Из центра Нараку

      Какучё смиряет спутника хмурым взглядом и убирает своё оружие в кобуру. Риндо легко читает недоумение на его лице, не пытаясь даже предположить, чем на этот раз оно может быть вызвано. Слишком приелось это постоянное непонимание людей вокруг, которые каждый раз знают какую-то новую правду, так раздражающе по умолчанию недоступную самому Риндо.       — Ты же сам выпытывал у меня местоположение могилы Рана, — по всей видимости, Хитто по-своему расценивает немую реакцию друга.       Риндо тем временем не спешит говорить что-то в ответ, тупо уставившись в одну точку.       Мысли о том, что Какучё слишком легко дались эти слова, неприятным зудом разбредаются по коже. Хочется повести плечами, дотянуться рукой до лопаток, чтобы стряхнуть эти колючие мурашки, но не получается. Кажется, что элементарно поднять руку не просто тяжело, скорее, невозможно. Но это всего лишь наваждение.       Он всё исправит.       Братья пережили слишком много моментов, которые можно было использовать как нечто, делящее жизнь на «до» и «после», но почему-то совсем не хочется отдавать приз под названием «самый подходящий» конкретно этому. Пусть Риндо и всегда знал, что только это событие может хоть как-то пошатнуть его психику, и втайне надеялся умереть раньше брата.       Но судьба распорядилась иначе. Или это дело рук совсем не судьбы? Судьба — слово, к которому прибегают, когда дела совсем уж плохи. Он подавляет рвущийся наружу нездоровый смешок, неосознанным движением разминает обожжённую когда-то в каком-то из давно прошедших дней руку. Задумывается, а был ли вообще этот день в его жизни? Сейчас эти воспоминания ощущаются как давно позабытый полупрозрачный сон, который даже кошмаром назвать сложно. Скорее, он похож на полуночный бред в агонии, подсвеченный неоновыми вывесками.       Он ещё сможет попасть в прошлое.       Тело сковывает страх. Страх больше никогда не попасть в свой личный ад. Не иметь больше ни одной попытки что-то изменить. Риндо облизывает пересохшие губы. Он может поклясться, что сейчас у него снова кружится голова. И кажется, что опять испытать это головокружение всё равно, что ощутить милость самого Господа Бога. Пусть и на самом деле это всего лишь его воздаяние. Единственное, что может заставить покаяться. Он знает наверняка, как минимум ещё одна попытка у него есть.       Какой бы проклятый демон не ждал его на той стороне.       — Ну, веди, чего встал, как вкопанный, — Хайтани пытается придать своему голосу максимальную непринуждённую обыденность, получается хреново. В теле совсем не осталось сил, даже на притворство, и его обладатель понятия не имеет, какие из очевидно опрометчивых его действий могли к этому привести.       Он следует за другом по заросшей зеленью тропе, наличие которой поддерживают только редкие посетители, которым, вероятно, Майки приказал ухаживать за могилой. Возможно, тут побывал и Харучиё. Ну разве что один разок. Хайтани бездумно смотрит под собственные ноги, не в состоянии оформить хотя бы одну мысль в предложение. Ощущение, будто он идёт на плаху. Поднимается по узкой тропинке, в конце которой ожидает собственная смерть.       Какучё останавливается у небольших размеров креста, торчащего из ещё не осевшей могилы. Он мнётся на месте, очевидно не понимая, как поступить. Похоже, что Хитто искренне сочувствует Риндо и не знает, стоит ли ему остаться рядом. Он переминается с ноги на ногу под уставшим тяжёлым взглядом Хайтани и в конечном счёте решается:       — Ну, я в машине подожду, — махнув рукой, мужчина разворачивается и довольно быстро скрывается из вида.       Риндо оседает на землю, как только понимает, что остался один. Ну как один, с братом, лежащим на несколько метров ниже. Запрокинув голову, рассматривает хмурые плотные облака, кажущиеся каким-то ватным реквизитом этого мира. По закону жанра с неба сейчас должна сорваться первая капля дождя, которая за какую-то минуту превратится в страшный ливень. Но она не спешит встретиться с землёй и, если честно, ей вообще наплевать на Риндо, сидящего на могиле собственного брата.       Несмотря на то, что могила стоит на опушке посреди какой-то лесополосы или просто края леса, вокруг не слышно ни одного звука. Не шумит ветер, не поют птицы, не слышно даже далёкого шума города или гудения мотора машины, в которой сейчас сидит в ожидании Какучё. Как будто целый мир решил проявить тактичность и замолчать именно в этот момент. Небо с каждой секундой кажется всё более ненастоящим, и Риндо рефлекторно дёргает плечом, ощущая, как начинает давить на собственное тело всё окружающее пространство, переводит взгляд на небольшое возвышение из земли в редких местах поросшее какой-то травой. Странно, что Санзу ещё не высадил на могиле друга пару кустов забористой конопли. Впрочем, у него на это в запасе полно времени, хотя Ран бы не одобрил откладывание столь важного дела в долгий ящик.       — Тебе не кажется, что время вокруг остановилось? — он никогда бы не подумал, что будет разговаривать с горкой земли, под которой закопан человек. Причём так отстранённо произнося вслух слишком философские фразы для себя самого. Но тотальное непринятие ситуации в том виде, в котором она есть сейчас, позволяет отойти от норм адекватности. Хотя, если говорить о Риндо, он отошёл от них гораздо раньше. Если подумать, так можно сказать про любого человека в Бонтене в большей или меньшей степени. — Если бы не этот чертовски свежий воздух…       Становится тяжело дышать, и Хайтани стягивает пальцами ткань футболки на солнечном сплетении. Грудную клетку неестественным образом сжимает изнутри так, что хочется сильно прокашляться, и он забывает конец предложения, которое намеревался озвучить, падая с колен на бок и скручиваясь на земле улиткой. Кажется, что в горле застряла раскалённая кочерга, не получается издать даже короткий звук, и всё, что ему остаётся, — как выброшенной на землю рыбе, пытаться сделать хоть какой-то короткий вздох, понимая, что физически на это не способен.       Как бы реалистично не звучала мысль о том, что всё ещё можно исправить, подсознание говорит о том, что это конец. Не ясно, правда, чей именно. И чем настойчивее он отвергает смерть брата, тем тяжелее наваливается это предчувствие. Предчувствие приближающегося финиша. Той самой черты, пересекая которую у крутых парней оборачиваться не принято.       Это сложно назвать болью. Скорее, внутри становится нестерпимо пусто. Многие сравнивают утрату с потерей части себя, для кого-то это не часть, а полная потеря личности или единственного смысла собственного существования. Сложно сказать, чем именно это является непосредственно для Риндо. Он и сам не смог бы это выразить, даже если бы захотел. Какой-то тугой узел, в котором сплетаются ядовитая злость, трясущийся страх, скулящая боль, призывающая как можно скорее зализать рану — залить образовавшуюся дыру литрами самого крепкого алкоголя — жалость к собственной персоне, с которой Хайтани сегодня пришлось познакомиться настолько близко впервые, сожаление.       Ненависть к себе. Такая яркая и горькая, что хочется взвыть, схватиться за ствол и разрядить всю обойму в собственную голову. Сброситься к чертям с самого высокого небоскрёба Токио, не заботясь о том, кто и как будет отскребать твои кишки от асфальта. Или броситься под поезд на переезде, стоящем на пути в сраный православный храм, на этот раз действуя наверняка. Смерть — единственное, что сейчас кажется чем-то в полной мере способным утолить боль. И лишь желание всё исправить останавливает этот порыв — сначала надо понять, что именно произошло в этой версии настоящего, потом уже засаживать в собственную голову пули от осознания собственной неспособности хоть что-то исправить. Хоть чем-то помочь.       Как бы Риндо не старался спасти брата, все его попытки — бесполезная возня, которая чаще усугубляет ситуацию, чем исправляет. С каждым новым кругом всё сильнее наваливается чувство собственной беспомощности, от которой хочется долбить кулаками стену, разбивая костяшки в мясо и орать при этом во всё горло. От боли и от безумия. Решить это уравнение с каждым новым днём становится всё труднее. И с каждым новым днём кажется, что сквозь боль, но приближаешься на один шаг к его корню.       Одному только чёрту известно, что ещё намешано в этом коктейле ощущений, хотя Риндо не вполне уверен, что чертям (как и ему самому) хоть что-то достоверно известно. Им это и не нужно вовсе. Непонятно, сколько времени проходит до момента, когда у него снова появляется способность сделать вдох. По ощущениям — долгие минуты, по окончанию которых, хочется принять смерть от удушения, очередную, логично ожидаемую и такую сладкую в эту секунду. Но смерть не приходит, а в лёгкие стремительным ударом бьёт кислород, вышибающий из головы последние остатки сознания, которое медленно погружается в мрачную бездну.       Мутным непонятным шлейфом стелется туман над рекой. Вода темнее собственной души и холоднее сердца. Отсюда едва можно увидеть очертания другого берега, что-то маленькое, почти уничтоженное внутри, взывает к нему и тянется. Но реку не переплыть и не перейти вброд. Риндо почему-то прекрасно это знает, поворачивается к реке спиной и вдруг слышит звонкое журчание течения. Как будто река оживает, стоит только от неё отвернуться.       Он резко открывает глаза, когда на голову сокрушается небольшой ледяной дождь, так любезно сооружённый Санзу. В его руках лейка, которую он убирает от лица друга со слишком довольной гримасой. Риндо глубоко дышит и даже не пытается ударить или хотя бы пнуть Харучиё, сознание до сих пор поглощено сном. Точнее самим фактом, сюжет забывается в первые секунды бодрствования, как это всегда и бывает. Он уже не помнит, когда в последний раз видел сон вместо того, чтобы в очередной раз бездарно сдохнуть в непонятных обстоятельствах. Второе, что врубается в голову — то, как чертовски приятно сейчас дышать полной грудью. Каждый новый вдох ощущается, как лекарство, скидывающее с головы наваждение, а с плеч — неподъёмный груз. Хайтани принимает от друга полотенце, даёт этим же полотенцем ему по шее, прежде чем начать вытираться и параллельно задаёт вопрос:       — Что случилось?       — Какучё подумал, что ты сдох, — Санзу поднимается с бортика ванны, перешагивает через друга, выходя из ванной комнаты, попутно лениво потягиваясь всем телом.       — Очень информативно, — Риндо ещё какое-то время сидит на полу, облокотившись затылком о ванну, ловя последние искорки своего мини прихода. Странно, что у Санзу нет ни одной волшебной таблетки, которая бы заставила так же ясно ощутить жизнь, как это только что сделало пробуждение через обливание ледяной водой. Как будто из проруби вынырнул сразу сухой (ну почти) и в тёплое помещение.       — Ну, ты уснул на кладбище, а Какуч не хотел тебя лишний раз дёргать, ну ты его знаешь. Он часа два тебя ждал, в итоге не выдержал и пошёл сам смотреть. А ты там дрыхнешь. Он подумал, у тебя инфаркт, — пока Санзу заливисто смеётся с собственных слов, Риндо хмурится, вспоминая последние события вечера. Не в характере Риндо спать в таких обстоятельствах.       Первое, что приходит на ум — очередной круг. Но слишком уж нетипичный, раз не отбросило назад во времени, и Ран, похоже, всё ещё мёртв. Санзу не ведёт себя странно, и кошак преспокойно лежит на стиралке, лениво помахивая хвостом, не выказывая своим поведением ничего, что могло привлечь внимание или хотя бы заставить насторожиться. Всё это хотя бы косвенно должно указывать на то, что перемещение не произошло, по крайней мере, он на это надеется. Ему нужно, нет, просто необходимо именно то прошлое, в котором ещё возможно на что-то повлиять.       — Так, — он думает, как именно задать вопрос не для того, чтобы его в очередной раз не приняли за идиота или шизика, а для того, чтобы точно получить удобоваримый ответ. Но на ум не приходит ничего умнее, чем: — Я был на могиле Рана?       Всё веселье улетучивается с лица Харучиё, стоит только произнести имя брата. Он хмурится, как будто в лицо пахнуло чем-то смердящим, и Риндо может поклясться, что замечает, как друг задерживает дыхание на несколько коротких секунд, бездумно стуча кулаком по своей ноге, смотря куда-то мимо поднимающегося на ноги Риндо. Весь вид друга говорит только об одном — говорить на эту тему он не хочет. Возможно, что даже вспоминать об этом нет никакого желания. Остаётся только гадать: такое поведение обусловлено приказом Майки или смерть Рана задевает Санзу за живое. Или ему просто не хочется лишний раз размышлять над вещами хоть сколько-то более сложными, чем убийства и наркота.       — Ну да.       — Так а нахрена было будить, спал бы до утра, — если людей вокруг убедить в том, что ты в норме — они перестанут вести себя как полоумные, пытаясь не задевать неудобные для тебя темы. Любому идиоту понятно, что эти темы, на самом деле, неудобны не тебе, а им. И вся эта бравада нужна только для того, чтобы не позволить тебе выбыть из строя слишком надолго. По этой же причине задница Санзу всё ещё ошивается в доме братьев. Он следит, чтобы младший случайно не умер от алкогольной интоксикации или чего-то ещё в этом духе. Хайтани разминает шею, в его возрасте сон в сидячем положении или на земле — непозволительная роскошь.       — У меня планы на этот диван, — Харучиё кивком указывает на гостиничную мебель, — а тащить тебя на ручках на второй этаж я готов только после пятого свидания, — Санзу пару секунд радуется кислому выражению на лице друга, после чего плюхается на помеченную только что территорию.       — Надеюсь, ты не собираешься устраивать ночной марафон по просмотру порно, — дебильные шутки Санзу всё также раздражают. Но, как и прежде, эти перепалки каким-то чудесным образом отвлекают от проблем. Видимо, способность друга раздражать имеет какую-то магическую природу.       — Нет, это уже только после первого свидания, — он отмахивается от Риндо рукой, настраивая на плазменном телевизоре нетфликс, — давай газуй спать уже.       — Теперь я почти уверен, что ты собрался смотреть порно.       — Я, в отличие от тебя, в одной комнате с котом дрочить не стану.       — Будешь телек с улицы смотреть, если не заткнёшься, — понятно, что в планах Харучиё развеять скуку сериалом. Скорее всего, он сидит в этом доме настолько долго, что даже дурь успела надоесть, а это весьма солидный срок. Не дожидаясь, пока друг придумает ответный выпад, Риндо решает задать вопрос, который, по какой-то причине, не даёт покоя:       — Почему он согласился показать могилу? — это явно сбивает Санзу с толку, так что он перестаёт искать нужную серию.       — Э-э, хз. Ну, наверное, Какучё самый добрый? Майки почему-то уверен, что ты вены вскроешь, если увидишь могилу, плюс погребение… Его ж закопали.       Риндо ясно видит, как Харучиё физически не хочет обсуждать эту тему. Видимо, Манджиро строго запретил вспоминать о смерти Рана в присутствии Хайтани-младшего, и это ещё страннее, чем приставить наблюдателя. Похоже, что вся верхушка Бонтена свято верит в то, что Риндо просто не способен самостоятельно справиться с этой утратой. Уёбки. Лучше бы беспокоились о том, как Бонтен переживёт эту потерю.       — Бредни. Плевать могила или урна, один хуй — мертвец, — он прекрасно знает, что у Рана другое мнение на этот счёт. Но пока не считаешь человека мёртвым, можно легко наплевать на его мнение. А Риндо слишком уверен в том, что смерть — процесс обратимый. По крайней мере, в случае его брата.       Санзу только плечами пожимает, ему тоже, скорее всего, плевать, как именно был упокоен дух его приятеля. Мало кого в Бонтене интересует духовная часть жизни. Причём половина из тех, кого она интересует, просто притворяется, чтобы выглядеть в глазах Майки «достойным человеком» или что-то типа того. В конце концов, люди в преступных организациях гибнут пачками, и трупы их едва ли закапывают. Дай бог, если из канавы кого-нибудь выловят.       Первое, чем действительно стоит заняться после этого диалога — проверить бар, если эта проклятая нянька-киллер успела истребить его содержимое (хотя очевидно, что если кто-то этим и занимался, то разве что Риндо), пощады не будет. В итоге на баре Хайтани без удивления обнаруживает пустые полки, новые бутылки стоят в пакетах на полу, у выхода похожего плана пакет, в котором, скорее всего, складирована уже опустошённая тара. Из всего увиденного можно сделать только один вывод — запой. Странно только, что сейчас он не испытывает никаких симптомов похмелья, впрочем, скоро это будет исправлено.       Поскольку Риндо не планирует что-то менять в своей жизни, он зарывается в первый попавшийся пакет и сразу же натыкается на односолодовый виски. Довольный откупоривает бутылку, взглядом пытается найти стакан, но не находит ничего подходящего и прикладывается к горлышку бутылки, делая пару больших глотков, от которых сразу же утыкается носом в собственный рукав, задерживая дыхание на несколько секунд.       Ближайшие пару часов младший Хайтани планирует не вспомнить завтра. И это к лучшему, ведь состояние, в которое он собирается прийти, ничего кроме чувства стыда вызывать не должно. Хотя, если и придётся вспомнить сегодняшний вечер, вряд ли Риндо сможет почувствовать хоть что-то по этому поводу. Он открывает шкаф кухонного гарнитура в попытках таки найти подходящий стакан. В конце концов пить из горла и дальше будет уж слишком кощунственно. Ран такое не одобряет.       Кажется, что в доме уже совсем давно не хозяйствует сам Риндо, поскольку стаканы Рокс, к которым он за время своей жизни привык как к родным, заставлены какой-то непонятной посудой. Он разгребает, по его мнению, ненужный хлам, который преграждает путь к нужной детали, параллельно роняя фужер, тут же со звоном разбивающийся о кафель. Но ему наплевать, он убирать даже это не собирается, у него есть тапочки. Всё же добирается до своего любимца и разворачивается, даже не стараясь обойти осколки, тупо проходится по ним в направлении барной стоки, где компанию ему составит барный стул, пока ещё полные бутылки и тишина, давящая на мозг.       Он мог бы врубить стереосистему, чтобы не слышать собственные мысли, но это бесполезно. Во-первых, потому что никакой шум их не перебьёт, во-вторых, раздражает. А любой раздражитель должен умереть. Харучиё хорошо знает это правило запоя друга, поэтому даже не пытается пошутить про неуклюжесть, из-за которой уже пострадал ни в чём не повинный фужер, а тупо игнорирует любые действия Хайтани, уставившись в плазменный экран. Это правило даже слишком хорошо знакомо Рану, который привык во времена запоя младшего шляться по борделям, конечно, если у Майки нет подходящего задания, чтобы убить скуку.       Да, старший Хайтани терпеть не может скуку и уж точно не станет тупо лежать на диване в своё свободное время. Ран из тех людей, кто искренне планирует отдохнуть когда-нибудь после смерти. И, пожалуй, такая его черта всегда была одной из самых привлекательных для окружающих. Для Риндо, что не удивительно, это одна из тех немногих черт в брате, которые скорее раздражают, чем привлекают. Но в основном это раздражение идёт из того, что Ран слишком привлекает посторонних.       Риндо не ненавидит всех вокруг, просто жизненный опыт показывает, что большинство людей в итоге приносят только проблемы. Ну, или тупо лезут в залупу. Статистически выгодно избегать лишние коммуникации, только вот для Рана всегда было наоборот. Чем больше проблем принесёт новое знакомство, тем веселее ему самому. И он с лёгкостью утянет брата в водоворот очередных разборок, выяснений отношений, или даже войну, которая, в целом, может даже не иметь никакого отношения к братьям Хайтани. Просто потому что знает, что Риндо никогда не оставит его одного. Просто потому что только Риндо он всегда мог доверить собственную жизнь.       Риндо усмехается собственным размышлениям и наливает очередную порцию виски. Он опирается локтями о барную стойку, задумчиво перемешивая жидкость в стакане, уставившись в центр образовавшейся воронки. Делает очередной глоток.       В тот день его разбудил жуткий запах гари и корицы. Одно только это уже вызвало массу вопросов. Риндо спустился на первый этаж, забив на необходимость умыться после долгого сна, он прошёл мимо ванной комнаты прямиком на кухню, которая, несомненно, была источником зловония.       Ран тем временем, не обращая внимания на брата, активно размахивал полотенцем, другой рукой зажимая нос, пытаясь при всех этих условиях что-то сделать с духовой печью, которая, скорее всего, была основным источником проблем. Пока Риндо пытался осознать увиденное и принять какое-то решение, горе-повар принял его раньше брата — набрал в бокал воды из-под крана и залил его прямо в открытую духовку.       Кухня заполнилась уже не дымом, а паром, причём плотным, из-за чего Риндо теперь ещё и не видел ни духовку, ни брата, который уже начал откашливаться из-за попавшего в лёгкие нового оттенка угарного смрада. Кажется, Ран в тот момент смирился с собственной смертью от удушья, потому что выходить из облака не спешил. Его оттуда за руку, как ребёнка, вывел Риндо, параллельно ругаясь себе под нос. И пока Ран пытался надышаться чистым воздухом, он открыл все окна в доме.       Он откупоривает новую бутылку, с гостиной слышатся недовольства по поводу дерьмового сюжета, от чего Риндо хмурится, прежде чем снова заполнить опустошённый стакан и придаться воспоминаниям.       — Какого чёрта ты тут устроил? — Риндо терпеть не может беспорядок, а воцарившийся на кухне хаос выглядит даже хуже, чем просто беспорядок. Он заглядывает в духовку, где наблюдает десяток мокрых угольков, расположившихся на противне.       — Мне было скучно, — Ран всё же вернулся на кухню, где первым делом захлопнул духовку почти перед носом брата, который, выпрямившись, посмотрел на старшего, пытаясь на дне зрачков найти ответ на простой вопрос — какого чёрта от скуки нужно творить херню.       — Ты же не умеешь готовить, в чём проблема найти любое другое занятие и не будить меня с утра пораньше?       — Вообще-то уже час дня, и я не так уж плох в готовке, — он совершенно спокойно, игнорируя бардак, который сам же и развёл, достал турку. — Кофе будешь?       — Буду. Только пожалуйста, на этот раз можно избежать импровизации, — в ответ Ран заливисто рассмеялся.       — Не могу тебе обещать, но постараюсь выполнить твою просьбу.       Риндо, шатаясь, встаёт из-за бара. Ему хватило всего пару часов, чтобы достаточно накидаться. Едва ли этого хватит для того, чтобы заглушить зудящую дыру в грудной клетке, но, по крайней мере, помогает сменить фокус внимания. Он открывает морозильное отделение холодильника, вытаскивает оттуда форму со льдом, после чего возвращается к привычному занятию.       Совсем не понятно в какой момент «готовка» перетекла во что-то совсем другое. Он запомнил тот день только потому, что именно тогда осознал для себя одну простую истину: Риндо никогда не был хозяином собственной жизни. Подтверждением этого тезиса были горячие поцелуи, которые так тщательно без зазрения совести оставлял не его шее Ран. К тому моменту братья уже разговаривали о том, что всё это пора прекращать. Но, кажется, старший Хайтани всегда плевать хотел на каждую их договорённость. Он сильнее придавил Риндо к столешнице кухонного гарнитура в попытке расстегнуть его ширинку. Боже, сколько же непотребств видал этот гарнитур.       Он перехватил руки Рана, заставляя его смотреть на себя. Никогда и ни в чьи глаза Риндо не всматривался так внимательно и так отчаянно. Он не мог, не мог на физическом уровне справиться с этой проблемой самостоятельно. Он нуждался в помощи старшего брата, как беспомощный котёнок, и Ран это знал. Всегда знал, но никогда не придавал особого значения. Для Рана всё, что было между ними, значило совершенно не тоже самое, что и для Риндо.       — В чём дело, Ринни? — то, как легко угадывалось желание в его глазах, заводило с пол оборота, заставляло дышать чаще и сбивало с мысли, которую он пытался донести.       Слова застревали в горле, он совсем не хотел их произносить. Никогда не хотел. Даже разговор, на который он незадолго до этого вывел старшего брата, дался ему слишком тяжело. По разным причинам, но основную он знал наверняка — он просто не хотел прекращать. Единственное, что заставляло его пытаться что-то изменить это болезненное ощущение неправильности этой связи.       Он не мог контролировать собственное вожделение. Он хотел быть отвергнутым, испытывал отвращение к самому себе каждый раз, когда обдумывал то, в каких позах хотел бы взять Рана в их следующие разы. Он ощущал себя осквернителем святыни и всегда знал, что поплатится за всё, что когда-то позволил себе.       Ран легко высвободил свою руку, коснулся пальцами лица Риндо, очерчивая контур скулы. Так изнывающе-невесомо, что Риндо снова схватил его запястье, с силой прижимая пальцы к собственным губам, на несколько секунд прикрывая дрожащие веки. В следующее мгновение он увидел довольную ухмылку Рана, из-за чего хотелось щёлкнуть его по лбу. Он, как и всегда, раздражал собственной уверенностью в том, что в любой ситуации легко склонит перед собой Риндо и заставит делать то, что им обоим иногда так сильно необходимо. Хуже только, что Риндо никогда ещё на собственной памяти не смог оказать хоть какое-то сопротивление.       Риндо первый сорвался на поцелуй, признавая полное поражение, мысленно решив, что разберётся во всём позже, когда угодно, но только не в тот день. И, чёрт возьми, его губы стали только слаще от пережитых ранее мыслей о том, что Риндо не должен к ним прикасаться больше никогда. Он не должен был, но нажал на подбородок Рана, заставляя шире открыть рот, сильнее сплетая языки. Не должен, но притянул его к себе, прижимаясь плотнее. Не должен, но всё равно позволил Рану стянуть с себя джинсы. Не должен, но продолжил касаться нежной кожи на шее, чувствуя, как под подушечками пальцев часто пульсирует вена, выдавая возбуждение Рана.       То, как сильно его вожделел Ран, вышибало последние мысли из головы, оставляя после себя звенящую пустоту и только одно желание, которое он даже осознать не мог, а ощущал подобно какому-то тупорылому животному инстинкту. Он резко развернул брата к себе спиной, меняясь с ним местами и перегибая его через кухонный гарнитур, укладывая голой грудью на холодную, всё ещё испачканную в муке и корице поверхность.       Ран смеялся. Смеялся и наслаждался несдержанностью Риндо, внимал каждому грубому прикосновению младшего. Прогибался под его напором и подавался назад каждый раз, когда Риндо прикасался губами к его коже на шее и плечах. Он наслаждался каждым укусом и каждым равным толчком. Он был рад увидеть на своём теле новый синяк, оставленный по неосторожности. Его радовало всё, что так или иначе выворачивало душу Риндо наизнанку.       Закончить им не позволил инстинкт самосохранения - кто-то из братьев задел турку, в которой не осталось жидкости, и снова запахло потенциальным пожаром. Кофе в тот день пришлось пить в кофейне, а кухня в очередной раз чуть не сгорела, впрочем, это не сильно волновало.       Риндо допивает последнюю, открывает телефон в попытках написать что-то связное помощнице по дому, но выходит, откровенно говоря, хреново. Отбрасывает телефон в сторону, принимая в руки отчёт с того злополучного задания в баре на краю Токио. За этот вечер Риндо успел перечитать его взахлеб несколько раз, но ничего ценного для себя вычитать всё равно не получилось. Ран умер от одной единственной пули, которая пришлась ему точно в лоб. Стрелявший не оставил и шанса, и, по всей видимости, ранее братья с этим человеком не пересекались. Риндо бы вспомнил, если был знаком с ним даже мельком. Из всего отчёта можно было сделать вывод, что Шуджи, возможно, не худший претендент на роль убийцы старшего из братьев.       Риндо отмахивается от этой мысли как от назойливой мухи, не желая принимать суровую реальность и уж тем более копаться в "других" причинах по которым желал смерти Шуджи. Он переводит взгляд в сторону гостиной в поисках Санзу, но и тот уже давно выключил телек и куда-то смылся. Встать не получается, поэтому Риндо просто допивает остатки дорогого пойла и утыкается лбом в столешницу.       Проснуться помогает желание выпить пару литров воды и посторонний шум. Санзу копается в холодильнике и даже что-то мычит себе под нос, вгрызаясь в свой бутерброд. Подняться из-за барной стойки, за которой пришлось провести больше времени, чем планировалось, слишком затруднительно, но Риндо игнорирует факт того, что проспал в скрюченной позе всю ночь и встаёт на трясущиеся ноги.       — Вижу ты бодрячком, — Харучиё, обнаружив, что друг начинает подавать признаки жизни, решает проявить чудеса милосердия, и, не дав Риндо сказать хоть слово в ответ на собственную колкость, передаёт ему прохладную банку пива, что полностью обезоруживает Хайтани.       — Спасибо, — всё, что в состоянии выдавить из себя Риндо.       — Кстати говоря о пиве, — начало ему совсем не нравится, но отрываться от напитка чтобы возразить он не собирается — похмелье сильнее. — Мы сегодня вечером идём к Джиро, так что приходи в себя. В идеале помойся.       — Нахрена? — он сминает жестяную банку и одним движением закидывает её в мусорную корзину.       — Ну, — Санзу искренне не понимает вопроса и отмалчивается пару секунд, — от тебя воняет.       — Дебил бля, нахрена нам к Джиро?       — А-а, мы будем пить пиво и смотреть матч. Ну и чтобы ты не приклеился к барному стулу, а то тенденция нездоровая, — сказал Санзу, блять, Харучиё.       Спорить с ним нет ни сил, ни желания, да и какая может быть разница, в каких обстоятельствах продолжать спиваться. Риндо запивает пиво парой глотков воды из-под крана, параллельно ощущая, как организм перестаёт трястись, а в голову ударяет лёгкое головокружение, свойственное опьянению. Махнув рукой в сторону друга, он направляется в душ. Запой — это прекрасно, но быть свиньёй не самое любимое занятие Риндо.       Хайтани надеется, что друг забудет о своём странном дневном предложении, но к вечеру всё же врывается в спальню, заставляя его чуть ли не взвыть от очередной волны головной боли, которую вызывает любой лишний шум.       — Я пойду с тобой куда угодно, только, пожалуйста, заткнись, а, — он морщится, надавливая пальцами на виски. — У тебя есть обезбол?       — Всегда. Жди внизу, — Харучиё на удивление быстро скрывается из виду, не проронив ни одного лишнего слова.       Тусовка у Джиро уже не кажется сильно сомнительным мероприятием: во-первых, подействовала таблетка от Санзу (возможно, не просто обезболивающее, Риндо не уточнял), во-вторых, тут есть пиво, которое пусть и раздражает своей странной символичностью, но всё ещё радует душу своими хмельными свойствами и вкусом. Кроме того, его не приходится пить в компании сомнительных личностей. Прилив сил, охвативший Хайтани, заставляет его думать о том, что он готов снова умереть, чтобы разобраться со смертью Рана. Осталось только выяснить некоторые аспекты настоящего.       — Я не знал, что вы фанаты баскетбола, — Риндо плюхается на мягкий диван, зацепляя очередную банку пива.       — Вообще-то я не то, чтобы фанат, — Джиро тыкает в экран напротив, на котором ведущий комментирует начало матча полуфинала Шутоку — Ракудзан, — просто сегодня играет мой племянник, вон он, — Риндо пытается проследить за направлением пальца друга.       — Этот странный тип с замотанными пальцами? — Хайтани даже искренне удивляется, пытаясь найти хоть какое-то сходство между дядей и племянником.       — Ага, — где-то сбоку хихикает Санзу.       — Ну со странностями и что, зато играет круто, — Джиро показывает друзьям средний палец, давая понять, что их мнение по поводу своего родственника он знать не хочет.       — Да мне в целом пофиг на его странности, вы просто вообще не похожи, — Риндо пожимает плечами.       — Это ты его в реальной жизни не видел, — тут же подхватывает тему Санзу, заставляя друга сделать кислую мину. — Я его один раз около подъезда Джиро увидел, он стоял с гаечным ключом в руках с максимально высокомерным видом.       Тирада слишком оживлённого Харучиё заставляет Хайтани растеряться. Риндо пытается найти хоть какое-то объяснение у Джиро, но тот лишь уныло молчит и потягивает пиво. Поэтому приходится продолжить слушать слишком радостно рассказывающего историю Санзу.       — Я подхожу, думаю какой-то слишком чсвшный тип для сантехника, так ещё и на рикше с личным водителем. На рикше, блять! А потом выходит Джиро… — его перебивает врач.       — Ой всё, завались, Шинтаро таскает с собой разные рандомные вещи, — но договорить ему не даёт всё тот же слишком громкий и активный Харучиё.       — Не просто вещи, а талисманы, которые приносят удачу, согласно гороскопу, — на этих словах Санзу начинает ржать, под хмурое молчание обоих собеседников. — А наркоман почему-то я.       Они ждут пока Харучиё отсмеётся, просидев какое-то время молча.       — Санзу, ты курнул перед выходом что ли? — первое, что приходит на ум, Риндо озвучивает почти убеждённый в своей правоте, на что в ответ получает непонимающий взгляд друга.       — Нет, он просто идиот, забей, — тут же подхватывает Джиро, пожимая плечами.       — Блин, пиво закончилось, Рин, твоя очередь идти, — воспользовавшись отличным поводом стряхнуть с себя странный диалог о родственниках Джиро, Риндо легко соглашается принести очередную партию банок.       Несмотря на то, что Джиро уже давно сменил квартиру и оставил в прошлом личные утраты, стены его жилища всё равно давят жуткими воспоминаниями. Риндо легко находит кухню, обводит глазами свежий ремонт в стиле минимализма. Почему-то в голову лезет мысль о том, что Мэй бы не оценила такой ремонт. Риндо дёргает плечом, напоминая самому себе о том, что ему во-первых похуй, а во-вторых с женой Джиро он особо не общался. Взгляд останавливается на холодильнике. Точнее на том, что на нём находится. Хайтани подходит ближе. Ошибки быть не может — на холодильнике сидит сраный кот. И ничего хорошего мужчина от этого не ждёт.       Он подходит к холодильнику ближе, Вергилий спрыгивает на пол и садится у ног Хайтани, который открывает дверку. На первой полке он ничего не видит, но взгляд скользит ниже, заставляя шевелиться волосы на затылке. На второй полке какого-то хрена лежит смазка и презервативы, но это не так привлекает внимание, как банка с эмбрионом, стоящая на третьей полке в окружении шприцов, пакетиков с какими-то веществами, ложками и зажигалками. Он всматривается в мёртвое лицо ребёнка, которому не суждено было стать новорождённым.       Хочется захлопнуть дверь и понестись к треклятому Джиро, который, очевидно, совсем не Джиро, а очередной демон, которому опять что-то нужно от Хайтани. Но что-то держит его у этого сраного холодильника. На четвёртой полке разбросаны почки, деньги и пробирки с четвёртой отрицательной кровью. На пятой нет ничего, кроме одного единственного балисонга, испачканного в крови. Дальше валяются обгоревшие деревянные кресты и заваливший на бок канделябр, на котором ещё горят некоторые свечи. Восьмая полка — полуживая вывеска с надписью «Нараку», кое-где совсем не светящая.       Последняя полка встречает Риндо взглядом слишком знакомых стеклянных глаз, которые как будто смотрят прямо в душу Хайтани. Голова матери забальзамирована точно также, как и эмбрион на третьей полке, но, в отличие от несостоявшегося младенца, вызывает рвотный позыв и бурю эмоций, повиновавшись которым Хайтани сбрасывает всё это дерьмо с полок. Летят на пол и разбиваются пробирки, банки, вытекает жидкость от забальзамированных трупов. Летят ко всем чертям и сами полки вместе со своими канделябрами и шприцами. От злости Риндо пинает одну из упавших на пол почек и взглядом уже шарит по кухне в поисках чего-нибудь подходящего для того, чтобы раздолбить и сам холодильник.       Но взгляд цепляется за треклятого кота, который совсем не боится буйного хозяина, напротив поднимается на лапы, потягивается на месте и спокойно топает к холодильнику, ныряя во внутрь. Риндо не в состоянии отвести взгляд от животного, он смотрит ему вслед и понимает, что у холодильника нет внутренней стенки. Мало того, там нет вообще никакой стены. Риндо отчётливо видит проход в другое помещение и без малейших раздумий делает шаг.

***

      Риндо слышит тяжёлый вздох от Коконоя, который крутится на барном стуле в раздолбанном баре и хмурится, покручивая бокал с разбавленным безбожным количеством льда коньяком. В отличии от того самого дня, мужчина не смеётся, хотя чувствует, как усмешка застревает в горле. Сейчас ему не смешно, сейчас от голоса брата со стороны становится тошно.       — Ты руководишь нашим капиталом, — Ран выглядывает из-под барной стойки и под приглушённым светом разглядывает этикету с вином. Это слова самого Риндо, почему-то сейчас он отлично их помнит, будто бы прошло не больше недели. — А значит ты лично должен отбирать кандидатов и кандидаток для столь важного мероприятия.       А затем брат ставит бутылку на стеклянную поверхность и кивает на неё. Риндо просто следит за каждым действием, за его смехом и за пристальным взглядом, которым он оглядывает представших перед ними «лошадок». Следит, запоминает и впитывает в себя, потому что там в настоящем Рана Хайтани больше нет. Из-за смерти ублюдка Ханмы, что никаким образом не имела права хоть как-то влиять на жизнь брата. Кто ж знал, что Шуджи будет достаточно благородным, чтобы оставить Риндо хоть маленькую надежду на выздоровление. Кто ж знал, блять, что вместо него мстить за Такахаси придёт человек, который решит выстрелить Рану в лоб.       — Бред, блять, — Риндо и Коконой говорят синхронно и переглядываются. Хаджиме даже поднимает бокал в благодарность за поддержку. Но Риндо не поддерживает, он как раз больше всех согласен с тем, что именно Коконой должен заниматься проститутками. Как минимум, потому что у него есть адекватный вкус на женщин, которые могут и будут работать.       Хайтани опирается ладонями о барную стойку и смотрит на бутылку. В отражении собственных глаз видно насмешку, хотя внутри всё кипит от паники и растерянности. Именно этот день стал причиной всего, что преследует Риндо последнюю вечность. Поэтому хочется найти здешнего хозяина как можно быстрее и выяснить, что конкретно делать, чтобы не позволить брату попасть в кому этой ночью. А ещё узнать, какого чёрта даже мёртвый Кисаки такой пиздабол.       — Ран, — собственный голос кажется слишком хриплым и тихим, но сквозь какофонию разговоров брат слышит его, ставит перед собой стакан с большим шариком льда и наклоняется ближе, пока наливает какую-то янтарную жидкость. Что это конкретно: палёный коньяк или виски, значения не имеет, точно также, как и звук, раздавшийся на втором этаже.       Снова всё идёт по пизде, снова идёт отсчёт последних минут привычного существования, снова бармен на полу умирает, снова Ран тянется к гарнитуре в ухе, чтобы поговорить с Какучё. Так сильно хочется остановить время. Не попасть в ставшую привычной петлю, а именно остановиться, заземлиться, осмотреть всё вокруг, увидеть в какой конкретно момент Ханма оказался в клубе. Ведь даже с его связями с Такахаси, нельзя отрицать его продуманность и удачу. У него получилось не только проредить ряды Бонтена, избавившись от элитного отряда убийц, но и перевернуть машину с проститутками, обрубив очередной денежный рукав. Не то чтобы это сильно ударило по бюджету, просто сам факт.       Но время не останавливается. Брат щёлкает перед лицом пальцами и тянет за собой на второй этаж, пока Риндо суетливо пытается понять, кто может быть стражем. Вряд ли кто-то из тех, кто был раньше, но остальных из присутствующих Хайтани не помнит ни по имени, ни на лица. Здесь нет заместителей и главных помощников, нет Моччи, нет даже предателя Мадараме. Только безликая масса, потенциальное мясо и старые друзья, которые уже протащили его сгнившую душу по своему кругу. А Коконой даже пытался ему шею сломать. Риндо, кстати, вполне может его понять. За такое игнорирование Хайтани ногти по одному вырвал бы. Хотя в целом можно и ноги.       — Что случилось с тобой за последние полчаса? — Ран подходит к той самой безвкусной VIP-комнате, автоматом отодвигая штору, что по какой-то неясной причине вытягивает из раздумий. Взгляд цепляется за каждое уверенное движение. Если он снова подастся искушению, хуже не будет? С другой стороны, что может быть хуже ЕГО смерти?       — Тобой любуюсь.       — Как романтично. Соизволил влюбиться спустя столько лет? — старший оборачивается, явно намереваясь сказать что-то ещё, но не делает этого. Риндо не видит себя со стороны, не знает, какими глазами смотрит на брата, и его реакция говорит сама за себя. Впервые Ран выглядит таким неуверенным. — Ринни?       — Да, — он сокращает расстояние и тянет к себе, чтобы снова поцеловать. Так же, как и на прошлом кругу: нежно, размеренно и аккуратно, словно от этого действия петля может замкнуться и начаться заново. Не сейчас, блять, пожалуйста. Через пару минут, до начала перестрелки.       Риндо целует ещё раз, вжимая в стену рядом с дверным проёмом. Он знает, что камеры коридора направлены на них, слышит, как в ухе прокашливается Какучё, хотя бы так пытаясь прервать неожиданное шоу. Младший ненавидит устраивать шоу, вытаскивать на публику то, от чего в груди разливается лава. Но опять же, где как не в аду обнажать душу.       — К вам с левой стороны подни…       Риндо не слушает, что ему говорит Хитто. Он как раз отлично знает, с какой лестницы идёт подкрепление, примерное их количество, потому что у него было более, чем достаточно времени на изучение отчёта Нильсона. Он знает всё и в особенности, что нихуя не может с этим сделать сейчас. Внутренняя чуйка или что-то похожее на неё скандирует о том, что бесполезно пытаться выйти на новую концовку. Пока стража нет, придумывать хоть что-то нет никакого смысла.       Риндо не просто не слушает, он выдёргивает гарнитуру у обоих, отбрасывает в сторону, цепляется рукой за чужие волосы на затылке, отодвигает оружие в сторону, чтобы прижаться сильнее и не чувствовать, как в глотку упирается холодный метал. Воздуха и без того не хватает.       — Да, соизволил, — голос, заглушаемый мягкими губами, более хриплый, чем раньше. Это надрывный скулёж, вой отчаяния, потому что не должно всё закончится в этот день. Ран не должен быть мёртв, не должен лежать в безымянной могиле на таком же безымянном холме среди деревьев. Блять, да кто угодно должен быть мёртв, но не Ран. — И что будешь с этим делать?       — Попрошу подумать чуть лучше.       — Я так устал думать, Ран. Думать, бегать, существовать, — поцелуи спускаются по подбородку к шее, пока Риндо не утыкается носом в плечо, глубоко вдыхая только ему свойственный запах.       Нет привычного головокружения или тошноты, что первые пару секунд кажется чем-то ненормальным. Но мысли всё равно кружатся по кругу и сходятся в одной точке: даже если это демон, чёрт, призрак и любая другая сущность, которыми должен кишеть ад, то Риндо не против. За него, в любом случае, хочется цепляться и держаться. Ему хочется верить, даже если это приведёт к погибели. Как же низко Хайтани пал, совсем не заметив этого.       Шум сгущается с двух сторон, будто накрывает волна, но совсем не отвлекает от таких нужных объятий. С той секунды, как Риндо увидел небольшой деревянный крест, хотелось просто уткнуться ему в грудь, дышать и больше никогда ни о чём не думать, лишь бы боль оказалась не такой сильной. Он знал, что рано или поздно кто-то из них умрёт, будет разбухать в море, гнить в тюрьме. А может сгорит в ебаном Воскресенском соборе. Но почему-то это ощущается в разы сложнее, чем казалось изначально. Риндо столько сделал, лишь бы вытащить брата из комы, пробирался по кругам ада вверх, чтобы в итоге прийти к нему на могилу.       — Ты вообще можешь представить, что всё это происходит, потому что у Санзу отказала почка? — младший оставляет ещё больше мелких поцелуев и закрывает глаза, когда слышит знакомый цокот по полу. Хватит прокрастинировать. Пора выбираться отсюда и вытаскивать Рана из могилы в прямом смысле этого слова. Риндо не вернётся туда, где его больше нет.       Взрыв. Коконой снова крутиться на барном стуле и вздыхает.       Риндо поднимается на второй этаж до того, как начинается шум. Вдруг Мадараме всё же где-то здесь. Или любой другой человек, который хоть как-то может быть связан с происходящим. По идее, здесь должны быть некрещённые младенцы или великие личности, не совершившие греха. В Японии каждый третий некрещённый, только вот безгрешным хоть кого-то сложно назвать. Это будет бесконечное путешествие.       Выстрел. А Коконой опять, блять, крутиться.       Давно Хайтани не бродил по кругу в попытках найти хоть что-нибудь полезное. Он идёт в противоположную сторону здания. Снова выстрел. Снова скрип барного стула. Сколько же, на самом деле, здесь было людей, которые просто ждут разрешения Ханмы открыть огонь? У Риндо есть все шансы это выяснить, пока он ищет стража. Как оказалось, эти крысы были даже в туалете.       Мужчина перестаёт считать с того момента, когда, подойдя к чёрному ходу, получает очередную пулю в висок. Это уже не смешно. Как же так им повезло в настоящем, если они пошли по единственному свободному пути? Или это просто проделки здешнего хозяина?       Хайтани хватается за плечо Хаджиме, не позволяя ему сделать очередной круг на ебучем стуле. Голова и без того сходит с ума, тело ломит, ведь, кто бы мог подумать, умирать — это больно, а очередной скрипящий звук доведёт до убийства. Риндо очень сильно не хотелось бы стрелять в друга, ведь понимает, что в любой момент может встретиться с хозяином этого проклятого места. Может ли это быть Такахаси? Легко, только вот нигде в клубе его нет, а выход на улицу автоматически приравнивается к смерти.       — Виски совсем плох? — Риндо забирает стакан из рук Коконоя и делает большой глоток, стараясь хоть немного уменьшить горечь от собственного бессилия.       — Это коньяк.       — Не мне тебе рассказывать, что для таких мест виски и коньяк из одной бочки разливают, — отмахнувшись, мужчина садится на соседний стул, сметая в сторону осколки и тянется за бутылкой в руках брата. Как раз в этот момент белокурая «лошадка» подаёт голос. Удивительно, до этого она не смеялась. Видимо, ей тоже было совсем не смешно.       Риндо наливает себе ещё порцию, а потом ещё и ещё, пока разговор за спиной не сменяется беготнёй наверху. Это уже не трогает. В отличии от круга с матерью Хайтани успел свыкнуться с мыслью, что нужно просто успокоиться и принять свою судьбу. Онко тоже не сразу раскрыла все карты. Ей пришлось горло вскрыть, чтобы она открыла свой рот не только для того, чтобы слизать соль с жирного пуза очередного соупотребителя-жениха.       — Пусть Коко сбегает наверх вместо нас, — Риндо даже голову в сторону не поворачивает, когда от очередного выстрела умирает бармен. Во время одной из петель на мгновение его стало жаль. Но лишь на мгновение, потому что потом стало жаль только патрон, ведь парнишка умрёт в конце вечера при любых раскладах.       — Схуяли? Это вы не дочистили второй этаж, по всей видимости, — Хаджиме отфыркивается и смотрит на Рана, будто бы он сможет заставить брата встать. Его сейчас встать заставит только страж и то спорно. Риндо опрокидывает в себя пятый стакан и обращает своё внимание на грейпфрутовое вино. Кто вообще догадался до такого извращения? — Майки тебе, кстати, голову открутит, если узнает, что ты бухаешь во время зачистки.       — «Если» тут ключевое слово, — бутылка привлекает своим розовым стеклом, которое отсвечивает в приглушённом свете бара. Отличный маркетинг для девочек. И, видимо, для Рана, потому что из всего разнообразия, его взгляд зацепился за неё. — Да и разве я бухаю? Это дегустация.       — Ты оправдываешь алкоголизм дегустацией?       Шум наверху становится только громче, Какучё уже чуть ли не орёт в ухе, так что приходится вновь вытащить гарнитуру. Если после этой петли, круг закончится, будет пиздец, как весело. Но усталость после бесчисленных смертей слишком сильная, чтобы думать об этом. Хотя, возможно, в нём говорит алкоголь. Он протрезвеет при следующей попытке и начнёт с новым энтузиазмом искать повсюду стража.       Коконой фыркает и подталкивает к лестнице молоденького паренька с револьвером в руках. Боже, они, действительно, были настолько уверены в своих силах, что дали кому-то из своих людей только револьвер? Уверенность в какой-то момент должна была выйти боком. Вышла настолько, что Риндо теперь здесь.       Хайтани свистит и снимает с плеча карабин, обменивая его на тот самый револьвер. Пусть хотя бы попытается защитить свою честь и всю их организацию от полного краха. Они окружены, им уже полная пизда. Так что мужчина сделал это по другой причине: револьвером проще открыть бутылку вина. Хайтани простреливает горлышко вместо того, чтобы бороться с пробкой, и наливает вино в свой стакан. Запах отвратительный, зато выглядит неплохо. Прелесть розового вина в том, что им можно любоваться, но на этом его плюсы заканчиваются. Риндо взбалтывает стакан и смотрит в свои глаза в собственном отражении. Ухмылка широкая, кривая и пугающая.       Пугающая, потому что Риндо не ухмыляется.       Хайтани касается своего лица для того, чтобы убедится в том, что не сошёл с ума окончательно. Со стороны он точно выглядит, как схвативший белочку алкаш, но весь кайф в том, что отражение к лицу не прикасается. Громкий, пьяный хохот наполняет пространство, смешиваясь с новой волной выстрелов. А ведь Ран на прошлом кругу почти прямо сказал, кого нужно искать.       Какая ирония: столько раз умереть в поисках самого себя.       Риндо тянется к внутреннему карману. Хера с два он позволит ублюдкам снова прострелить себе голову. Мужчина успевает выпить залпом отвратительное грейпфрутовое вино, когда граната падает на пол с цокотом и взрывается под ногами.       Во время новой петли Риндо безоговорочно следует изначальному сценарию, надеясь, что страж появится в любом стеклянном отражении, но этого не происходит. Кроме ставшей привычной пустоты в глазах, мужчина не видит ничего. Ни на первом этаже, расхаживая взад и вперёд, ни поднявшись на второй этаж.       Возможно, так и продолжалось бы, но среди назревающей бури в виде перестрелки, летающих пуль, разбивающегося стекла и досок от деревянного стола, Хайтани замечает Вергилия, облизывающего лапу возле очередного трупа. С чего он решает, что это именно Вергилий, Риндо не знает. Просто в какой-то момент все чёрные коты в его глазах приобрели конкретно это имя.       Животное проводит лапой по носу, поднимает мордочку, смотря куда-то сквозь, а потом лениво потягивается. Будто под ним нет крови, осколков и использованных гильз. Будто ничего страшного не происходит, и это обычный день в борделе, где какая-нибудь слишком сердобольная шлюха накормит его рыбной консервой. Мужчина ловит это настроение, выходя из-за разбитой баррикады, когда кот всё же реагирует на очередное упавшее тело и уходит.       — Я проверю комнату стаффа, — просто ставит перед фактом, так же как в прошлый раз сделал Ран. — Помоги пацанам, у них явно всё через жопу, раз даже до нас добрались. — И уходит в ту часть клуба, в которую изначально не пошёл, по какой-то причине это не приходило ему в голову. Вероятно, в подсознании он решил, что здесь его тоже застрелят. Риндо нужно перестать доверять своему подсознанию, ничего хорошего оно ему не даёт.       Вергилий двигается вальяжно и расслабленно, иногда поглядывая назад, словно проверяя идёт ли Хайтани за ним. И мужчина идёт, игнорируя дикое желание развернуться и побежать обратно. Особенно сложно сдерживаться, когда к обычным выстрелам добавляются взрывы и насмешливый голос пришедшего Ханмы. Видимо, в тот день до нужной комнаты брат так и не добрался.       Недолгое размышление прерывается довольно громким мяуканьем. Риндо останавливается, наблюдая, как кот поддевает лапой нетронутую пулями дверь и заходит внутрь. Знать, что там, не хочется. Это как забраться в собственную голову: сделать нужно, но проще влить в себя несколько бокалов крепкого алкоголя. Наверное, если бы на кону не стояла жизнь брата, Хайтани решился бы пройти петлю ещё раз: настолько дверь отталкивающая. Ничего из всех предыдущих кругов не было таким… траурным. Хотя она даже не чёрная.       Мужчина открывает дверь ногой, не желая её касаться. Комната «стаффа» — точная копия кабинета Майки из давно заброшенной штаб-квартиры, той самой, где умер Чоджи. Только в его кабинете в углу не стояла огромная, блять, статуя с отрубленной головой в руке. Риндо не видит лица, но точно знает, чья это голова. Он уже видел её на полке холодильника Джиро, как и практически всё, что разбросанно по всему кабинету. Только здесь всё не так структурировано, а в воздухе стоит смесь сигар, пороха и крови. Привычный запах, но сейчас от него тошнит.       Запрыгнув на стол, Вергилий приближается к бокалу с розоватой жидкостью, засовывает внутрь мордочку и принюхивается. Реакция на вино — Хайтани не просто уверен, он знает, что это вино — у кота естественная: он отфыркивается, отстраняется и начинает лапой отталкивать от себя бокал.       — Я думал, ты уже не доберёшься до меня, — неожиданный голос заставляет резко повернутся и схватиться за карабин. Но там только разбитое зеркало, в отражении которого он сам держит в руках не оружие, а довольного Вергилия, поднявшего мордочку, позволяя чесать шею.       — Не нужно было прятаться.       — Я не прятался, ты просто плохо искал, — отражение меняется, кота заменяет карабин, а голос начинает звучать уже со стороны стола, что раздражает так, что руки сжимают автомат сильнее. Демон ловит бокал, не давая ему упасть на пол и разлить вино, когда Вергилий всё же толкает его лапой. Сев в кресло, он вдыхает запах вина, крутит бокал, вдыхает снова и только потом делает глоток. Именно так, как и должна проходить правильная дегустация, о которой Риндо говорил Коконою. Издевается. — У нашего брата всегда были экзотичные пристрастия, да?       — Не припомню третьего ребёнка в семье.       — Ой, да ладно тебе, — Хайтани внимательно наблюдает за каждым действием, держа стража на прицеле. — Опусти пушку, Ринни. Ты же знаешь, что не поможет. Убийство в аду только хуже делает, не заметил?       — Так легче, — не легче. Риндо это знает, но убирать карабин не спешит. Убийство не помогает в аду, но помогает в реальности. И это стало привычкой, от которой мужчина так и не смог отказаться, да и не стремился, если честно.       — Тогда стреляй, — на этих словах Хайтани подходит ближе к столу, направляя прицел на собственное лицо. — Кто я такой, чтобы тебя останавливать?       Выстрел, голова снова начинает болеть, а петля начинается заново. Стоило догадаться, что именно такой будет итог от его решения. Закатив глаза и выругавшись, мужчина хватает коньяк и оставляет карабин на барной стойке. Он делает это не для того, чтобы показать демону, что настроен более позитивно; просто без оружия на плече будет меньше желания выстрелить ещё раз.       — Решился на перемирие?       — Будто бы ты дашь мне выбор, — Риндо ставит бутылку на стол и садится в кресло напротив стража. Этого кресла не было.       — Не дам, — он подталкивает к нему два стакана со льдом. Их тоже не было. — Тебе всё это время выбор никто и не давал.       — К какому решению они приходили перед тем, как отпустить меня?       — Тебе же Санзу сказал, что мы не обязаны отвечать на твои вопросы.       — А ещё он сказал, что на вопрос я получу ответ.       — Только вот этот вопрос ты не ему задавал, верно?       Мгновенное молчание придавливает, ломает к чертям внутренний стержень, который Риндо выстраивал с самого детства, который он укреплял, когда мать чуть не убила Рана, который сейчас так легко рассыпается. Это не больно, это отвратительно и прискорбно. Тишину нарушает только Вергилий, задев горящий канделябр и вновь запрыгнув на стол. Демон позволяет Хайтани разложить по полочкам мысли и подготовится к следующей части разговора, а потом подталкивает свой стакан к краю стола. В отличии от вина, коньяк кот лакает с удовольствием.       Кот ли это вообще?       Он появился в жизни Риндо сразу после возвращения из Воскресенского собора и, чтобы ни произошло, так и не исчез. Периодически появлялся в самих кругах, ходил за ним и, как бы удивительно это не казалось, всегда был островком спокойствия среди бури дерьма. Возможно, это душа пастора, которого Риндо всё же спас из огня. Тогда его реакция на вино странная, они же там кагор пьют. Чем не вино.       — Прекрати, — страж откидывается на спинку кресла и глубоко смеётся. — Тебе нужен был буёк, за который держалось твоё сознание. Ты спас кошку из огня, тебя в ответ начал спасать кот. Поэтому они с Раном не пересекались в, как ты это называл, реальности. Поэтому он разговаривал с ним перед тем, как тебя отпустили со второго круга. Поэтому он привёл тебя сюда. Поэтому он с таким удовольствием хлещет коньяк, а не вино. Тебе ведь оно тоже не зашло.       С одной стороны, всё сказанное — собачий бред. С другой — а что вообще в последнее время не бред? Риндо ловит себя на мысли, что начинает понимать происходящее. Медленно, со скрежетом, но всё же понимать.       — Почему Вергилий?       — Полагаю, потому что Алигьери слишком въелся в твой мозг.       Опять молчание. Хайтани пьёт коньяк размеренными глотками и тянет руку к коту. Животное тут же отстраняется от стакана, мяукает и трётся мордочкой о дрожащие пальцы. Крайне поразительное осознание, одно из немногих за последнее время, которое оказывается вполне приятным. Почти всё время рядом было хоть какое-то существо, не давшее окончательно свихнуться. Дрожь не проходит, но становится меньше, когда пальцы зарываются в чёрную шёрстку. Демон усмехается.       — Исповедь — это ведь заявка на прощение, — и довольно резко подаётся вперёд, потянувшись через стол, чтобы провести пальцем по скуле Риндо. Только сейчас мужчина чувствует влагу под глазом. Он ревёт сейчас? Серьёзно? — В аду прощение достигается через страдания. Скорбь, тошнота, холод. Тебе не стоит считать Кисаки пиздаболом. Ты спросил, что тебе поможет, но не уточнил в чём, — страж, не мигая, смотрит на чужую слезу на пальце, а потом вытирает её о пиджак. — Вот он и рассказал тебе, что делать, чтобы выбраться из ада, дальше ты додумал сам. Он отличный манипулятор и умелец переворачивать чужие слова. Они с Ханмой часто так делают.       Достав пачку сигарет из кармана, Риндо закуривает и усаживает кота себе на колени. Ему нужно заземлиться ещё больше, потому что пазл, складывающийся в голове, душит. Теперь он хотя бы понимает, какой конкретно выбор делали демоны. Возможно, с помощью сигаретного дыма мужчина сможет сам себе объяснить, почему очередная слеза так и норовит сорваться с ресницы.       — Тогда зачем все эти петли, провокации найти другой выход, изменения реальности?       — Как Санзу и сказал: нам в кайф над тобой издеваться. Это тоже своего рода страдания, считай исповедь.       — Убивать Рана было обязательно?       — Брат довольно нарциссичен, — Хайтани чувствует, как от слова «брат», злость сильнее подступает к горлу. Это не их брат, а его. И демон не имеет права так называть Рана, даже если у них одно лицо. Нет, блять. — Не зря он недолюбливает холод.       — Это не отвечает на мой вопрос.       — Ему просто захотелось посмотреть, что ты будешь делать, когда он умрёт, — страж пожимает плечами и тянется за бокалом коньяка. Вергилий следит за движением чужой руки, но, тем не менее, с колен не спрыгивает. — Да и скорбеть здесь намного проще, если есть причина.       Риндо теряется от этих слов, сильнее впиваясь пальцами в собственный бокал. Его бесит всё сказанное, но больше его раздражает бессилие и отсутствие контроля над собственными эмоциями. Даже на могиле брата, мужчина задыхался, страдал и умирал внутри, но так и не заплакал. А здесь слёзы сами собой текут по щекам. И, к сожалению, Хайтани отлично видит, как жалко выглядит со стороны. Собственное лицо напротив тоже всё в слезах, но страж делает это, скорее, в насмешку, нежели от сострадания.       — Мои решения никак не влияли на изменения в реальности?       — Нет.       — И всё, что я выяснил, тоже неправда?       — То, что ты узнал на кругах, правда, — демон делает глоток, морщится и протягивает стакан Риндо, который, не задумываясь, приближает алкоголь к мордочке Вергилия. Хайтани почему-то не удивляет, что кот — алкоголик. — Всё остальное — альтернатива. Эйко действительно могла бы стать хорошим хаккером.       Мужчина допивает свой коньяк, звонко ставит опустевший стакан на стол и проводит ладонью по лицу. Ему не хочется принимать тот факт, что все его старания, все попытки построить адекватную реальность — просто насмешка. Ебучая шутка горстки демонов, которые решили поиздеваться над его душой. Почему?       — За что мне это всё?       — Хочешь сказать, что не заслужил? — страж, кажется, искренне удивляется заданному вопросу. А Риндо знает, что заслужил.       Заслужил страдать в агонии и задыхаться. Заслужил сидеть здесь и скорбеть, пока отчитывает сам себя, как ребёнка. Заслужил бегать по горящему собору в попытках найти выход. Заслужил каждый удар от Коконоя. Заслужил морально гнить. Заслужил головную боль, тошноту и чувствовать запах гнили. Заслужил принимать роды у конченной наркоманки. Заслужил видеть пустой взгляд Джиро. Но разве эти страдания должны происходить сейчас?       — Знаешь, кто в ад спускается? — демон снова усмехается, и Хайтани замирает. Последняя часть пазла состыковывается с остальной картинкой. Та самая часть, о которой мужчина думал, которую упорно отталкивал от себя, в которую хотелось верить также сильно, как и отрицать её возможность.       Мёртвые. В ад спускаются только, блять, мёртвые.       — Кто-то должен был умереть здесь. Мы или брат, не важно. Пока что два Хайтани — перебор, — с этими словами демон несколько раз хлопает по столу, после чего Вергилий с недовольным мяуканьем отстраняется от стакана и спрыгивает с колен Риндо. Будто его уход — точка в разговоре. — Предлагаю тебе выбрать. Отправишь Рана в комнату стаффа — останешься здесь. Придёшь сам — мы заберём его.       Хайтани смотрит, как Хаджиме снова крутится на барном стуле. Каждое его движение ощущается, как отсчёт времени. Выбор без выбора. Риндо ещё несколько лет назад для себя определил, что лучше умрёт сам. И в прошлой альтернативной реальности он лишь ещё больше укоренился в своём решении. Без Рана существовать будет тяжело, невыносимо, бесполезно и пусто. От него останется лишь оболочка. Ни ему, ни Бонтену такое не нужно.       «Лошадка» брыкается, когда к ней подходит Коконой; начинается шум на проклятом втором этаже; Какучё начинает разговаривать с братом; а мужчина молится. Кому конкретно, зачем и о чём — неважно. Говорить о собственной смерти проще, если ты не знаешь, когда это произойдёт. Сейчас Риндо может только принять ситуацию и сделать так, как ему сказал страж. Они с братом поднимаются на второй этаж, Ран же ведёт себя также непринуждённо: шутит про раздвинутые ноги, напоминает про окулиста и целует, пока где-то позади, за тонкой безвкусной шторкой, начинается апокалипсис.       Риндо не против. Риндо целует в ответ, стягивает с себя пиджак, игнорируя сначала едкие замечания, а потом и недовольный бубнёж прямо в губы. Риндо снимает бронежилет, продолжая пропускать мимо ушей всё, что ему говорят. Риндо бронежилет больше не нужен, в отличии от Рана. Боже, блять, если бы не эта конченная самоуверенность, вера в собственное бессмертие, всего этого могло не быть. Если бы Ран надел нормальный броник, вместо его подобия, Риндо бы сейчас так не цеплялся за родные плечи и губы.       Риндо бы не умер. Не умер бы в собственном доме, уткнувшись носом в чужую ладонь, как голодный пёс, на могиле матери, под поездом, на лестнице Воскресенского собора, в ресторане Тайджу, в каком-то зарыганном переулке, в борделе. Риндо бы не умер на могиле Рана, вцепившись в землю. Риндо бы не умер сегодня в богом забытом баре на краю Токио.       Первая пуля прилетает в плечо, разрывает кожу и мышцы, застревает где-то внутри, оставаясь проигнорированной. Как вторая, третья, десятая. Боли нет. Нет даже ощущения, что хоть что-то реально, кроме совместного дыхания и ненависти. К себе, к ситуации, к Богу и дьяволу. Пули летят над головой, врезаются в стены, разбивают зеркало, а потом всё заканчивается, когда за спиной раздаётся недовольное мяуканье.       — Не смей умирать, слышишь? — Хайтани разрывает поцелуй и поправляет бронежилет на чужих плечах. — Я за тобой в Преисподнюю спущусь.       — Как поэтично. Не стоило тебе вчера «Божественную комедию» перечитывать, — а Ран всё ещё непринуждённый.       И апокалипсис начинается заново, как по сценарию, нет ран от пуль, неприятного ощущения крови, стекающей под рубашкой. Будто Вергилий своим мяуканьем время отмотал. Возможно ли это? Блять, Риндо уже ничему не удивится.       — Найди Хаджиме, я пойду ещё раз в комнату стаффа, — Ран перезаряжает автомат и вытаскивает из своего кармана дымовую шашку, вешая её себе на бронежилет. — Будешь выделываться, пристрелю тебя сам. Иди.       Он снова толкает его в спину и всё также быстро исчезает в темноте этажа, а Риндо просто смотрит ему в след и ухмыляется. Идти на плаху не хочется, но будто бы выбора нет и никогда не было. Мужчина возвращается обратно, видит гранату под ногами, чувствует, как сознание плавно уходит, слышит Ханму. Кажется, впервые его голос не раздражает, а даже радует в каком-то смысле. Скорее всего, потому что Хайтани уверен, что Шуджи точно оставит брата в живых.       Тело становится ватным и летит с лестницы вниз. Ничего не меняется, всё происходит точно так, как было в начале марта двадцать второго года. И это смущает, пугает, пока не появляется знакомое головокружение, преследующее его несколько месяцев на втором кругу. Хочется открыть глаза, увидеть вместо темноты знакомое лицо. Но получается только наклониться к прикосновению слишком уж горячих рук к собственной щеке.       — А я ведь говорил, что моё.

***

      — Точно уверен?       — Выбора нет, посмотри правде в глаза.       Какофония происходящего в петле быстро прерывается двумя знакомыми голосами. Ран и Джиро переговариваются о чём-то своём. Хайтани пытается открыть глаза, правда, пытается, но всё, что он может сейчас — вслушиваться в знакомый писк медицинских приборов и дышать.       — Отключай.

Круг 1. Лимб. Перепутье.

Страж: Риндо Хайтани.