для расследования причин тяжкого недуга, постигшего нашего главу, и выявления виновных, начинается публичный допрос!       Ученик сделал паузу, его взгляд скользнул по лицам собравшихся. Он с грустью взглянул на Вэй Усяня — именно первый ученик должен был объявлять порядок допроса, обвинения и приговор, но, раз уж он оказался в числе подсудимых, эту обязанность передали дальше. Вэй Усянь, поймав его взгляд, поддерживающе улыбнулся. Второй ученик отвел взгляд и громко объявил:       — В болезни главы клана Цзян, Цзян Фэнмяня, обвиняются: главный целитель ордена Юньмэн Цзян Му Шихэ и первый ученик ордена Юньмэн Цзян Вэй Усянь!       Многие в Зале Истины напряженно вдохнули. Цзян Чэн нахмурился и бросил взгляд на целителя Му, позади которого стояли два неприметных человека в приглушенно-сиреневых одеждах «Лянь Е».       — Начинается допрос Му Шихэ.       Двое из «Лянь Е» шагнули вперед, таща под руки подсудимого. Главный целитель сильно изменился. За неделю непрерывных допросов и пыток он резко похудел, лицо побледнело и осунулось, борода стала лохматой и клочковатой — ничего от того добродушного пухлого старичка, которой встретил Вэй Усяня в день возвращения из Юньшэн Бучжичу. Руки Му Шихэ были связаны за спиной грубыми веревками, въевшимися в кожу до ссадин и крови. Он едва переставлял ноги, лишь силой воли удерживаясь от падения. Вэй Усянь бросил на него почти безразличный взгляд. Цзян Фэнмянь, сидевший на возвышении, дернулся, увидев, в каком состоянии находится его старый друг. Его лицо на мгновение исказилось болью и сочувствием. Однако он заставил себя не отводить взгляд, его глаза, хоть и наполненные печалью, остались устремленными на обвиняемого.       Целителю Му развязали руки и бросили на колени прямо перед старейшиной и главой. Он поднял взгляд. В его потухших глазах ясно читалась обреченность.       Старейшина Цзян Чжэнъян выдержал паузу, внимательно рассматривая обвиняемого. Наконец, его сухой и бесстрастный голос нарушил гнетущую тишину.       — Му Шихэ. Твой род верно служил Юньмэн Цзян многие поколения. Ты был главным целителем нашего клана. Ты давал клятву служить благополучию клана и его Главы. Отвечай: почему Цзян Фэнмянь, наш Глава, оказался на грани смерти? Что ты знаешь о его болезни и почему она была скрыта от нас? Опусти руку в воду и говори правду, ибо Чаша не терпит лжи.       Он указал в сторону Чаши Правды, вмонтированной в пол Зала. Вырезанная из цельного куска темного, гладкого камня, она представляла собой внушительное углубление, заполненное до краев кристально чистой водой. На каменной поверхности были вырезаны древние, сложные символы, сплетающиеся в узор, способный чувствовать ложь. Вода в Чаше тускло мерцала, ожидая прикосновения — стоит солгать, и она моментально вскипит. Му Шихэ взглянул на Чашу, и по его лицу пробежала едва заметная дрожь.       Скривившись от едва сдерживаемой боли, целитель медленно опустил правую ладонь в холодную воду. В Зале вновь воцарилась напряженная тишина.       — Итак, ты утверждаешь, что не знал истинных причин болезни главы? — твердо спросил старейшина.       Му Шихэ, стоя на коленях, поднял взгляд на Цзян Чжэнъяна. В его глазах читалась глубокая усталость и отчаяние.       — Старейшина… я действительно не знал наверняка, только строил догадки. В Ордене Цзян нет знаний о подобных недугах. Я слышал, что клан Лань сталкивался с чем-то подобным. Но обратиться к ним за помощью я не мог!       Вода оставалась спокойной. Многие в зале согласно кивнули, понимая тяжесть ситуации, в которую угодил целитель.       — И ты действительно пытался помочь Цзян Фэнмяню, искренне надеясь найти решение? — голос старейшины прозвучал почти понимающе.       Му Шихэ тяжело вздохнул.       — Да, старейшина. Я принялся тайком изучать состояние главы, вел подробные записи о симптомах, о реакции на разные приемы лечения и травы. Я искренне надеялся, что смогу найти решение сам.       Вода в Чаше Правды оставалась совершенно спокойной.       Старейшина Цзян Чжэнъян задумчиво кивнул, признавая искренность сказанного. Затем его взгляд стал острым, как лезвие.       — Но когда ты осознал, что твои надежды тщетны, и истина вот-вот вскроется, ты приготовился к бегству, Му Шихэ. Ты стер память своей семье и отослал их прочь, чтобы они не стали свидетелями твоего позора. Разве это не так?       Лицо Му Шихэ посерело. Он попытался отдернуть руку из Чаши, но стражники крепко держали его.       — Я… я… — он запинался, пытаясь найти оправдание, но слова застревали в горле.       — И в день гонок на драконьих лодках, когда все внимание было приковано к празднику, ты пытался похитить свои записи и редкие ингредиенты из Дома Трав, готовясь к бегству, — продолжил старейшина, не давая ему опомниться. — Твой собственный сын, Му Юйлун, попытался остановить тебя. И ты, родной отец, влил в горло своему сыну яд, стирающий память. Ты держал его, чтобы тот не выплюнул отраву. Это так?       — Да, — с болью в голосе ответил целитель Му.       — И тогда же, — голос Старейшины стал зловещим, — ты убил свою дочь.       По залу пронеслось оханье и потрясенные шепотки.       — Подтверди или опровергни, — потребовал старейшина Цзян. Му Шихэ смотрел на свое отражение, словно не слышал вопроса.       Цзян Фэнмянь негромко обратился к нему:       — Хэ-сюн.       Целитель не поднял головы, но кивнул. Его горло стянуло, он не мог говорить.       Вода в Чаше Правды оставалась спокойной, подтверждая ужасающую правду. В зале повисла тяжелая тишина.       — Впрочем, лучше об этом расскажет другой человек.       Старейшина Цзян Чжэнъян повернул голову к боковой двери. Оттуда вышла сухопарая женщина лет пятидесяти. Это была опытная шаманка из Юньмэна: странная одежда, разномастные украшения, собранные в неподходящую её возрасту девичью прическу волосы. Её взгляд, обычно мутный, отсутствующий, сейчас был ясным и сосредоточенным. Всё в ней говорило о готовности начать обряд.       — Чтобы ни у кого не осталось сомнений в истине, — громогласно объявил Старейшина, обводя взглядом зал, — мы призываем саму жертву. Душа Му Шуинь, дочери Му Шихэ, призвана быть свидетелем!       Шаманка села напротив Чаши Правды. Она принялась раскачиваться и напевать какой-то пугающий, потусторонний мотив. Ее тело задрожало, затем стало подергиваться. Её глаза закатились, она издала протяжный, хриплый вдох, который, казалось, принадлежал не ей. Ее осанка изменилась: спина выпрямилась, став жесткой, почти по-военному прямой. Лицо, хоть и было морщинистым, теперь казалось моложе, в нем проявилась решимость и стальная воля. Это была Му Шуинь.       Присутствующие затаили дыхание. Му Шихэ с трудом поднял голову, его взгляд приковался к фигуре дочери, пусть и в чужом теле. Шаманка потянулась к Чаше Правды и, не медля, опустила руку в воду. Движение было выверенным, словно часть обряда. Её глаза чуть прищурились — душа Му Шуинь обосновалась в теле полностью. Голос, вырвавшийся из уст шаманки, был чистым и звонким, как у девятнадцатилетней девушки, но лишенным всяких эмоций:       — Я, Му Шуинь, подтверждаю сказанное. Мой отец, Му Шихэ, знал о своем провале и готовился к бегству. Он изменился задолго до фестиваля Дуань-У, — начала она. — Становился всё тревожнее. Начал скрытно выносить ингредиенты, путал порядок записи рецептов. Я заметила, что он всё чаще осматривал лодки. Он нарочно опрокинул чан с кипятком, ошпарив себе руки. Рецепт отвара, который он готовил каждый день для главы Цзян знали только в нашей семье. Он всё равно настоял, чтобы ученик Вэй Усянь готовил отвар сам, наугад. Он играл двумя жизнями из-за своей гордости. Всем очень повезло, что мой брат, Му Юйлун, смог тогда прийти Вэй Усяню на выручку.       В толпе возникло движение, люди бросали полные уважения взгляды на растерянного Юйлуна.       — Он пытался похитить записи и ингредиенты во время гонок на драконьих лодках. Мой брат попытался его остановить. Отец влил ему в горло яд, стирающий память, и держал его, заставляя проглотить все.       Вода в Чаше оставалась абсолютно спокойной.       — Я бросилась вперёд. Брат осел на пол, задыхаясь. В комнате висел густой запах минерального порошка. Он метнул его в лицо, и на мгновение всё померкло. Пока я пыталась вернуть зрение, он уколол меня. Жжение пошло вверх по руке — это был яд. Я ударила его своими ногтями, на них был замедляющий яд. Он отшатнулся, схватил то, что успел, и выбежал. Я попыталась следовать за ним, но ноги уже не слушались.       Вода по-прежнему не реагировала.       — Юйлун подбежал, хотел помочь. Он не помнил, кто я, не понимал, что происходит. В панике стянул веревкой руку и пытался пустить кровь, думая, что это поможет. Его движения были беспорядочными, он резал слишком глубоко. Я пыталась остановить его, но уже не могла.       Последнюю фразу она произнесла тише, но голос не дрогнул.       — Когда нас нашли, я уже не дышала.       Му Шуинь закончила свою речь так же бесстрастно, как если бы говорила о потерях во время давней войны, а не о собственной смерти. Отец, сидевший рядом с покойной дочерью, совершенно посерел. Его взгляд полубезумно скользил по шаманке и рядом с ней, его губы слабо шевелились, но он так ничего и не сказал ей. Шаманка медленно вытащила руку из Чаши, вода оставалась недвижимой. Затем её взгляд скользнул по рядам присутствующих. Он задержался на Му Юйлуне — юноше, который теперь был никем, человеком без прошлого, без дома и семьи, без воспоминаний. В её взгляде не было ни жалости, ни мольбы, лишь безразличное узнавание. Ей нечего было сказать ему на прощание. Му Шуинь мертва, а Му Юйлун уже не помнит, как ходил, держась за её юбку, как неловко обрабатывал её раны после тренировок, как умолял рассказать побольше о стрельбе из лука.       Все воспоминания уничтожены хитроумным ядом, состав которого теперь знает только отец.       Затем взгляд Му Шуинь переместился на госпожу Юй, которая сидела среди других членов клана, сохраняя обычное высокомерное выражение лица, но теперь в нём читалось замешательство. Госпожа Юй была главой «Лянь Е» — организации, на которую работала Му Шуинь. Шаманка замерла, словно в ожидании приказа.       Старейшина Цзян Чжэнъян, заметив это движение и поняв его смысл, произнес:       — Му Шуинь, твоя миссия выполнена. Можешь отправляться в мир иной.       Однако шаманка не двинулась. Её взгляд оставался прикованным к госпоже Юй. Старейшина нахмурился, его проницательный взор проследил за её взглядом.       — Госпожа Юй, — неожиданно прохладно обратился старейшина Цзян Чжэнъян к жене главы. — Душа вашей бывшей подчиненной ждет дозволения.       Госпожа Юй, застигнутая врасплох, слегка вздрогнула. Помедлив мгновение, она встретилась взглядом с шаманкой и, наконец, медленно, почти неохотно, кивнула. Едва её голова опустилась, Му Шуинь, всё ещё сохраняя строгую осанку, сложила руки в изящном, но глубоком поклоне в сторону госпожи Юй. Следом она поклонилась Цзян Фэнмяню и старейшине Цзян. На последнем поклоне тело шаманки снова задрожало, глаза закатились, и она тяжело рухнула на бок. Из её груди вырвался истощенный, но освобожденный вздох. Душа Му Шуинь, наконец, ушла на тот свет.